Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

– «Руслан и Людмила». – Вяземский вспомнил голову, чудесный рисунок из книжки пушкинской сказки с иллюстрациями волшебника Билибина, которую позапрошлым летом он купил и вместе листал с Жоржиком. Сейчас ему ясно привиделась вся картина того, о чём рассказывает Александр Петрович: бархатная чёрная ночь, на небе серебряная луна, серебряные струи горной речки и глянцевые огромные валуны, над которыми провисает ветхий мост…

– …Я за ним. Перешли по мосту через речку, спустились, а там мой человек уже дожидается со своим проводником, костерок развели, я даже по первости испугался, но потом пригляделся, что они устроились между скалами, и сообразил, что, если я их с того берега не увидал, куда же было увидеть австрийцу, те и вовсе за перевалом…

– Красиво, но опасно, – улыбнулся рассказу товарища Вяземский.

– Опасность оказалась в другом, – возразил Адельберг. – Они наудили рыбы, наварили целое ведро ухи, и запах от каких-то трав, которые они бросили в виде приправы, я потом, после встречи и разговора, чувствовал на обратном пути ещё почти версту. Но это ладно, это всё… приключения… Вы когда отбываете?

– Завтра, ещё надо кое-что доделать в управлении генерал-квартирмейстера…

– А мне уже не сидится…

– Понимаю!

– Да. Мы большую работу провели перед тем, как сюда приехать…

– Могу себе представить…

– Я в полном восторге от главкома…

Вяземский слушал.

– Во-первых, огромное внимание агентурной разведке, без этого никакие планы не составляются, у меня не то что в отпуск, а перечитать полученные бумаги нет времени, и техника, мы начали применять технику…

Вяземскому хотелось задать уточняющий вопрос, но он видел, что Адельбергу и самому хочется всё рассказать.

– Мы стали использовать фотографическую съёмку укреплений с аэропланов, делать это периодически с интервалом в несколько дней, когда погода, конечно, позволяет, делать наложения, представляете, все изменения как на ладони… Но это ладно, мы стали поднимать всю информацию на карту и делать фотоснимки в масштабе и передавать всё это на места, то есть наши командиры полков, вплоть до командиров батальонов точно знают, кто и что у них за линией фронта, какие инженерные сооружения, какие пулемётные гнёзда, где бетонные, где насыпные, сектора обстрела; на каком расстоянии друг от друга расположены линии укреплений, обрабатываем показания пленных, перебежчиков и языков, всё это поднимаем на карту, снова делаем копии и передаём…

– Полная картина, – подхватил Вяземский. Он вспомнил своё почти полугодовое стояние на Тырульском болоте и то, какую информацию он получал от разведки 12-й армии, практически никакую. Конечно, противника против себя им приходилось разведывать самим, и, хорошо, что соседи справа были, по сути, разведчики, партизаны атамана Пунина, с ними можно было обмениваться сведениями, что и происходило, а вот от соседей слева, от VI Сибирского корпуса, ничего не поступало, как будто они этой работы и не вели. Хотя, конечно, было ясно, какие разные уровни: разведка драгунского полка и разведка фронта, нечего сравнивать, и Вяземский с удовольствием слушал своего собеседника. И больше всего его волновало то, что со стороны своего начальства, что командующего Северным фронтом Куропаткина, что командующего 12-й армией Радко-Дмитриева, он не чувствовал, чтобы что-то планировалось, что-то готовилось, чувствовал другое, что его драгуны уже не те, война застряла в одном положении и насквозь пропиталась сыростью в одном окопе. В самом конце февраля его полк был передан в распоряжение 2-й армии Западного фронта, но из-за бардака на транспорте к наступлению они опоздали, и он только слышал об атаке через озеро Нарочь, и прибыли к тому моменту, когда наступление захлебнулось. 5 марта оно началось и превратилось в десятидневное побоище. Корпуса один за другим шли на германскую проволоку, всё сгорало в огне германской крупнокалиберной артиллерии. Русская полевая артиллерия была беспомощной против бетонных сооружений противника, войска увязали в весенней бездонной топи. Полки расстреливались у проволоки и на проволоке. I Сибирский корпус прорвал грудью мощные позиции 21-го германского корпуса, но, не поддержанный, захлебнулся. Небольшой успех был только в группе генерала Балуева, там 8 марта V корпус выбил немцев из их укреплений в Поставах. Бойня длилась до 15 марта и даже 1 апреля, пока, наконец, Ставка не приказала всё прекратить.

Он ел и слушал Адельберга.

– Как только приеду, с Калединым, – уже есть договоренность, – сразу поедем в войска для уточнения диспозиции так, чтобы наши передовые полки могли провести все необходимые инженерные приготовления, чтобы роты и батальоны подкопались к германцу на расстояние не менее двухсот шагов…

У Вяземского от таких приготовлений захватывало дух и брали «завидки».

Они ещё часа два сидели, обедали и разговаривали и чем больше от перспектив оживлялся Александр Петрович, тем больше от непонятности положения портилось настроение у Аркадия Ивановича.

– Я вас понимаю, – сказал Адельберг, – судя по настроению Эверта и Куропаткина, вам придётся поскучать…

Вяземский ничего не ответил, только вздохнул.

– Аркадий Иванович! – обратился к нему Адельберг. – А хотите, я о вас походатайствую о переводе, дадут полк, захватите с собой нескольких офицеров, которые потолковее… Ходатайствовать за весь полк не смогу, вы знаете позицию Алексеева…

Вяземский кивнул, он знал позицию: на лето этого года Алексеев в помощь французам спланировал генеральное наступление Западному фронту Эверта, поддержку наступления Северному фронту Куропаткина и только демонстрационное наступление для Юго-Западного фронта Брусилова. А когда Брусилов вызвался на самостоятельное полноценное наступление, а Эверт и Куропаткин поначалу отказались и только после вынужденно согласились, что наступать будут, Алексеев основу плана сохранил, Брусилову самостоятельно наступать разрешил, но предупредил, что никакой дополнительной помощи ему не будет, ни войсками, ни артиллерией.

– Спасибо, Александр Петрович, думаю, не стоит, да и вряд ли получится, будете только отвлекаться на безделицу, я уж как-нибудь со своими, а там, как говорится, бог не выдаст…

– Свинья не съест… – подхватил Адельберг.

XII

Солнце над Сморгонью светило ярко, и было тихо. Сашка открыл глаза.

Он очнулся на спине, под правой рукой что-то мешало, он посмотрел, его рука согнутым локтем покоилась на чьей-то голове, судя по серой одёжке, убитого немца. Сашка убрал руку и стал приподниматься на локтях. Он лежал поперёк траншеи, а рядом было много других: на спине, ничком, на боку с вывернутыми ногами и руками, у всех были открытые глаза, и все смотрели не мигая и, как Сашке показалось, в одну точку, каждый в свою. Вдруг он почувствовал боль в правой ноге и всё вспомнил.

«Ранили, суки! – Он ещё приподнялся, опёрся спиной о высокую стенку и поднял глаза – солнце наяривало прямо над головой и пекло. – Жарко сегодня…»

Последние две недели лили серые холодные дожди, похожие на осенние, – и всё казалось неправдой. С самого утра прямо в голову пекло солнце – вот это была правда.

Сашка упёрся руками и ещё подтянулся, руки скользили по влажному песку. На дне широкой и глубокой траншеи стояли жёлтые мутные лужи. Правая нога болела.

Немец лежал лицом в луже, ранцем вверх. Сашка стал мысленно ощупывать себя, на нём ничего не было, перед тем как ринуться в атаку, он снял с себя всё, сбросил сидор и скатку, оставил только патронные подсумки и винтовку, ещё у него был бебу́т, который он недавно выменял, а точнее, выпросил у Четвертакова. Но сейчас бебута не было. Ещё была фляжка, ну, конечно, вот она, давит в бок. Были наручные часы. Он посмотрел – под разбитое стекло набился песок, наполовину закрывший циферблат, но, что сейчас уже состоявшееся утро, подсказывало высоко поднявшееся солнце.

Он, когда засвистели свистки взводных, как только замолк артиллерийский огонь, выскочил и со всеми побежал к пробитому в проволочном ограждении проходу. Теперь на дне немецкой траншеи он вспомнил, что дальше, когда запрыгивал на бруствер, ноги начали скользить по песчаному бугру, и, как на салазках, на своих длинных ногах он съехал вниз. Видимо, в этот момент пуля и попала ему в правую ногу выше колена.

Он поднял глаза, было тихо, и даже пели птицы.

Когда начинала реветь и бухать артиллерия, всё равно, что немецкая, что своя, птицы замолкали, а когда перестрелка заканчивалась, они снова пели.

Сашка попробовал согнуть раненую ногу, получилось. В траншею он съехал и поэтому оказался, когда потерял сознание, на спине, а не на животе. Это его спасло. Это он сейчас понял. Если бы пуля ударила в другой какой-нибудь момент, он упал бы лицом в грязь и наверняка бы захлебнулся, как захлебнулся лежащий рядом немец. Сашка посмотрел на него. Нет, немец, скорее всего, был убит, ещё когда только падал – из его спины слева торчало ребро с вырванным куском серого сукна на сахарном обломке кости. Пуля прошила сердце, немец умер, когда падал, а дальше пуля вырвала ребро.

Эта траншея была на нейтральной земле, и, когда поднялись русские, чуть позже из своих траншей поднялись и немцы, и они бежали навстречу друг другу и встретились, перепрыгивая через эту траншею.

Его пуля вонзилась в ногу выше колена, а вышла странно, не сзади, а сбоку. Значит, она попала прямо, ударилась в кость и срикошетила вбок. Если бы она прошла насквозь, он этой раны не почувствовал бы, по крайней мере сразу, и бежал бы или прыгал дальше, но она задела кость, поэтому от боли он потерял сознание. Несколько уроков медицины, полевой хирургии, как её называл доктор Курашвили, он же и дал, поэтому Сашка был сведущий.

Но, главное, что пуля вышла, небольшие расплывы крови на штанах были в двух местах, где пуля вошла, и сбоку, где вышла.

Он ухватил за плечи немца и подтащил ближе. Странно, но немец был в полной амуниции, рядом лежал пикльхельм в новом, незастиранном суконном чехле, воротник куртки был свежий, тоже незастиранный, и ранец новый, он-то и был нужен. Сашка стал расстёгивать ремни. Новые застёжки блестели нигде не поцарапанные, без намёка на ржавчину, он открыл, запустил в ранец руку и стал щупать, надо было в первую очередь нащупать индивидуальный пакет, а может, ещё что-то полезное, не вытаскивая всего наружу, потому что вытащенное свалилось бы в жидкую грязь на дне траншеи, дождей вылилось так много, что песок не успел впитать.

Хотя траншея была уже и не траншея в полном смысле этого слова.

Говорили, что её отрыли русские по северной окраине Сморгони ещё весной, тогда это была передовая, когда в марте попытались наступать и отбили у немца пару сотен шагов. Но залегли там, где их накрыли тяжёлые пулемёты, и стали окапываться. Правильно окопаться не успели, были выбиты контратакой. Заняли немцы, и стали копать дальше, и выкопали больше, и перекинули бруствер на южную русскую сторону. Через несколько суток русские ночью в плотном тумане в самый час совы, около четырёх утра, подползли и стащили их винтовки и атаковали, но, как ни странно, тут же ночью были обстреляны немецкими бомбомётами и их и своих, и тогда все разбежались, одни на север, другие на юг. После, несколько месяцев, по обе стороны все сидели и только перекидывались минами и гранатами и насаждали проволочные заграждения. Это можно было бы считать игрой, если бы между этой траншеей и передовой русских с юга на север не протекала мелкая, но очень неудобная речка, делившая еврейское местечко Сморгонь на запад и восток. Речка называлась О́ксна, и, видать, проживавшие здесь до войны евреи так её любили, что такому плюгавому ручейку дали имя. Русские назвали бы её Переплюйка, а может, и называть бы не стали, канава и канава. У городского кладбища Оксна изгибалась и текла на северо-восток, соединялась с такой же плюгавой Гервя́ткой, образовывала болото и из болота впадала в широкую Вилию, на ближних берегах которой местные евреи так долго и в таком количестве выделывали шкуры на почти десятке заводишек, что гнилая вонь кожевенного производства не выветрилась за почти что год, когда сюда пришли немцы и война.

Так говорили.

Те, кто так говорил, сами доподлинно этого знать не могли, потому что русские пришли после 2 сентября прошлого года, после германского прорыва под Свенцянами, и появившиеся немецкие кавалеристы генерала фон Гарнье велели населявшим Сморгонь евреям убираться.

Сейчас ни от Сморгони, ни от полутора десятков кожевенных заводов не осталось и следа. Только по мусору, валявшемуся между русской и немецкой передовыми линиями, можно было определить, что две стороны сошлись в центре этого городишки, этого местечка. Артиллерия разбила всё в щебень и разгладила, как будто по городку провели ладонью, заравнивая бывшие дома, а сейчас уже только битый кирпич и обгорелые брёвна и доски. Впрочем, брёвен и досок тоже почти не осталось, всё ушло на обустройство блиндажей, траншей и окопов. Поэтому эта траншея была хотя широкая и глубокая, но разбитая и с обваленными стенками.

Сколько раз на ней сходились, столько раз её накрывала или их, или своя окопная артиллерия и превратила в череду воронок. Лишь в некоторых местах сохранились более или менее ровные стенки, тут Сашка и оказался.

Как хорошо, что немец упал мордой вниз, в его ранце всё было сухое и целое и так всего было много. Когда Сашка вытащил один за другим три индивидуальных пакета, он даже подумал, что немец совсем новенький, что ли, только что на фронте?

Было непонятно.

Пальцы скользнули по гладкому – Сашка понял, что он нащупал бутылку. Солдаты германской армии получали винный запас, шнапс, и держали его во фляжках. Сашка вытащил бутылку с залитым сургучом горлышком.

Он удивился.

Хозяйство друг друга солдаты обеих армий знали хорошо. Это были посылки мёртвых живым. Сашка знал, что где лежит и сколько его должно быть. Всё зависело только от того, когда солдат обновил содержимое: германский – ранца, русский – сидора. Немцы выуживали из русских заплечных мешков сало и настоящие крупы, ещё хороши были русские консервы, они были тоже настоящие, табачок был ничего, никогда не было сигар, совершенно никчёмным был чай, это свинское пойло могли пить только русские, причём вёдрами. Сделанные из патронных гильз зажигалки были почти одинаковые, может быть, немецкие чуть более мастеровитые. Русские выбрасывали немецкую жратву сразу, если было хоть немного своей, оставляли галеты, бекон, шнапс и всё, что было из железа, то есть металла: зажигалки, ножи, застёжки от ремней, фляги, котелки – металл у герма́на был добрый. Часы, и для тех и для других, – это обязательно. Ихний кофей был дрянь, и это свинское пойло могли пить только Гансы и Фрицы.

Сашка рассматривал бутылку.

Кровь на ноге запеклась, не текла, но Сашка знал, что стоит ногой пошевелить – и кровь снова может пойти, поэтому он сейчас выбирал всё необходимое, чтобы обработать рану и перевязать. Надо было всё сделать быстро, кто знает, сколько тут ещё придётся торчать. На бутылке он разобрал между другими словами «Ron», то есть «ром», понял он. Это было здорово. Не потому, что хотелось выпить, на самом деле выпить не хотелось, кружилась голова, и подташнивало, но ромом можно было обработать рану. Бутылка была тёмная, почти чёрная, он её поднял и посмотрел на свет – полная.

«Подходяще, – думал Сашка и приноравливался, как её открыть, горлышко было облито сургучом, а внутри, это он знал по опыту, наверняка загнана очень плотная пробка, похожие бутылки были в кабаке, где он служил, у буфетчика. – Однако странно всё это… в атаку со стеклянной бутылкой…» Он разглядывал бутылку, и вдруг ему пришла одна догадка, и он стал разглядывать немца. Догадка оказалась верной – каблуки на сапогах у немца были не стоптанные, новые, острые.

«Надо бы снять, если впору окажутся, пока не окостенел».

Ещё русским нравились германские сапоги, они были с крепкими коваными подошвами. Если попадались новые, то их хватало почти на полгода. У наших были хорошие голенища, а у германца подошва. «Вот бы вместе шили! – шутили одни, да, наверное, и другие. – Русско-германскому сапогу сносу бы не было!» Правда, с каждым годом войны сапоги и тех и других становились хуже.

«Прямо с эшелона, что ли?» – следующая догадка пришла в голову, и он стал всматриваться в других немцев, их рядом валялось персон пять, и на всех было всё новое.

«Точно, прямо с эшелона!» – понял он и ещё понял, что как бы то ни было, а размер он сможет подобрать из пяти-то пар: што твой магазин, только «прикащика» не хватает!

«И чё, так не справимся?»

Он увидел, что у его немца из-за голенища что-то торчит: «Нож, засапожный, вот здоровско, щас я им бутылку-то и открою». Он повернул немца боком, и в это время с германской стороны тукнуло, и с холодным пугающим свистом стала налетать мина.

«Ничё! Раз свистит, значит, не моя…» – успокаивая себя, подумал он, но опять-таки по высоте звука определил, что не моя-то не моя, а вот в землю воткнётся близко. Он натащил немца, как одеяло, на себя, и в этот момент мина упала внутри траншеи шагах в семи от того места, где он лежал. Он вовремя натащил на себя убитого, потому что почувствовал, как тело того дёрнулось, земля дрогнула от близкого разрыва, полетела жидкая грязь, вздрогнул и немец.

«Попали, што ли? Во дают! – ухмыльнулся он, но стало страшно. – А если б я им не прикрылся… А, немец? Как тебя, Фриц или Ганс? Спаситель ты мой!»

Немец, ясное дело, промолчал, и Сашка закрыл ему глаза. Отёр с руки песок о серые немецкие штаны и услышал ещё несколько: тук – тук – тук. Прилетели ещё мины, ударились внутри траншеи, но уже не только справа, но и слева, забросали всё мокрым песком, грязью и глиной с бруствера.

«Если ща наши не ответят, – подумал Сашка, – значит, герма́н пойдёт в атаку, тогда мне или крышка, или плен…»

Через секунду послышалось ворчание с юго-востока, выстрелили очередью русские трёхдюймовки, и через несколько секунд на германской стороне взорвалось.

«Ударили! Значит, немчура пока што посидит!»

* * *

– Ночью будем менять… Первый и третий на отдых, пятый и шестой на позицию. Потери? – спросил Вяземский и посмотрел на Щербакова.

– Аркадий Иванович, разрешите сейчас на позицию, пока светло, а когда вернусь, я уже буду всё знать и рапортички составлю мигом… и схему обновлю. Разрешите?

Вяземский смотрел на полкового адъютанта. Сколько раз он буквально за ремень, за хлястик шинели, за взмокшую от жаркого лета гимнастёрку, можно сказать за адъютантский аксельбант удерживал Щербакова от «хо́жения на супостата», а тот всё рвался, как камень из пращи.

– Слово даю, Аркадий Иванович, только туда и обратно…

«А тогда зачем, если только туда и обратно? – усмехнулся про себя командир полка. – Глянуть, что ли… одним глазком?»

– Хорошо, туда и обратно, – разрешил Вяземский. – И прихватите с собой Василия Карловича, тут командующий батареей из тяжелого дивизиона со своими разведчиками и связистами, прошу знакомиться…

Из темноты блиндажа вышел на свет юный подпоручик с Георгием IV степени.

– …просит помочь ему определиться с наблюдательными постами, скажите фон Мекку, пусть поможет, я ему сейчас напишу кое-какие мои соображения, – сказал Вяземский, опустил глаза к бумаге, но всё же коротко глянул на адъютанта, тот после того, как кивнул гостю, повесил нос.

«То-то, – ухмыльнулся Аркадий Иванович про Щербакова. – Кого хотел обмануть?»

В Щербакове не было ничего такого, что мешало бы пустить его в дело. Но порядок есть порядок, будет случай, получи эскадрон и «руби их в песи, круши в хузары». Однако на сегодняшний день ни один из офицеров пополнения на его роль не годился, так Щербаков соответствовал задачам полкового адъютанта – исполнителен, аккуратен, точен, вежлив, воспитан, отлично рисует схемы и пишет документы печатными буквами. Ростом невысок, крепок, здоров, блондин «три волны», с начала кампании ни одной простуды, прекрасный стрелок и удивительно со всеми на равных, и все к нему, как к равному.

«Пусть при штабе побудет!» – уже успокоенно подумал Вяземский и стал рассматривать схему, начерченную, кстати, блестяще, чем тот постоянно и занимался, Щербаковым. Перед участком, где находились четыре эскадрона 22-го драгунского Воскресенского полка, равно как перед соседями справа и слева, практически по всей линии фронта, между нашими и немецкими передовыми траншеями, только с нашей стороны, протекала Оксна. Это было хорошо, если обороняться – немцам надо было, прежде чем достичь наших позиций, перебраться через эту переплюйку. Переплюйка переплюйкой, но сколько уже солдат, вроде как играючись, положил там противник. Всего-то три-четыре шага шириной, твёрдое песчаное дно, но вот же, одним махом не перепрыгнешь. Русские её очень любили, если, опять-таки, обороняться. А вот наступать, тогда уже им приходилось преодолевать и задерживаться на рубеже, пока не перейдут. Было время, когда Оксна почти пересохла, но последние дожди её снова наполнили и сделали настоящей преградой. Следующей преградой была старая траншея, которую до сего дня не взяли ни немцы, ни наши.

Вяземский смотрел схему, на ней были условно обозначены сосед справа – 253-й Перекопский и сосед слева – 254-й Николаевский полки 64-й дивизии генерала Александра Ефимовича Жданко и противник. Противник окопался в трёхстах шагах от заброшенной, а точнее, никем не взятой траншеи – таким образом, до противника было приблизительно от шестисот до тысячи шагов: и так по всей линии фронта, через весь городок Сморгонь по его западной и северной окраинам. На правом фланге фронт упирался в Вилию, на левом шёл вдоль шоссе на деревню Крево.

Щербаков покинул командирский блиндаж вместе с артиллерийским подпоручиком. Подпоручика ждали три его связиста и три разведчика, на всех висели катушки с проводами и коробки с панорамами, дальномерами и телефонными аппаратами. Солдаты внутри хода сообщения, покряхтывая, поднялись с завалинки, плюнули на цигарки, погасили и затоптали каблуками в песок. Эскадронный блиндаж фон Мекка был вторым от Сморгони, и Щербаков возглавил команду.

Дорога через Залесье в Сморгонь на передовую разрезала лес прямой чертой с юго-востока на северо-запад, справа лес примыкал к Вилии, слева был просто бесконечным белорусским лесом, от Сотворения мира росшим на серо-желтом доисторическом морском песке и болотах. До войны просто просёлок, сейчас это был канал-тоннель, выкопанный на глубину до полутора саженей и шириной в две пароконные навстречу друг другу артиллерийские запряжки. Сверху тоннель, дорога из тыла русских войск на передовую в бывший еврейский городок Сморгонь, был замаскирован накатом из брёвен и набросанным поверху лапником, поэтому курить при перемещении было слишком опасно – демаскировало, – и не рисковали.

Щербаков правил еврейскими дрожками, рядом водил по сторонам удивлёнными глазами подпоручик. Щербаков всё, что было кругом, видел уже с апреля месяца и напевал себе под нос, тайно поглядывая на Георгия на гимнастёрке подпоручика:

– Не стоят, а храпят кони вороные, не ржавеют, а горят сабельки кривые…

– Что поёте, поручик?

Артиллерийский подпоручик был нахал, как ни есть только вчера побрившийся первый раз в жизни и то вафельным полотенцем, это было видно, и ещё было слышно, потому что Щербаков напевал известнейший во всей русской императорской армии гимн гвардии Александрийских чёрных гусар.

– А вы что кончили, подпоручик? – не ответив на глупый вопрос, миролюбиво спросил Щербаков и снова стрельнул глазами на Георгиевский крест.

– Математический факультет Казанского университета…

– Математик, значит…

– Точно так, Николай Николаевич…

– Оно и видно, Макар Макарыч, это гимн…

– А вспомнил, Николай Николаич, чёрных гусар…

– Именно, именно…

– А что это за тоннель такой?

– Это?.. – Щербаков оглядел высокие стены. – Это, Макар Макарыч, можно сказать, дорога жизни…

Дорогу жизни оборонявшие Сморгонь русские войска прокопали в течение почти что года от тыловой базы и до самой передовой. Навстречу Щербакову и подпоручику спереди и следом сзади двумя непрерывными потоками, хотя и с приличными интервалами двигались пароконные телеги с солдатами, санитарные двуколки, еврейские таратайки, офицерские брички, артиллерийские парки и горячие полевые кухни. Ехали молча, ничего не дымило, и никто не курил.

– А откуда здесь весь этот транспорт?

– Местный, можно сказать…

– А эти дрожки?

– И эти… свезли, откуда смогли…

Эти дрожки нашли драгуны на берегу Вилии рядом с огромной воронкой от шального германского «чемодана». Один из просёлков упирался в речной заливчик с широкой поляной, окружённой низким подлеском. Дрожки опрокинуло набок, целые, только дно было выломано взрывом и осколками, а чуть дальше лежали почерневшие трупы, по одежде: мужчины и женщины. Драгуны дрожки поставили на колёса и отдали полковым кузнецам, а трупы тут же в воронке и похоронили, потому что городское кладбище находилось на нейтральной полосе, на северной окраине Сморгони, не просить же германца дать возможность похоронить чету местных евреев. Отец Илларион по своей охоте поискал по соседним полкам евреев-солдат, не нашёл, осенил себя крестным знамением – прислуживал отцу Иллариону церковником кузнец Петриков, – окропил воронку с выправленными драгунами стенками святой водой и, когда останки засыпали, прочитал поминальную молитву. Поп из пехотного полка спросил, зачем он это делает, а отец Илларион ответил: «Бог един, батюшка, а грех я отмолю».

На дороге Щербакова уже ждал фон Мекк, и рядом поручик Гвоздецкий. За ними прислонились к стенке бокового хода сообщений трое полковых связистов, тоже с коробками и катушками. За дрожками Щербакова следовала полупорожняя телега, в ней сидели связисты-артиллеристы, туда же уселись ожидавшие. К ним пересел артиллерийский подпоручик, а фон Мекк занял его место рядом со Щербаковым.

– Слышали новость?

– Какую?

– Дрок предпринял вылазку, туда же напросился Клешня, и не вернулся.

– Это как так? – Щербаков повернулся к фон Мекку.

– Вот так!

Щербаков слушал фон Мекка.

– Дрок послал разведку боем. Четвертаков и весь первый взвод пошёл, немцы тоже выдвинулись и оказались от ничейной траншеи на равном расстоянии, шагах в двадцати…

Щербаков слушал.

– …После проволоки кто-то стал подниматься, уже, скорее всего, никто не вспомнит кто…

– Уж не Клешня ли?!

– Мог и Клешня, Николай Николаевич!

– Вернётся, спросим…

– Думаете?

Офицеры замолчали, и некоторое время ехали молча. С их лицами и золотыми погонами сквозь накат и ветки маскировки сверху лучиками ярче, тоньше заигрывало июньское солнышко.

– Короче говоря, в траншее все оказались одновременно, и там Четвертаков и командир отделения, этот, как его…

– Доброконь…

– Он самый, положили человек то ли шесть, то ли семь.

22-й драгунский Воскресенский полк стоял в лесу, на правой обочине дороги от Залесья в Сморгонь. Вдоль левой обочины шла железная дорога в Молодечно, тоже замаскированная, а правая обочина была лесом между дорогой и дальним берегом Вилии. Тут и дальше на юго-восток окопался весь тыл обороняющих Сморгонь русских войск.

– А откуда известно?

– Что?

– Про Клешню.

– Дрок с двумя ранеными прислал короткую рапортичку…

– Кто раненые?

– Четвертаков и Доброконь…

– А остальные?

– Все целы, только исчез Клешня!

– А вы уверены, что он исчез, а не…

– Сдался в плен? Нет, уверен, он давеча перед денщиками хвастал, что сделает такое, что «получит Егория»…

– Во даёт!

– Даёт-то даёт, да только Аркадий Иванович за Сашку-то по головке не погладит…

– Известное дело, Клешня ведь, по слухам, прошлый год в Москве чуть ли не спас ему жизнь…

– Что-то в этом роде… Надо будет слазить в этот траншей, дальше-то куда он мог деться? – Фон Мекк прикрылся ладонью от игравших прямо в глаза лучиков солнца.

– Если живой…

– Или немцы не утащили…

– Типун вам на язык!

– Вот-те здрасьте-нате! А я-то тут при чём?

Не доходя полутора-двух километров до Сморгони, тоннель начинал расходиться, растекаться, как русло большой реки, на ходы сообщений, которые, в свою очередь, вели на передовую, и общий поток людей и грузов разделялся по мелким ручейкам этих ходов сообщений дальше. Первый и третий эскадроны Дрока и Рейнгардта стояли на передовой уже с начала недели, второй и четвёртый сидели во второй линии, пятый и шестой отдыхали в Залесье. Пятому и шестому сегодня в ночь менять Дрока и Рейнгардта, а фон Мекк и четвертый пока оставались на месте.

Вяземский с соседями-пехотинцами выработали план, как занять ту траншею, которая застряла ничейной на нейтральной полосе. Уже всё продумали и подготовили, в том числе с артиллеристами, но пошли дожди, вздулась Переплюйка-Оксна, и планы были отложены. С инициативой пришёл Курашвили, он в обозе II разряда среди «дедо́в» нашёл пару ревматиков, и те «доклада́ли» ему о своём здоровье, мол, ломит кости, значит, быть дождю, перестаёт – быть вёдру. Вчера Курашвили угостил разведённым спиртом ревматиков-предсказателей, и те назначили вёдро. Вяземский созвонился с тяжёлым дивизионом, дивизионом полевой артиллерии, и сегодня Дрок должен был провести разведку боем. Разведка не удалась, германцы хорошо пристрелялись по этой траншее из миномётов и бомбомётов. Но от дальней разведки с аэростатов и от артиллеристов были получены сведения, что немец затевает недоброе, вроде бы газовую атаку. Сведения подтвердились из 19-й воздухоплавательной роты: наблюдатели с привязного аэростата доложили, что видели немцев, что те с грузовиков перетаскивали в окопы не то баллоны, не то снаряды. О том же докладывали и артиллерийские корректировщики, они обстреляли германские позиции, и в одном месте после взрыва поднялось мутное облако, и германские солдаты разбежались. Всё сходилось на том, что германец таки готовит газовую атаку. Такого поворота ожидали, нанесли на бруствер сырого хворосту и раздали нижним чинам и всему наличному составу новые маски. Но задумка была другая – выбить немца из его передовых позиций, поэтому в полк к Вяземскому прислали корректировщика от тяжёлого артдивизиона. Про корректировщика было сказано, что подпоручик героический, что месяца два назад он, будучи наблюдателем на змейковом аэростате, застрелил из револьвера немецкого лётчика, пожелавшего его убить.

* * *

Когда всё затихло, Сашка отвалил от себя немца и вытащил у него из-за голенища отличный ножик с не очень длинным лезвием и очень удобной рукояткой из настоящей козьей ножки с настоящим копытцем. Обил сургуч, пробка сидела крепко, вынуть её без штопора было никак. Сашка стал вырезать пробку из горлышка, а потом просто продавил и задумался. На нём была его собственная фляжка с водой, выливать было жалко, на немце тоже была фляжка, Сашка дотянулся, разрезал ремень, и фляжка оказалась в руках, в ней булькал шнапс. Выливать воду из своей фляжки очень не хотелось, потому что потом её, воду, было неоткуда взять, и Сашка стал оглядываться. Однако бутылка была открыта, дело было сделано, из горлышка пахло хорошим спиртным, но Сашка знал, что если выпить, то потом захочется пить, значит, надо будет свою воду тратить… «Чёрт с ним, – решил он. – Выпью, когда спасусь! Если останется!» Он поднялся на здоровой ноге, спустил штаны и исподнее, налил в ладонь рому и стал вытирать вокруг раны на входе и на выходе. Стало так больно, что на мгновение помутилось сознание, и он еле устоял на одной ноге. Потом он крепко сжал зубы и полил ромом саму рану и на входе и на выходе. Думая о боли, даже зажмурился, но было уже не так больно. Перевязал, посмотрел на свет – в бутылке рому почти не уменьшилось, он не заметил расхода. Он так и стоял с забинтованной ногой, со спущенными штанами, держа открытую бутылку в одной руке и балансируя другой, и что-то услышал, что, пока не понял. Он застыл.