Читать книгу "Загадочная аура России. В поисках национальной идеи"

Куркуль

А мои мысли опять возвратились к предвыборной кампании В. В. Путина. Я вспомнил свои рассказы о том, что моя бабушка-хохлушка[3]3
  Я наполовину татарин, наполовину украинец.


[Закрыть] – Мария Леонтьевна Махиня – самым ругательным словом считала слово «куркуль».

Мой дед-хохол – Кирсан Никифорович Махиня – рассказывал, что его отец Никифор решил когда-то до революции 1917 года переехать из Николаевской губернии Украины в Уфимскую губернию России, где бесплатно давали землю. А у Никифора было 11 детей: две дочери и девять сыновей (Фрол, Федот… и мой дед – Кирсан, вернее Хрисанф, по-старорусски). Собрал, короче говоря, мой прадед Никифор всю свою семью, погрузил скарб на телеги и поехал туда, где сейчас находится Челябинская область и… где бесплатно давали землю. Ехали они на лошадях, как рассказывал мой дед, почти два года. Добрались, все-таки, до заветной Уфимской губернии, где и в самом деле, получив землю, распахали целину, посеяли рожь, завели свиней и коров и начали жить в семейном хуторке. Буряк (свеклу), конечно, выращивали, чтобы борщ украинский готовить. Вскоре стали жить достойно. Избы большие срубили, не то что землянки, в которых первую зиму на новом месте провели. Сала и цыбульки было вдоволь. Середняками они были и даже кулаками могли считаться.

Но вскоре пришли коммунисты. Сало и хлеб отобрали. Лошадей угнали. Только буряк остался. Короче говоря, пустили по миру… как и «было положено» в России, где чуть ли не каждая семья испытала такое. Не любили коммунисты тех людей, кто любил землю. Вот и опустел хуторок и крапивой зарос. Змеи завелись там… как положено… как великий Ленин завещал. Разбежалась вся семья: кто обратно на Украину подался, кто куда, а дед мой Кирсан в Уфе остановился и каменщиком начал работать на стройке.

Мои дед и бабушка: Кирсан Никифорович Махиня и Мария Леонтьевна Махиня

И хотя дед Кирсан и бабушка Мария рассказывали мне об этом с горечью, я, еще сопляк тогда, чувствовал, что горе это общее, соболезнованием ко всему российскому народу пропитанное, на долю которого выпал… вообще-то… дьявольский эксперимент, который великий ясновидец Нострадамус описал такими словами: «… в начале двадцатого века на землю Аквилон[4]4
  Россия (франц.).


[Закрыть] спустится сам Антихрист…». Я, сопляк-пионер, пытался, конечно же, что-то осознать тогда, но у меня это не получалось. Не получалось потому, что дети (даже пионеры) живут… вообще-то… чувствами и мечтой, той розовой-розовой мечтой, лучше и светлее которой, конечно же, не бывает на всем белом свете. И им, детям, так трудно поверить в то, что в жизни бывает и плохое… со змеями в крапиве… потому что главной ведущей силой детства является мечта. Таким создал Бог человека, чтобы он, человек-то, хотя бы в детстве поощущал истинное счастье восхождения, компенсируя этим грусть реалий взрослой и пожилой жизни.

Крапива

Но дед Кирсан и бабушка Мария, рассказывая мне… сопляку, конечно же… о жизни, начинали особо негодовать, когда произносили слово «куркуль». О, сколько негодования было в их глазах! Их глаза в этот момент отражали не грусть общенародного коммунистического горя, а личностный протест тому, что на свете есть люди, которые любят только себя и которым начхать на остальных людей.

Дед и бабушка рассказывали, что когда они ехали семейным обозом из Украины в Челябинскую область России, то далеко не везде на ночь можно было остановиться на постоялых дворах. Очень часто приходилось стучаться в первую попавшуюся избу и проситься на ночлег, да еще и попросить лошадей накормить и скарб весь под навес поставить. И люди пускали, просто так пускали, хотя в избу набивалось столько чужих людей, что не то чтобы лечь на пол, но встать-то было некуда. И лошадей во дворе размещали, и скарб в чулан заносили. Печь растапливали, для чужих людей кашу варили, а когда печь прогорала, репку запекали на закуштовку (на десерт). А утром, когда после завтрака постояльцы собирались уезжать, помогали им лошадей запрячь и скарб из чулана вынести, да и счастливого пути желали, стыдливо отказываясь от предложенных за ночлег денег. Так было положено в те давние времена… вернее, так было принято, то есть было нормой поведения.

Кстати говоря, странная и чисто российская привычка создавать вдоль дорог монументы, на которых крупно и красиво написано «Счастливого пути», имеет, возможно, этот самый пра-пра-прадедский корень, когда слово «путник» звучало очень уважительно только на том основании, что страна наша огромная создавалась именно этими путниками. Да и с любовью сделанные беседки вдоль дорог напоминают… до сих пор напоминают… об этом пра-пра-прадедском уважении к путнику. И если Вы, дорогой современный человек, спросите у какого-нибудь главы администрации какого-нибудь захудалого района России или даже у рядового колхозника, поставивших монумент «Счастливого пути!» и построивших уютную беседку вдоль дороги, то они Вам, скорее всего, ответят невнятно «Да так… построили уж», не понимая того, что на них давит память, великая память предков, сделавших то, что мы, современные люди, уже не смогли бы сделать, потому что понятие «куркуль» для нас, канающих под Запад, уже стало нормой поведения, хотя в пра-пра-прадедское время оно было самым ругательным словом.

Монумент вдоль дороги

Беседка вдоль дороги

Мои дед Кирсан и бабушка Мария буквально кипели от негодования, когда вспоминали встречи с куркулями. Ехали они, в общем, всей семьей, во главе с моим прадедом Никифором из Украины в Челябинскую область России, ехали, вообще-то, осваивать новые неплодородные земли, которые, конечно же, хуже, чем в Николаевской области Украины. Ехали по зову какому-то. Не сиделось им на месте. Дорога дальняя манила. Скрипели колеса телеги. Лошадь тянула повозку. Сын Никифора Федот, укрытый мокрым тулупом, больной лежал на телеге. Махорка промокла от дождя. А дождь, этот проклятый холодный октябрьский дождь, порой переходящий в снег, достал своим осенним холодом. Федот стонал в лихорадке. Кирсан шел рядом с телегой и промокшими ногами месил осеннюю грязь. Семена самой лучшей украинской пшеницы подмокли. Темнело. А вскоре кромешная мокрая тьма окутала весь обоз.

И тут из темноты выступили контуры трех домов.

– Хуторок! – закричал Никифор. – Хуторок!

Стали стучаться в ворота. Стучались долго. Федот стонал в телеге. Собака во дворе лаяла, как бешеная. А никто не выходил. А Федот стонал. А Никифор стучал. А дождь со снегом шел…

– Кто такие? – наконец, раздался голос.

– Это мы, – глупо ответил Никифор.

– Кто такие – мы?

– Мы, мы… с Украины едем за Урал, где землю бесплатно дают. Меня Никифором зовут. Откройте ворота, а! Федот, сын мой, болеет. В телеге мокрый лежит.

– А мне какое дело! – возмутился голос за забором. – Я уже вот под дождем, разговаривая с вами, промок. Уезжайте! Уезжайте, я вам говорю, а то ружье достану!

– Ну, как же так? Ну, как же так? Федот… вон…

– Уезжайте, твою мать!

– Пустите переночевать, люди добрые! – у Никифора слезы выступили на глазах. – Федот, вон, сын мой…

– Я сейчас вам покажу!!! – угрожающе сказал голос за забором.

А через некоторое время раздался выстрел в воздух.

Никифор развернул лошадей и поехал… в темноте… туда, не знаю куда. Федот стонал в телеге. Молодая Мария загораживала Федота, чтобы снегом не запорошило. Кирсан шагал в лаптях рядом с телегой. А ночь, эта мокрая холодная ночь только набирала свои обороты, чтобы тянуться так долго, так долго, что более длинных ночей, может быть, и не бывает на всем белом свете. Лишь только одна надежда теплилась, что ночь все равно кончится, а потом наступит утро, такое прекрасное утро, когда ты думаешь, что не день, а вся жизнь начинается заново, та жизнь, когда впереди будут встречаться только добрые люди, только добрые люди, добрее которых, конечно же, не бывает на всем белом свете.

И эти добрые люди, конечно же, встречались, обязательно встречались, потому что добрых людей на свете больше… конечно же, больше. В противном случае не была бы покорена Сибирь… если бы все были куркулями… как сейчас. Обителью добрых людей можно назвать Сибирь.

Я поднял голову и окинул взглядом международный венский аэропорт.

– Какие просторы! Какая площадь пола… чистого теплого пола… на котором столько людей могло бы прекрасно поспать, завернувшись в зипуны! Мечтой путника можно бы назвать такой аэропорт… в сравнении с маленькой избой, куда, стесняя себя, пускали путников добрые люди! – подумал я.

Мысли мои закружились, закружились в каком-то сумбуре прошлого и настоящего и… ни к чему конкретному не привели. Мой взгляд опять упал на неказистого мужичка.

А он, неказистый мужичок-то, встал, взял в руки свою кружку пива, решительно подошел к арабам и, тыкая указательным пальцем другой руки в кружку, стал у них что-то выяснять. Я сразу понял, что он выясняет – «уж не отпили ли они, арабы-то, его пивка, да и по неумению пить разлили его малость… пока он ходил в туалет».

Арабы отрицательно качали головами. А неказистый мужичок тыкал пальцем в кружку. Арабы отрицательно качали головами, а неказистый мужичок все сильнее тыкал пальцем в кружку. В конце концов, он так сильно ткнул пальцем в кружку, что порция пива выплеснулась на стол арабов.

У непьющих арабов глаза остекленели. Эта лужица пива на их столе, столе арабов, чувствовалось, оскорбила их, тем более, что их, арабов-то, обвиняли в том, что они – то ли один из них, то ли все они по очереди – отхлебнули пива из одинокой кружки неказистого мужичка.

Старший араб встал, гневно посмотрел на неказистого мужичка и громко сказал: «Ла-ла-ла-ла», на что неказистый мужичок, продолжая тыкать пальцем в кружку с пивом, ответил: «Та-та-та-та». Перебранка понеслась. Только и слышалось: «Ла-ла-ла», «та-та-та…». Они говорили столь громко, что я даже улавливал обрывки фраз на английском языке, суть которых была, как всегда, такова: «Кто ты такой?», «А ты кто такой?».

У непьющих арабов глаза остекленели

– Кто он, интересно, по нации, этот неказистый мужичок? – подумал я. – Говорит-то он чисто. Чувствуется, что английский его родной язык. А арабы – они все говорят по-английски, но с жутким акцентом. Арабы – это не французы, для которых западло сказать слово на английском языке.

Перебранка продолжалась. В конце концов, старший араб сказал так громко: «Ла-ла-ла-ла», что подбежала официантка – немка такая уютненькая в полосатой юбке. Она, чувствуется, спросила: «Что такое здесь происходит?», на что арабы, чувствуется, ответили: «А вот то-то!», а неказистый мужичок возразил: «Не то, а вот что!»

Перебранка понеслась с новой силой. Только и слышалось: «Ла-ла-ла-ла-ла», «та-та-та-та-та», «ба-ба-ба-ба-ба».

Старший араб встал и громко сказал: – «Ла-ла-ла-ла!»

В конце концов, официантка – немка такая уютненькая в полосатой юбке – потянула неказистого мужичка за руку, дотянула его до его столика и пальцем показала на стул, где он должен был сидеть. Неказистый мужичок сел, не выпуская кружку пива из рук.

Потом он, неказистый мужичок-то, поставил кружку на стол, гневно взглянул на арабов и, как обиженная баба, напоминая рассорившуюся с подругой доярку, отвернул голову в сторону… так сильно отвернул, что сильнее отворота, наверное, не встретить на всем белом свете.

Так и сидел он, отвернувшись, как доярка, этот неказистый мужичок-то.

Арабы тоже, вроде бы, вначале отвернулись. Но молодой араб вдруг тихо хихикнул, что нарушило гнетущую тишину в стане арабов. Арабы разговорились, стали все вместе нагло хихикать и поглядывать в сторону неказистого мужичка.

А он, неказистый мужичок-то, чувствуется, отвернулся от них так сильно, так… насколько позволяла ему его бычья шея.

Молодой араб хихикнул

Заговорили по-русски

А мои мысли опять возвратились к моему прадеду Никифору и к моим дедушке и бабушке по украинской линии. И тут я вспомнил один любопытный случай из моей детской жизни.

Дело происходило, конечно же, в деревне, где я родился. Деревня моя – Серменево – мало чем отличалась от других деревень. Деревня как деревня. Башкирской она была, то есть башкиры там жили. Да и наша семья – татаро-украинская – там жила. Жила как все. Корову держали, овец, кур, гусей, да и козу, которая все время норовила в сад залезть и погрызть все, что в саду растет. Очень сволочной была эта коза.

Моя бабушка-татарка

Моя бабушка-хохлушка

Я в то время был, конечно же, маленьким и любил, как и все дети, прятаться в крапиве на «задах». «Зады» – это то место, где двор переходит в огород и куда выплескивают помои, бросают незаметно мусор… стесняясь при этом… и делают всякие там гадкие вещи, без которых в деревенском хозяйстве отнюдь не обойтись. На «задах» всегда крапива растет, которая скрывает все гадкие человеческие деяния.

И эти самые «зады» всегда почему-то притягивают детей, которые, набравшись ума разума, аккуратно раздвигают крапиву палочкой, заходят в самую ее гущу и, поиздавав звуки «ай-ай», садятся, чтобы именно отсюда – с «задов» – наблюдать за миром. Такая привычка есть у деревенских детей – на мир смотреть с «задов».

Однажды к нам в деревню из города приехала моя бабушка-хохлушка – Мария Леонтьевна Махиня. А в деревне жила другая моя бабушка-татарка – Умгани Ибрагимовна Мавлютова. Обе бабушки, как помню с детства, посмотрели друг на друга слегка конкурентно и словом даже не обмолвились. А дело было в том, что моя бабушка-татарка говорила только по-татарски и считала, что весь мир должен говорить только по-татарски. Даже с башкирами она говорила по-татарски, учитывая, что башкирский и татарский языки понимаемы. В общем, татарской националисткой была моя бабушка.

Другая моя бабушка-хохлушка говорила только по-украински и считала тоже, что весь мир должен говорить только по-украински. В общем, украинской националисткой была моя бабушка.

Моя мама, знавшая украинский и татарский (плюс еще и башкирский) языки, как заведенная переводила… прямо скажем, натянутые… беседы двух моих бабушек-националисток.

И вот однажды я, как и все деревенские дети, пошел поутру на «зады», залез в крапиву и стал оттуда, с «задов», наблюдать за миром. И вдруг из дома появилась моя бабушка-хохлушка и пошла с ведром через «зады» в огород, чтобы молодой картошки накопать для борща. Моя бабушка-татарка, видимо, заметила это и, с каким-то оттенком ревности, пошла следом.

А я сидел в крапиве на «задах» и, как говорится, «сек».

Бабушка-татарка, прихватив по пути вилы, сунула их в руки бабушке-хохлушке, забрав у нее лопату, всем своим видом показывая, что лопатой можно разрезать картошку, а вилами – всего лишь проколоть. Бабушка-хохлушка согласилась и молча взяла вилы. Бабушка-татарка молча показала пальцами на вилы, телепатируя, что вилами копать картошку лучше. Бабушка-хохлушка в ответ протелепатировала, что она это, вообще-то, знает не хуже ее и что в чужом дворе она просто не могла найти вилы, поэтому взяла лопату. Бабушка-татарка стала складывать выкопанную бабушкой-хохлушкой картошку в ведро, всем своим видом показывая, как это надо делать. А бабушка-хохлушка, чувствуется, телепатировала, что она это, вообще-то, и так знает.

Картошка в ведре

И тут им встретилась какая-то неказистая зеленоватая картофелина, которую, вообще-то, можно взять, а можно и выбросить. Бабушка-хохлушка засомневалась. Бабушка-татарка тоже. Бабушка-хохлушка помяла ее в руках и все же положила в ведро. А бабушка-татарка решительно вынула ее из ведра. Бабушка-хохлушка молча положила ее обратно в ведро, всем своим видом показывая, что она – зеленоватая картофелина – годится для борща. Но бабушка-татарка опять вынула ее. Бабушка-хохлушка взяла зеленоватую картофелину в руку… Бабушка-татарка из последних сил телепатировала…

А я сидел в крапиве на «задах», наблюдая за двумя моими бабушками и думал – «что же будет… с этой зеленоватой картофелиной?». И вдруг я увидел, что мои бабушки-националистки – бабушка-хохлушка и бабушка-татарка – заговорили!

Я, уже привыкший к их телепатическому способу общения, вначале даже опешил. Но потом я понял, что они… заговорили по-русски. Плохо, но заговорили по-русски… по поводу зеленоватой картофелины.

А потом, наблюдая за жизнью с «задов», я периодически видел, как мои две бабушки-националистки, укрываясь от людей, периодически садились на крыльцо и говорили между собой… говорили по-русски.

Вспоминая все это, я опять посмотрел на неказистого мужичка. Он сидел натурально, как обиженная баба. Он старался, отвернувшись от арабов, держать максимальный отворот головы от них, чтобы презрительность свою демонстрировать. Но шея, чувствуется, начала затекать от такого поворота головы, да и злость, вызванная предположительным отхлебом пива из его кружки арабами, начала проходить. Неказистый мужичок начал даже иногда посматривать в сторону арабов, осознав, видимо, что арабы не пьют, и вряд ли кто-то из них отхлебнул его пиво. Однажды он даже посмотрел в сторону арабов, своим видом показывая – «А, может, зря я вас обидел?».

А арабы о чем-то живо беседовали между собой. На их лицах не было ни грамма обиды. Они, к тому же, еще и хихикали, а молодой араб даже показал пальцем в сторону неказистого мужичка и даже, вроде как, хотел ему рожицу состроить, но старший араб остановил его.

Неказистый мужичок заметил это, слегка побагровел, а потом отхлебнул пива с таким количеством воздуха, что… арабы поняли, что скоро…

Арабы поняли, что скоро…

Арабы о чем-то живо беседовали между собой

Это «скоро» не заставило себя долго ждать. Неказистый мужичок раздул грудную клетку, сделал конвульсивное движение и, победно посмотрев на арабов, выдал такое в «рыгательном отношении», что более громкого «рыга» никто никогда не слышал в международном венском аэропорту. К тому же он с присвистом выдул остатки «желудочного воздуха» изо рта.

Арабов это возмутило. Молодой араб начал говорить старшему арабу что-то типа того, что ему, неказистому мужичку, надо бы, наверное, дать в морду, но старший араб, видимо, сказал что-то типа того, как «да Бог ему судья». Молодой араб нехотя согласился. Арабы стали возмущенно смотреть в сторону неказистого мужичка.

А он, этот неказистый мужичок, успокоился, сделав «свое дело». Он даже слегка улыбнулся.

Кровь земли

А мои мысли опять возвратились к предвыборной кампании В. В. Путина.

Я вспомнил, как я стоял на трибуне и говорил, что именно В. В. Путин сможет стать тем жестким человеком, который, не боясь «пули олигарха», сожмет в кулак всю оставшуюся часть безбрежной Российской Империи и заставит людей, живущих на одной шестой части земной суши, стать… опять стать… волевыми и целеустремленными, как наши пра-пра-прадеды, которые когда-то… смогли…

Тогда я еще не знал, что из-за высоких цен на нефть будет создан так называемый Стабилизационный Фонд в… Америке, в котором будет умирать то, что подарила русскому народу Земля-матушка, подарила за то, что когда-то русский мужик, вооруженный всего лишь романтикой дальних дорог и принципом «от березы к березе», одарил Землю-матушку своей по-детски чистой Любовью. Тогда я еще не знал, что олигархи, присвоившие себе кровь Земли-матушки в виде нефти и желающие безрадостно попировать перед тем как стать… червями, не будут раздавлены как кровопийцы, а будут продолжать свой дьявольский пир. Тогда я еще не знал, что деньги Стабилизационного Фонда даже не собираются в полной мере использовать для решения главных проблем России, выражаемых словами – «в России две беды – дороги и дураки».

В России две беды – дороги и дураки

А ведь можно было бы построить на эти деньги прекрасные дороги на юг, запад и восток, начинающиеся от столицы нашей Родины – Москвы, чтобы прекрасными дорогами утвердить исконный принцип: «Какой русский не любит быстрой езды?!», который так правомерен для жизни на этой огромной территории, которую… когда-то подарила русскому мужику Матушка-Земля за его… по-детски романтическую душу.

Какой русский не любит быстрой езды?!

А ведь на деньги Стабилизационного Фонда можно поднять Авиапром России, памятуя, что русские самолеты – самые надежные самолеты в мире, и что русский мужик с большим удовольствием садится в родное русское кресло самолета, а русский летчик, вспоминая достойное противостояние с немецкими «Мессершмидтами», будет с уважением смотреть на приборы, на которых все написано по-русски.

В кабине самолета ТУ-154 – самого быстрого пассажирского самолета в мире

А ведь мы, русские, неспроста вечно считаем себя дураками. Это признак того, что мы не зажрались. О, как важно всегда себя чувствовать дураком! Это проявление желания умнеть, умнеть и умнеть, а не чувствовать себя самодовольным… умником. Именно потому, что мы называем себя дураками, у нас, мне кажется, есть будущее. Да и наше русское образование, созданное для борьбы с русской дурью, на мой взгляд, не нужно менять, – оно отличается широтой мышления и безбрежным разнообразием изучаемых предметов, которые направлены лишь на то, чтобы утвердить в русской душе безбрежность познания и убедить зубрящего студента в том, что он – студент Иванов – сущий дурак… Чтобы он, Иванов-то, всегда стремился поумнеть и не ощутил грех всезнайства. А ведь это здорово, иметь такую установку на жизнь! И не надо копировать Запад, который из зависти не хочет признавать наши дипломы! Безбрежность знаний видна в каждом нашем дипломе!

Как я уже писал в одной из своих книг, гималайские йоги говорили мне во время третьей гималайской экспедиции, что над Россией висит розовая аура. Они пояснили, что русские склонны к изобретательству, поскольку умеют слушать интуицию, идущую от самого Бога. И в самом деле, ведь очень многие открытия и изобретения, сделанные в мире, исходят из России, да такие открытия, которые… ни умом не понять, ни пером описать. Мощный напор интуиции сопровождает деятельность русских ученых, хотя мы, русские, так и не умеем претворять эти изобретения в жизнь и делать из них деньги. Почему? Да потому, что… Бог, дарящий идеи через интуицию, не любит денег. Ему, Богу, важнее стремление, порыв горящие глаза, мечтательное желание сделать для людей такое… такое, лучше которого не бывает на свете. Бог мыслит категориями Вечной Жизни, а одна за другой чередующиеся жизни кажутся ему всего лишь увлекательными путешествиями на Землю. Ему, Богу, естественно, ясно как божий день, что такие категории как стремление, полет мысли, любовь, сострадание, мечта и многое тому подобное являются частью жизни Духа, вечного Духа, кочующего из одного тела в другое. Именно поэтому эти простые чувства с детским оттенком являются главными в нашей жизни, поскольку они вечные… я еще раз повторяю – вечные. Вечностью веет от нашей мечты… Великой Вечностью.

Именно потому, что мы называем себя дураками, у нас есть будущее