Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

– В госпитале…

– А вы знаете, что «эта»? – спросил весёлый Иванов, ставший вдруг серьёзным.

Только тут Иннокентий посмотрел, что он держит в руках. Это была даже не газета, он видал газеты, где на вокзале, где у обывателей, где расклеенные на афишных тумбах. Те были большие, разворачивались широко, так что рук не хватало, а это даже не газета, а так, подобие, на плохой бумаге, которая вряд ли годится даже на раскурку, того и гляди развалится, но название солидное – «Правда».

Иннокентий скривил губы и пожал плечами: «Нет!» – и протянул газету Иванову. Тот взял и подал товарищу. Они отошли на обочину и стали шептаться. Иннокентий стоял с кисетом, без бумажки и не знал, чего ему делать. Он видел, как офицеры шепчутся и поглядывают на него.

Хмурый Иванов подозвал.

– Давно на войне?

– Давно…

– Сколько?

– С самого начала…

– Прямо с самого-самого?

– Тринадцатого года при́зыва…

– Ах, даже так? – выдохнул хмурый Иванов.

Веселый Иванов вдруг заметил, что в руках вахмистр мнёт кисет, и сообразил, что лишил его закрутки, полез в карман, извлёк коробку и открыл: «Угощайтесь!»

Иннокентий замялся, не зная, куда деть руки, куда кисет…

– И как вы относитесь к этой войне? – услышал он.

* * *

С поручиком Смолиным Жамин расставался поздно вечером в своей комнате, а встречался каждое утро на плацу.

Сегодня поручик был хмурый, даже суровый, вчера Жамин отыгрался, и Смолин был вынужден согласиться записать на себя долг.

– Ваше высокоблагородие, – обратился к поручику Жамин. – Пришло распоряжение, чтобы сегодня выдвинуться на Двинский рубеж, вот схема. Разрешите исполнять?

– Исполняйте! – выдавил из себя Смолин и двинулся восвояси.

– Слушаю! – в спину ему ответил Жамин и повернулся к строю: – Слушай мою команду!

Краем глаза он видел, как денщик с заплывшим лицом тихо подвёл к Смолину давно усмирённого гунтера и помог взобраться в седло.

«Вместе они пьют, что ли? – подумал он про поручика и его денщика. – А после тот его бьёт или он сам обо что-то треснулся?» Однако думать о такой ерунде было недосуг, и Жамин скомандовал:

– На сборы час! Подхорунжий!

Подхорунжий подбежал.

– Идём походным порядком, всё лишнее в обоз, сухого пайка и фуража на трое суток! Исполняйте! Седлаем через… – Жамин смотрел на часы и высчитывал время, – три четверти часа.

Подхорунжий поедал Жамина глазами.

– Так что дозвольте поинтересоваться, господин прапорщик! – «галантерейно» обратился он.

– Поинтересуйтесь! – в том же тоне ответил Жамин.

Подхорунжий стоял «на носки», во фрунт, с наклоном вперёд, он был родом из самой ближней к Ростову станицы и насквозь пропитался городским духом; строевик был «само то», наистрожайший и ревностный, и городская «пропитка» его только портила, а тем более пригородная. Жамин сначала аж вздрагивал от его «галантерейных» манер, ему всё казалось, что сейчас подхорунжий вместо винтовки с плеча снимет гитару с бантом под колка́ми и запоёт в красной шелковой цыганской подпояске сладким ресторанским голосом, но подхорунжий, напротив, был хрипловат. Когда Жамин понял, что подхорунжий не манерничает, а действительно «пропитался», то стал его немного поддразнивать. После одного случая он мог себе позволить только это.

– Далеко ли пойдём? И када на место надоть?..

– Завтра утром надобно встать на рубеже правого берега реки Западная Двина. Там будет наша дислокация! – Жамин дразнил подхорунжего замысловатыми словами.

– Ага, значица!.. – Подхорунжий почесал плёткой висок, сдвинув папаху набок. – Так что… А скока вёрст, стало быть… до места…

– Дислокации? – подтрунил подхорунжего Жамин.

– Так что… дис… локации!

– Не более сорока, эт ежли без задержек.

– Ага! – Подхорунжий уставился в землю, и Жамин знал, что сейчас подхорунжий думает и высчитывает в уме. Уже так было, когда Жамин сначала всё высчитывал сам, но рядом и одновременно, как оказывалось, считает подхорунжий, и выходило, что у подхорунжего всегда получалось быстрее и точнее. Жамин понял, что когда на самых первых учениях он наблюдал за подхорунжим с одного берега на другой, и ему показалось, что тот сметливый и основательный, то так оно и было. Подхорунжий всегда точно знал, сколько надо овса, сколько можно сэкономить сена, сколько каждый нижний чин должен получить махорки и когда надо перековывать и кого. И глазомер был у подхорунжего как плотницкий уровень – на глазок и без ошибки.

– Так что, ваше благородие, господин прапорщик, три четверти часа у нас на сборы имеется! – сказал подхорунжий и поднял глаза.

– Хорошо! Управляйтесь! Через полчаса я буду здесь.

– А как же господин поручик? Как они-то? Успеют? – Подхорунжий не сходил с места.

– А это, господин подхорунжий, не наша забота…

– А так что…

Жамин уверенно поднял подбородок.

– Так что – так! – сказал он и заложил за спину руки, поигрывая тонким хлыстом.

– Рршите иттить? – Подхорунжий снова поедал Жамина глазами.

– Идите!

Подхорунжий покачнулся, разворачиваясь кругом через левое плечо. Жамин знал, что подхорунжий получил в феврале прошлого года под крепостью Осовец тяжелое ранение, у него осколком оторвало одну ягодицу, и казаки за глаза звали его «Половина». И в седле подхорунжий сидел несколько боком.

Жамин поехал домой.

Он уже был собран и мог не ехать, а послать любого из своих подчинённых забрать всего-то чемодан и кофр, но его тянуло домой. И с Лаумой он попрощался, та наполнилась слезами, но не дала им пролиться. Она ушла сегодня чуть свет, и приходила всего на час. Жамина уже понимал её сын Янис, он познакомился и с револьвером и помогал седлать, прибегая в конюшню. И старушка-хозяйка пригорюнилась, может быть вовсе не из-за денег. Как-то всё это было грустно. Но война не кончилась. А из рижского госпиталя после излечения прибыл в отряд казачий десятник, который в своём кругу рассказал, что в госпитале с середины января работает сестричка, «красивше которой равных нету!». И зовут её Елена Павловна, всеобщая любимица и невеста главного хирурга, да такая невеста, что тот даже перестал по любовницам и домам терпимости шляться и велел всем держать язык за зубами, «бо лишит», он же хирург. Этот рассказ разрезал сердце Фёдора Гавриловича пополам, но таким тонким и острым лезвием, что Фёдор Гаврилович смотрел на живые, трепещущие половинки, а боли не ощущал. Такое лезвие ему подарила Лаума, лезвие её покойного мужа и отца Яниса, которого одного только она и любила, пока не появился в её вдовьей жизни Фёдор Гаврилович, совсем не похожий на её мужа, но такой, о каком она мечтала в девичестве до выданья замуж по воле родителей. Однако стерпелось-слюбилось, а в сыне что она, что муж не чаяли души, на том и была их взаимность. Но судьба-болезнь мужа забрала.

Жамин подъехал к воротам и остановился. «Долгие проводы – горькие слёзы! – с грустью подумал он и тихо повернул Дракона от ворот. – А вещи пускай заберут».

На риге, достроенной под казарму, была суета. Жамин всё видел из-за забора, сидя в седле. Он решался, заехать ему или не стоит. Можно было и заехать, но он знал, что делами там распоряжается подхорунжий и этого достаточно, а если он заедет, если увидит какой-нибудь непорядок, то у него сожмётся кулак. Сожмётся-то сожмётся, да только в ход он их, кулаки, уже никогда не пустит. Как-то он заметил, что после учебной стрельбы один нижний чин нехорошо вычистил пулемёт, потом это повторилось, и он велел предъявить для осмотра винтовки, и у этого нижнего чина и винтовка была с нагаром… Тогда он дал ему в морду и, когда тот поднимался, ещё для острастки врезал хлыстом перед всем строем. Поручик Смолин наблюдал за этим издалека, он вообще к отряду особо не приближался и сразу поворотил коня и со своей свитой удалился. Вечером Смолин за картами всё поглядывал на Жамина, открыто мухлевал с ядовитой ухмылкой, и тут Фёдор Гаврилович каким-то образом почувствовал себя не в своей тарелке. Смолин тогда выиграл двадцать рублей и ушёл, просто встал и ушёл. Свита потянулась за ним, а грум-берейтор оглянулся на Жамина и состроил презрительную мину. Утром Жамин проснулся от причитаний старухи-хозяйки во дворе. Он подошёл к окну и увидел, что та хлопает себя по бёдрам и ходит кругом куста смородины. Ну, ходит и ходит, подумал Жамин, а когда пошёл в конюшню мимо этого куста, то обнаружил, что на кусте были надломлены все ветки. Не отломаны, а именно надломлены и надломленные висят.

И он всё понял.

Фёдор Гаврилович глянул на часы, дал шенкелей, и Дракон пошёл из города, на мост, по мосту через реку и по дороге к гротам. Жамин бросил поводья и не думал о том, куда идёт его Дракон. Уже весна была на пороге, уже не подмораживало даже ночью, и свежая трава пробивалась между серой прошлогодней. Дракон хватал её губами и тихо шёл. Фёдор Гаврилович решил, что время у него всё равно есть, даже если он немного опоздает.

Он соскочил.

Он думал о том, что странное это дело любовь. Он всего как пару часов попрощался с Лаумой, а перед ним шагала назад Елена Павловна, такая, какой он помнил её при последней встрече: она то улыбалась, то смотрела серьёзно, руки держала за спиной, а Фёдор не знал, что сказать, слова кружились в голове, но в предложения не складывались, и тогда он замолкал внутренне и только слышал, как скрипит под его сапогами песок. А за спиной Елены Павловны мелькала Серафима, но Фёдор её вовсе не замечал, она была как тень на дороге.

Дорога огибала скалу…

Фёдор полез в карман за папиросами и стал прикуривать на ходу и увидел за скалой, из-за куста на повороте задок брички и сразу узнал – это была подновленная им бричка Лаумы. Он остановился. Сзади недалеко коротко заржал Дракон. В ответ заржала запряженная в бричку кобыла, и бричка сдала на полшага. Фёдор спрятался за куст, оглянулся и показал Дракону кулак, плюнул в ладонь и погасил папиросу, не почувствовав боли, выглянул – за поворотом дороги за скалой в тёмном гроте стояла Лаума. Рядом с ней была старуха-хозяйка, она держала в руках открытый тулуп, а Лаума наклонялась к воде, зачерпывала ладонями и плескалась на грудь, на живот, она омывалась. Жамин её такой никогда не видел. В его комнате Лаума гасила лампу, раздевалась и ложилась в постель в длинной до пят рубашке. Фёдор стеснялся сказать, что хочет увидеть её всю. Он её всю знал руками, но не видел. Она снимала рубашку уже под одеялом, а одевалась и уходила, когда он спал. А так хотел. Он оглянулся на Дракона, тот смотрел на него. «Во, жеребец!» – подумал он то ли про Дракона, то ли про себя.

Лаума распрямилась и мокрыми пальцами стала зачёсывать волосы, длинные, светлые в серебро, потом она отвернулась. Фёдор смотрел на её молодое, белое, упругое тело.

«Вот она какая! – с тихим восхищением думал он. – Вот…» Он не закончил мысль, и в этот момент старуха-хозяйка накинула Лауме на плечи тулуп.

Фёдор вздохнул и, стараясь не шуршать сапогами по песку, пошёл по траве к Дракону. Дракон, как знал, дождался и рванул с места и через секунду вынес Жамина на мост.

В полуверсте от грота на ближних обломках стены старого замка, построенного ещё тевтонами на высоком холме, стоял поручик Смолин. Он смотрел в бинокль.

«Вот чёрт, сейчас спугнёт… – думал он о Жамине, который на его глазах подкрадывался к гроту, – убирался бы поскорее, такую картинку испортил, подлая тварь!»

Он подал груму бинокль:

– Прити гёрл! Изнт ши?

– Йя! Гуд, какая коро́шь! – осклабился грум.

X

Полк простоял на позиции у Тырульского болота с октября 1915 года по вчерашний день – 26 февраля 1916-го. Вчера пришел приказ на замену, но не простую во второй эшелон, то есть отдохнуть в недалёкий тыл, – на завтра была назначена передислокация.

Офицеры полка настолько присиделись, что не хотелось никуда собираться. Растолканное по щелям, всё нашло свои места на расстоянии вытянутой руки, и вот так взять и сломать, и нарушить заведённый порядок было всё равно что начать переезд после зимы на остывшую за долгие морозы дальнюю дачу.

Здесь, на краю болота, зима, правда, оказалась недолгой, и вообще – была ли? Кроме поручика Гвоздецкого практически все офицеры были из мест с зимой: со снегом, с морозами, метелями и стужей. И когда на душе становилось кисло от серого неба, долгого отсутствия солнца, серых облаков, серого воздуха под облаками и серой земли, травы и серого всего под воздухом; когда люди в полку засыпали, что на ходу, что сидя, в любом положении в любое время суток, а доктор Курашвили рекомендовал жевать горькую хвою мелкорослых курляндских сосен или можжевельника, южанин Гвоздецкий вздыхал и приговаривал: «Температура как у нас, и слякоть такая же, однако же у нас ещё и туманы!» И было непонятно: его радовали туманы, огорчали или были непременной частью климата, без чего климат был неполным, несобранным, незаконченным, как пиво, поданное без солёной баранки или рыбки, как винтовка без патрона, как сам Гвоздецкий без анекдота и интереса к тому, как солдаты обустраивают траншей.

Бывали туманы и здесь, густые, холодные и частые, но, видать, чем-то они Гвоздецкого не устраивали.

В итоге было лень и тянуло на разговоры, невзирая даже на то, что офицеров нет-нет да и отпускали в Ригу.

– Интересно, кто займёт нашу позицию? – вдруг задался вопросом фон Мекк.

– А кто бы ни занял, лишь бы не возвращаться, – ответил Дрок.

– Почему? – поинтересовался фон Мекк.

– А потому что всё заср…

– Ну, ну! – остановил его фон Мекк. – Разве можно выражаться при детях?

Самые молодые офицеры, с пополнением прибывшие в полк, краснели и делали мужественно-равнодушные лица, но ёрзали, потому что их не считали взрослыми, по крайней мере, до тех пор, пока они не переживут первого-второго боя. Правда, как почти не было зимы, так почти не было и боёв.

– А почему вы так думаете, ротмистр? – не унимался фон Мекк.

– Опыт, – отвечал Дрок.

– Откуда? – не унимался фон Мекк.

– Будто вы не знаете! – отговаривался Дрок и собирал эскадронные бумаги для передачи адъютанту полка Щербакову.

– А?.. – снова не унимался фон Мекк.

– А вот так! – Дрок бросил стопку на стол и по-белому уставился на фон Мекка. – Будто вы сами не знаете! Никогда солдат не будет заботиться об окопе, если сам не рыл и не обустраивал его. Всё загадит и будет ждать отвода в тыл. Это есть, уважаемый Василий Карлович, психология стояния на месте, когда ни тебе вперёд, ни тебе назад. Психология временного человека, всё как у Чехова…

Фон Мекк ухмыльнулся:

– Что-то я не припомню у господина Чехова ничего на эту тему…

Но Дрок снова взялся за бумаги. Он с самого Крещения не дотрагивался до вина и ходил по полку и вынюхивал запах спиртного. Дважды учуивал и тогда становился лют, даже замахивался, что вовсе к нему не шло, однако если бы и досталось, то вновь прибывшим нижним чинам. Старый кадр не трогал, но старый кадр и повода не давал, а только ухмылялся. Офицеры к Дроку присматривались, к «Плантагенету», а тот приговаривал: «Куда нижнего чина ни целуй, а всё одно получится, что в ж…!»

– Ну и что с того? – спросил он.

– А то, – фон Мекк был в настроении активности, хотя и вынужденной, – что Антон Павлович писал о «лишнем человеке», то есть о нас с вами в мирное время, ни к чему не приспособленных…

– Вы имеете в виду бывшие дворянские гнёзда?.. – спросил его Дрок.

– Одно слово, что бывшие! Однако «дворянские гнёзда» – это, уважаемый Илья Евгеньевич, у господина Тургенева…

– А не всё ли равно, что Тургенев, что Чехов, всё – бывшие…

– А я предлагаю, господа, – сказал Гвоздецкий, он несколько минут назад вошёл в штабной блиндаж, – оставить нашим vis-a-vis посылочку…

Дроку были не по душе умствования фон Мекка, и он переключился на Гвоздецкого:

– А что это – посылочка?

– А я, когда лежал в лазарете, после Свенцян, разговаривал с одним преображенским поручиком…

– И что он вам такого рассказал? – Фон Мекк тоже переключился на Гвоздецкого, славного тем, что тот всегда рассказывал что-то нетривиальное.

– Они, как сейчас мы, в первый раз окопались ещё год назад, когда стояли под Варшавой целых несколько недель и их четвертый батальон…

– Полковника графа Литке… – раздался из угловой комнаты, дополнительно откопанной для командира полка и телефониста, голос Вяземского.

– Да, Аркадий Иванович, по-моему, тот поручик упоминал эту фамилию…

Вяземский показался в проёме комнаты, опёрся на косяк и стал слушать:

– Продолжайте, Николай Николаевич, любопытно…

Офицеры, находившиеся в блиндаже, уже завершившие свои дела и готовые каждую минуту тронуться в путь, поняли, что их командир тоже завершил дела. Трогаться было назначено в восемь часов вечера.

– Между нашей и германской передовой была нейтральная полоса шагов триста, и каждую ночь с обеих сторон выходила разведка, а на середине этой полосы росло большое дерево…

– Как? Так и росло? И его не посекло и не срубило обстрелами? – спросил Дрок, он сидел за столом и подпёр правую щёку.

– За что купил, Илья Евгеньевич, за то и продаю, значит, не посекло… Если будет позволено, господа, я продолжу…

Все посмотрели сначала на Дрока, потом на Вяземского, тот стоял с ухмылкой.

– Так вот, кто первым добирался до этого дерева, тот считался…

– Царём горы… – Вяземский сказал это тихо, но все услышали.

– Вы слышали эту историю, Аркадий Иванович? – спросил Гвоздецкий.

– Продолжайте, Николай Николаевич, господам офицерам, наверное, интересно!

– Так вот, кто добирался до этого дерева первым, тот занимал господствующую позицию, и если противная сторона слишком приближалась, то раздавался выстрел и тогда опоздавшие застывали там, где их заставало. Но в один прекрасный момент, когда нашим уже надо было передислоцироваться, они прибили, или германец прибил, я уже запамятовал, такой ящичек, и обе стороны стали пересылаться газетами. Наши эти газеты доставили командиру и вычитали, что германцы про них всё знают…

– То есть?! – поинтересовался фон Мекк.

– Знают, Василий Карлович, какого они полка, кто командир, даже кого-то из ротных поздравили с днём рождения…

– И?..

– Наши тоже положили в ящик газетки, из которых явствовало, что наши тоже всё знают о противнике, что за полк, кто командир. – Гвоздецкий замолк и стал прикуривать.

– И это вся история? – поинтересовался Дрок, и все посмотрели на Вяземского, а тот улыбался с видом знающего человека.

– Не совсем, господа, не совсем…

– А что же тогда «совсем»?

– А на следующий день наша разведка нашла в ящичке коньяк, сигары и визитную карточку их командующего батальоном, который до войны был помощником германского военного агента в Санкт-Петербурге.

Гвоздецкий закончил, и все молчали и смотрели на рассказчика.

– Хорошая история, – промолвил Дрок, – а только вы это к чему?

– Да просто! Я, господа, когда вошёл и увидел ваши кислые физиономии, то вспомнилась эта история, и захотелось её рассказать. Вот и всё!

Офицеры смотрели на Гвоздецкого, тот курил.

– Не вздумайте, господа! Нам до выхода осталось, – Вяземский открыл крышку хронометра, – всего лишь шесть часов!

– А кто нам на смену, Аркадий Иванович? – поинтересовался Дрок у Вяземского.

– Пока точно не знаю, сообщили, что к вечеру должны прибыть квартирьеры, тогда узнаем.

– В любом случае – смена!

– Да, Илья Евгеньевич, именно что смена, – сказал Вяземский, секунду постоял, зашёл в комнату и задёрнул полог.

Дрок накинул на плечи шинель, взял коробку с папиросами и вышел из блиндажа. За ним поднялся фон Мекк. Гвоздецкий секунду выждал и тоже вышел. Остальные офицеры смотрели друг на друга.

Дрок, фон Мекк и Гвоздецкий по обитому досками глубокому ходу сообщения дошли до курительной землянки, ямы с вертикальными стенками и пристенком, чтобы можно было сесть, поверху затянутой рогожей, чтобы не демаскировать дымом.

– Что будем делать, господа? Как-то мне не хочется просто так взять и оставить насиженное и обжитое место! – прикуривая, промолвил Дрок сквозь зубы.

– Вы имеете в виду какую-нибудь каверзу? – закурил и фон Мекк тоже.

– Ну, как-то так! – Дрок выпустил густую струю дыма.

– А кому? Нашим или германцу? – поинтересовался Гвоздецкий.

– Да как-то не хочется никого обойти вниманием! Смотрите, ведь такие апартаменты оставляем. – Дрок обвёл землянку рукой. – Только картины не висят…

– И шёлковые обои… – вставил фон Мекк.

– Тогда у меня вопрос, господа! – Гвоздецкий тоже закурил.

– Внимательно слушаем!

– Вы ведь впервые оставляете такое хозяйство, не так ли? До этого… всё в седле и ничего такого оставлять… – Гвоздецкий тоже обвёл рукой землянку, – не приходилось?

– Да, Николай Николаевич, правда ваша!

– Потому и обидно, да?

– Именно!

– Противнику я бы каверз чинить не стал, они быстро разберутся, что произошло, и постараются запугать смену, мало ли, необстрелянный полк встанет, нам от этого никакой пользы не будет, я бы им, напротив, оставил приятный сюрприз…

– Это какой же?

– Ну, например, бутылку коньяку или что-то в этом роде, и, пока они со всем этим будут разбираться, смена тут обживётся… у окопной войны свои законы. Я бы…

Дрок и фон Мекк внимательно смотрели на Гвоздецкого, эта война не имела почти ничего общего с тем, что было прежде.

– И?..

– У меня сохранилась пластина со снимком того летчика, крещенского, помните?

– Ещё бы!

– Он сфотографирован с нами, офицерами полка, поэтому я бы оставил эту пластину и бутылку коньяка, а вот нашим можно было бы придумать что-нибудь смешное.

Дрок и фон Мекк переглянулись, нечто значимое они услышали в словах многоопытного Гвоздецкого.

– А где оставить германцу приятный сюрприз, в каком месте?

– Это очень просто, против второго эскадрона имеется нами отрытый и брошенный окоп, и замечено, что германец иногда там сидит, ночью. Высидеть они там ничего не могут, но перекурить на нейтральной полосе, перевести дух… там я бы всё и оставил, упаковал и положил с запиской сверху, мол…

– А что это вы так заботитесь об том лётчике, сколько он нам суматохи принёс? Спасибо Кудринскому, что захватил его…

– Лётчик, господа, я думаю, тут ни при чём, он просто исполнял приказ, приказ придумал не он, а как минимум начальник дивизии или корпуса, а он даже не убил никого и смелость проявил, помните, какой был низкий туман, а он всё-таки прилетел, поэтому…

– Я согласен! – перебил Гвоздецкого фон Мекк. – А нашим?

– Как вы сказали? – Гвоздецкий обратился к Дроку. – Что сделает смена в наших апартаментах… всё заср…

– Что вы спрашиваете, вы сами всё знаете…

– Ну тогда, господа… – И Гвоздецкий перешел на шепот, шептал минуты две, фон Мекк и Дрок слушали.

– А успеете?

– Придется постараться, пока светло! Пришлите от эскадрона человек по пять…

* * *

Рано утром 28 февраля Четвертаков попрощался с обоими Ивановыми и покинул станцию Шлок.

Он шагал и прикидывал, когда доберётся до расположения. Только сейчас, оставшись на пустой дороге, он вспомнил о письме, полученном в госпитале от отца Василия. Отец Василий много поздравлял с прошедшим Рождеством Христовым и наступающим Крещением Господним: перечислял всех односельчан, от которых передавал сердечные приветы и пожелания ратных подвигов и крепкого здоровья и только одной строчкой в самом конце обмолвился о том, что Марья затяжелела. И ни слова про Авеля. Иннокентий думал об этом, думал или не думал… Когда вспоминал, то думал, но его мыслям о будущем ребенке что-то мешало. Он пытался представить себе жену беременной, однако вместо этого видел её, как тогда в бане, голую и мокрую, и не мог увидеть с животом и понял, что всё же не может ей простить, что побывала под чужим мужиком. Понимал, что нету в том её вины, а только радости её беременность ему не приносила.

– Эх! – вздохнул он, понимая, что не прав, вынул часы, на ходу стал осматриваться, ему надо было пройти на запад пять или шесть вёрст, а потом свернуть направо и долго идти по лесному просёлку в сторону Тырульского болота, и увидел за спиной две точки, кто-то в его сторону бежал ве́рхами. Спереди, Кешка это начал различать, тоже кто-то двигался навстречу, медленно, шагом шли всадники, дорога в этом месте была прямая, и до всадников было около версты.

«Толкотня, прямо как в базарный день, не я один! Ну и бог с ними!» – подумал он и через несколько минут услышал за спиной конский топот. Он сошёл на обочину, чтобы не стоптали, но догнавшие его оказались двумя железнодорожными жандармами, один зашёл конём поперёк и стал теснить к другому, который хороводил своего коня за спиной.

– Вахмистр Жамин будете? – спросил передний.

Это было неожиданно, Иннокентий сначала посмотрел на него, потом обернулся на заднего.

– Ну, – ответил он. – А што надо?

– Обратно надо, ждут вас там, господин вахмистр.

– Хто? – спросил Иннокентий.

– Говорить не велено, вона садитесь к нему…

– А?..

– Говорить не велено, садитесь!

Раз говорить не велено, Четвертаков ухватился за поданную руку и вскочил на круп, и они сразу тронулись.

Иннокентий хотел было удивиться, почему и кто велел ему вернуться, но душа не захотела удивляться, не найдя в таком приказании предмета для удивления, приказали – и приказали. Уже так давно Иннокентий привык ничему не удивляться, что и не помнил, с чего началось. Он только удивлялся, когда не выполнялись его приказы, или выполнялись не так или не в срок, однако то были его приказы, а раздумывать над приказами, которые давались ему, уже отвык, тем более – а чего было не поехать, ежели ещё и везут.

Ехали, и всё нисколько не выдавалось, как что-то необычное, Четвертаков просто глазел по сторонам и увидел, что на дороге от Шлока идёт колонна в их сторону, им навстречу.

«Пополнение? А може, смена? – подумал он и тут же забыл, а вспомнил тогда, когда впереди длинной колонны стал различать двух офицеров, одного в казачьей папахе, а другого в башлыке. – Никак Ивановы!.. Получили, што ли, назначение?!»

Песчаная дорога была узкая, заросшая по обочинам густым подлеском и большими кряжистыми курляндскими соснами, особенно не развернёшься. Иннокентий увидел, что Ивановы распознали, что навстречу им движутся жандармы: хмурый Иванов в папахе шагнул в сторону, и Иннокентий услышал, как он подал команду перестроиться в «колонну по три». Жандармы тоже были один впереди другого, чтобы не ехать чересчур широко. Шагов с тридцати Иннокентий увидел, что веселый Иванов дёрнул за рукав хмурого, это точно оказались они, и они оба посмотрели прямо на него, повернулись друг к другу и стали вытаскивать из карманов коробки с папиросами, спички, прикуривать на ходу и закрываться ладонями от ветра, что-то делать ещё, но так, – и тут Кешка понял, – чтобы не оглядываться на дорогу и делать вид, что мимо них едут всего лишь какие-то люди, даже если жандармы, подумаешь, не́видаль. Кешка-то как раз хотел с ними поздороваться, но они, прикуривая, отворачивались, а только ветра-то и не было! И тут у Кешки потёк по спине пот. Он глянул перед собой, так близко, что даже скосил глаза: перед ним подрагивала спина и прыгали на плечах погоны жандарма.

«От же ж твою мать! – Он поёжился. – А чего это меня жандармы везут?» В этот момент они проезжали над курившими в лицо друг другу Ивановыми, и Кешка увидел, что те прячут глаза, а потом веселый Иванов всё же не выдержал и стрельнул на него, на Кешку.

«Чё-та тут не то!» – понял он и стал ёрзать.

– Сиди, не рыпайся! – бросил ему за спину вёзший его жандарм. – Недалеко уж!

Иннокентия ссадили у вокзала и сразу повели вовнутрь. Завели в кабинет, за столом сидел жандармский ротмистр, он показал Иннокентию газету, тот узнал, это была его газета, которая так и осталась в руках весёлого Иванова.

– Где взял? – спросил ротмистр.

– Чё? – переспросил Иннокентий и получил удар в низ живота. Удар был такой неожиданный и сильный, что Иннокентий обмочился, но понял это, когда очнулся щекою на холодных сырых половых досках, от которых пахло мокрой тряпкой.

– Ты тока вывеску ему не спорть, бей так, чтобы следов не осталося, може, Егория человек имеет! – услышал он над собой голос.

– Поня́л! – ответил другой голос, и Кешку за плечи поставили на ноги и снова ударили в то же место.

Когда Кешка очнулся, он уже сидел на табурете спиной к стенке, а под ногами у него лежала тряпка.

– Откуда взял? – спросил его ротмистр. Он сидел за столом напротив и буравил Четвертакова глазами.

– В госпитале, – ответил Четвертаков. Как ни странно, он почти не чувствовал боли, только понял, что сидит мокрый и что ему страшно.

– Тебе эта мерзость зачем? – спросил ротмистр.

– На раскурку!

– Вы все так говорите, что на раскурку! Читал?

– Нет, – с удивлением ответил Иннокентий и вспомнил, что ему говорил Петрович: мол, сам прочитай и другим показывай. И ещё вспомнил, что листок, то бишь газета, называлась «Правда», раньше он таких названий не слышал.

Ротмистр закурил папиросу и подвинул коробку к Четвертакову. Иннокентий не знал, брать или не брать.

– Давай, давай, вахмистр, закури, тебя же обидели!

Кешка закурил, его пальцы подрагивали, и подумал: «А нельзя было раньше спросить, а потом бить?»

– Кто дал?

– Земляк…

– Откуда?

– Из Иркутска…

– Ты из Иркутска? – Ротмистр стал копаться в бумагах на столе. – То-то я смотрю, фамилия твоя знакомая. Может, ты из Листвянки?

– Так точно, из Листвянки…

– Это твою жену изнасиловали? Как зовут земляка?

Кешкино сердце опустилось, и в глазах на секунду потемнело, а душа как будто наполнилась сырой землёй.

– Не знаю, не спрашивал… Петрович вроде…

– А он откуда знает, что ты из Иркутска?

– Не знаю, видать, кто сказал, когда я был без сознания…

– Когда это было?

– Што?

– Когда он тебе дал?..

– Вчера, когда я уходил из госпиталя…

– Ты её что, правда не читал?

Кешка помотал головой и упёрся в пол.

– Ясно! Всё с вами ясно, гураны забайкальские. На сей раз отпускаю, и держи язык за зубами и больше не делай глупостей. Понял? И не попадайся.

Кешка кивнул.

– Всё! Иди!

Иннокентий встал, между ног было сыро, он вышел, у двери стояли и курили два железнодорожных жандармских вахмистра, те, которые его перехватили по дороге и привезли сюда. Видать, они и били, поскольку имели виноватый вид.

– Ты, служивый, на нас сердца не держи, мы люди подневольные, – сказал один.

– Мы старалися, штоб не больно… – сказал другой. – А бельишко можешь сменить вон там. – Он махнул рукой по коридору. – Тама комнатёха имеется и лохань с водой, ещё тёплая, простирнёшь, а… – он, видимо, хотел сказать «дома», но замялся, – а тама… как-нибудь высохнет, вонять не будет… и вещички твои тама.

Кешка пошёл, куда было показано. В небольшой комнатке с небольшим мутным окошком под самым потолком он нашёл на лавке свой сидор, все свои пожитки, лежащие рядом, как выпотрошенные кишки из дикой свиньи, и отдельно узелок, в котором он хранил награды, завязанный не им.

Через полчаса, в сухом и с сырыми шмотками в сидоре, он шёл по дороге.