Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

– Уже почти закончил, правда, ещё одно дело наклёвывается…

– Господа, – обратился к гостям Вяземский, – может быть, спустимся в ресторан? А то я только сегодня с дороги, и у меня шаром покати…

– Не стоит беспокоиться, Аркадий Иванович, как говорится, «омниа мэа мэкум порто»! – высказался Адельберг и обратился к Пекку: – Доставайте, Андрей, что у вас там, вы ведь наш рижский хозяин!

Капитан улыбнулся, промолвил: «Не совсем я, конечно!..», поставил на стол толстенный портфель и начал доставать…

По 12-й армии Вяземский слышал о капитане, встречаться не встречался, но фамилия была знакомая.

– Аркадий Иванович, мы долго у вас не засидимся, – стал говорить Адельберг, – завтра мне на позиции, между прочим, ваши бывшие, на болото. А через несколько минут, если вы не против, к нам присоединится ещё один коллега из контрразведки! Кстати, полагаю, что после нашей с вами последней встречи у вас ко мне должно быть много вопросов, всего рассказать не смогу просто за неимением времени, но оставлю вам для увлекательного чтения на ночь записку, посмотрите на досуге. – И он протянул Вяземскому сложенную вчетверо бумагу. – В целом могу сказать, что у нас пока успех… наступаем… данные здесь… не все сведённые, но в основном соответствуют.

И тут Вяземский понял, что под улыбкой Адельберга он действительно разглядел если не грусть или печаль, то, по крайней мере, заботу.

– Закусим, господа, – Адельберг обратился к капитану, – я голодный как чёрт, Андрей, денщиков нет, приступайте…

В гостинице, где поселился Вяземский, в номерах оказалась приличная посуда, и капитан Пекк стал наливать в гранёные романовские стаканы. На столе уже лежали развёрнутые из промасленной бумаги мясные закуски, много какой-то травы, изумрудно-зелёной и тёмно-фиолетовой, от которой хорошо, свежо пахло, куски печёного мяса, завёрнутый в мокрую в молоке марлю толстый блин, оказавшийся сыром, варёные крутые яйца…

– А это армянский хлеб, называется лаваш, он всегда такой плоский, – пояснил Пекк и стал разворачивать хлеб, тонкие лепёшки, больше похожие на пергамент…

– Закуска от нашего друга, который вот-вот должен подойти, это всё армянское…

– Не только закуска, Александр Петрович, а водка? – Пекк разлил по стаканам странную жидкость, желтоватого цвета, никак не похожую на водку, и светлее, чем коньяк.

– Это армянская туто́вая водка, господа…

На пороге стоял высокий статный ротмистр в золотых погонах, английском френче с накладными карманами, в красно-коричневых новейших ремнях и с Георгием IV степени.

Адельберг представил:

– Ротмистр Анташев, контрразведка шестой армии.

Вяземский встал, они поздоровались, и на правах хозяина Аркадий Иванович пригласил гостя за стол.

Адельберг обратился к Вяземскому:

– Первое слово предоставим гостю?

– Прошу! – предложил Аркадий Иванович.

– Моя настоящая фамилия, господа, Анташьянц, наша семья православная. Моего деда дедушка нашего Государя поверстал в российское дворянство. А вы, русские, переделали нас из эриваньских армян, для простоты, как я понимаю, в Анташевых, а это бакинские армяне. – Анташев обращался ко всем, но смотрел преимущественно на Аркадия Ивановича. – И если позволите, господа, я хочу произнести первый тост за мою ногу!

Вяземский от такого неожиданного предложения посмотрел на гостей, но гости старались не смотреть на него, держали напряжёнными лица, а в глазах играли черти.

«А-а, сюрприз!» – понял Аркадий Иванович и решил подыграть, насупил брови и сделал вид, что всё воспринимает серьёзно.

– У нас на Кавказе есть тост за «мою ногу, которая впервые пересекла порог этого дома»… – Анташев говорил на чистом русском языке без акцента, но акцент был в уверенности, без сомнения кавказской, и чувственном напоре, необычном для трезвых русских офицеров. – За мою ногу, впервые переступившую порог этого дома, – Анташев смотрел на Аркадия Ивановича, – может быть, в данном случае и временного, как я понимаю! Но пусть на моей ноге в ваш дом, в ваш, Аркадий Иванович, большой дом, дом вашей жизни, придёт счастье, удача, в данном случае военная, долгая жизнь и счастье ваших близких, и будь проклята эта война и все будущие!

– Ну и конечно, за государя императора и победу русского оружия? – спросил с улыбкой Адельберг.

– Хо, господа! По-русски, это будет «Да!». Вортэх лав мард, мэръ кэнац! За хороших людей и меня с вами! Перевода, я думаю, не требуется!

– Вы уже и без того перевели… – произнёс Адельберг.

– Ну что ж, господа, выпьем, и за порог и за победу… – подытожил Вяземский. – И за ногу уважаемого ротмистра!

Он ничего не знал в жизни лучше, чем когда русские офицеры начинали пить, уже невмоготу хотелось и закусить, уже всё на столе пахло и выглядело аппетитно в крайней степени.

Стакан был налит наполовину, Вяземский выпил и понял, что выпитое очень крепкое, он задержал дыхание, чтобы не задохнуться, но почувствовал, что армянская водка сама пошла по горлу и при этом благоухала то ли цветами, то ли фруктами, было очень приятно. Анташев на вилке подал ему сыр, Аркадий Иванович подхватил, закусил и тут же понял, что страшно голоден, и ещё почувствовал, что ему стыдно перед угощавшим его только что полковником Стрельцовым, но разложенная на столе еда была такая привлекательная, что, если бы сейчас здесь оказался Илья Иванович, он бы простил, да и сам бы соблазнился наверняка.

Офицеры закусывали, хвалили…

– Нам эта операция, по десантированию, нужна вот так, – неожиданно сказал Адельберг и в подтверждение своих слов провёл ребром ладони по горлу, все замолчали. – Нельзя допустить, чтобы германцы перебрасывали резервы на наш участок, их надо задерживать на всём фронте, чтобы они оставались на местах, а тут такая информация…

– Какая? – спросил Вяземский и положил вилку на тарелку, хотя он уже, буквально с первых слов Александра Петровича, начал догадываться, о чём тот. И снова подумал, что никакая улыбка не может скрыть заботы.

– Аркадий Иванович, – обратился Адельберг к Вяземскому. – Вы знаете офицеров двадцатого драгунского Финляндского полка?

– Да, конечно, командира полка, командиров эскадронов… если не поменялись…

– Можете что-то сказать?

– Обычные офицеры, а что такое?

Адельберг и оба офицера контрразведки молчали и до еды не дотрагивались.

– Наверное, это не моё дело, – продолжал Адельберг, – я с другого фронта, но от того, что происходит здесь, почти напрямую зависит успех Юго-Западного… любые силы не бесконечны… и натиск тоже. Если немцы будут безболезненно для себя снимать части и перебрасывать их к нам, то… вы понимаете, господа. – Он обвёл всех взглядом.

– Поясните, Александр Петрович, при чём тут финляндцы?

Пояснил Пекк:

– Все местные вокруг расквартирования финляндцев в Майоренгофе, тут в пригороде Риги, уже обсуждают будущий десант.

«Вот о чём говорил Бредов!» – прояснилось в голове у Вяземского.

– Мы ещё только планируем операцию по десанту, а об этом уже говорят, почти что в открытую, лавочники, чуть ли не извозчики в Риге, наверняка слухи уже достигли германских ушей…

– А если так, разве противник не подготовится?..

– …и ещё сколько зря прольётся крови?..

Сказанное про кровь так сходилось с тем, о чём полтора часа назад говорил полковник Стрельцов, что Вяземский почувствовал сильную тревогу и разочарование: надо возвращаться в полк, надо срочно заканчивать все дела и возвращаться.

Аркадий Иванович ехал в купе один, никто не мешал, он вспоминал командировку и Ригу, и на душе было беспокойно.

Радовало только воспоминание о том, как позавчера в воскресенье, 26 июня, он пошёл в рижский кафедральный Христорождественский собор помолиться в храме. Пошёл с одной целью – именно помолиться в храме, не у походного алтаря батюшки Иллариона под открытым небом, под тучами, подпёртыми воздухом, а под крышей, которая покоилась бы на построенных человеком стенах. Помолиться так, чтобы молитву от уст не отрывало ветра́ми и не носило по позициям, что своих, что чужих. Помолиться сугубо, утонуть в сумерках храма, на всю глубину души, как в детстве, когда мама шептала молитву одними губами, испытующе смотрела в глаза, и губами надо было повторять. И хорошо бы, в храме было пусто, но получилось по-другому.

Было воскресенье, и происходило венчание.

– Венчается раба Божия Елена рабу Божию Петру… – раздавалось под сводами.

Христорождественский кафедральный собор, построенный в византийском стиле, чем-то напоминал Вяземскому Военно-морской собор в Кронштадте, только, как показалось Аркадию Ивановичу, был более величественный.

Войдя, Аркадий Иванович ощутил умиротворение. Он стал ходить, искать себе место – в любом храме есть такое, которое подходит только для тебя. Человек, зашедший в храм, в котором ещё не был, – приехал ли он в новый для себя город или в своём городе зашёл куда-то впервые, – начинал медленно ходить внутри, а потом вдруг где-нибудь останавливался, и спроси его, почему именно здесь, человек не смог бы ответить, но об этом и не спрашивают и, слава тебе господи!

Вяземский остановился около свадьбы. Ходил, ходил и остановился около свадьбы и стал глазеть. Это было точно как в мирное время – глазеть на свадьбу, стоять и глазеть, потому что для чего тогда ещё свадьба, если не глазеть? На что глазеть нельзя, происходит после, это же ясно. Правда, что-то ему мешало, полному ощущению мира и покоя, как раньше, но что? Вяземский пошевелил рукой, ага, как же, вот китель, он стоял не в цивильном пальто, а в кителе цвета хаки, он посмотрел на манжету с военными пуговицами. Но нет, это ерунда, он так родился, в кителе, в шинели, только что не в фуражке и сапогах, все его предки и он сам всю жизнь так прожил – во всём военном. Значит, мешало что-то другое, и он стал незаметно, медленно, одними глазами осматриваться, но ничего не находил. Он посмотрел на священников, на батюшку, и батюшка был как батюшка, и другие ему в согласие. Вяземский осматривался с одного на другое, и вдруг до него дошло: свадьба… гости… подружки невесты – все сёстры милосердия, а дружки жениха – братья милосердия и военные чиновники медицинского ведомства, военные врачи. Когда он это понял, то обрадовался и успокоился – его мирные предчувствия нашли твёрдую почву в виде, несмотря ни на что, – военной реальности.

В это время жениха и невесту повели кругом аналоя. Жених глядел прямо. Как все мужчины на этом венчании, он был в форме военного врача. Вяземский любовался женихом и невестой и вдруг удивился, у жениха на лице было пенсне, в котором, как показалось Аркадию Ивановичу, не было стёкол, потом жених повернулся, и его пенсне блеснуло. «Понял, – обрадовался Аркадий Иванович. – Пенсне-то пенсне, да только стёкла простые!» Он заулыбался и попытался представить жениха без пенсне, и представил: «Да! В пенсне ему гораздо лучше, солиднее, потому что и бородёнка у него жидковатая!» И тут же глянул на невесту и больше не мог отвести от неё глаз, а в голове прозвучало только что сказанное священником: «Венчается раба Божия Елена…»

– Елена, – прошептал он, – Елена Прекрасная.

Он-то прошептал, но в храме было так тихо, что слышно, как, обходя аналой, подшаркивает жених, небось сапоги велики, шуршит платье невесты… и его шёпот. Ему даже показалось, что на его шёпот, на него самого зашикали, но вокруг не было ни одной бабки, подружки невесты все были молодые. А невеста красавица. Он стал смотреть на неё, она была в белом платье, а вместо фаты на её прекрасной головке была надета сестринская накидка с красным крестиком на лбу. И от этого крестика мир, который здесь в этом храме на этой свадьбе, сейчас, вдруг образовался в душе полковника, разбился бы вдребезги, если бы не неземная, просто ангельская красота невесты, она же сестра милосердия, она же Елена Прекрасная, она же просто Елена.

Это была военная свадьба.

Невеста была вся в белом, но в памяти Аркадия Ивановича она сохранилась как что-то розовое: оттенявшие синие глаза розовые щёчки, а потому розовое платье, розовая накидка с чуть более тёмным, чем розовый, крестиком на лбу.

У обычных невест, не военных, крестов на лбу не бывает.

Он наблюдал минут двадцать, красота Елены была такова, что он не запомнил больше никаких лиц.

А у самого выхода услышал рассуждения двоих:

– Прекрасной красавице, красавице от природы, извините, батенька, за тавтологию, достался прекрасный хирург, хирург от Бога! – рассуждал один.

– Гармония, мой друг! – рассудил другой.

«А зачем красавице, тем более прекрасной, – хирург?» – была мгновенная мысль Аркадия Ивановича, но он тут же понял, что просто сошлось в жизни что-то хорошее одно и что-то хорошее другое.

Когда он вышел из собора, повернулся перекреститься, перекрестился и снова повернулся, то безо всякой ошибки увидел метрах в двадцати Жамина. Он не мог ошибиться, Жамин стоял за кустами сирени, и была видна одна его голова в тонной офицерской фуражке. Аркадий Иванович даже растерялся, но дорога от храма была единственная, она вела мимо Жамина, и пройти можно было только по ней, и он пошёл. В свою очередь, Жамин увидел штаб-офицера, но он смотрел на двери храма с таким напряжением, что сделал всё, что нужно по уставу: встал по стойке «смирно» и козырнул, однако Вяземского, судя по тому, как молниеносно глянул и отвёл взгляд, не узнал, не разглядел.

«Глазеть! – Аркадий Иванович сидел и глазел в окно. – Глазеть!»

Поезд с полного хода начал притормаживать, и тут Аркадий Иванович вспомнил о записке, которую ему дал Адельберг, бросился искать по карманам и вытащил из нагрудного. «Успею до станции», – подумал он.

«Сводка о пленных и трофеях в полосе наступления ЮЗФ:

23-го мая. Плен. 13 000 чел. Трофеи: 15 орудий и 30 пулемётов.

24-го мая. Плен: до 480 офицеров и более 25 000 ниж. чин. Захвачено 27 орудий и более 50 пулемётов.

25-го мая. Пленных – офицеров до 900 чел. и ниж. чин. более 40 000 чел. Захвачено 77 орудий, 134 пулемёта, 49 бомбомётов и другое военное имущество.

26-го мая. Взято в плен: 58 офицеров и 11 000 нижн. чинов, общим числом на 26-е мая: почти 1000 оф. и более 51 000 н. ч.

27-го мая. Взято 185 офицеров и 13 700 н. ч. Итог составляет 1143 офицера и более 64 700 чел. ниж. чин.

28-го мая. Во вчерашних боях вновь взято в плен – 97 офицеров и около 5500 чел. и 11 орудий. Всего взято в плен: офицеров 1240, около 71 000 ниж. чин. и захвачено 94 орудия, 167 пулемётов и 53 бомбомёта.

29-го мая. Взято в плен 1 генерал, 409 офицеров, 35 100 ниж. чин., 30 орудий, 13 пулемётов и 5 бомбомётов. Общее количество пленных за операцию пока 1 генерал, 1649 оф., свыше 106 000 н. ч., 124 орудия, 180 пулем. и 58 бомбомётов. Кроме того, большое количество ручного оружия, патронов и пр.

30-го мая. Число пленных возросло до 1700 оф. и 113 000 ниж. чин.

31-го мая. Плен: около 6000 ниж. чин. при 20 офицерах, захвачено 6 орудий и 10 пулемётов. Общее число пленных и трофеев: 1720 офицеров, 120 000 ниж. чин., 130 орудий и 260 пулемётов.

2-го июня. Более точный подсчёт дал след. числа взятых пленных и трофеев: 1 генерал, 3 командира полков, 2467 офицеров, 5 врачей и до 150 000 ниж. чин., 163 орудия, 266 пулемётов, 131 бомбомёт и 32 миномёта. Потери ранеными можно только предполагать.

3-го июня. Количество пленных возрастает; за вчерашний день взято разными армиями Юго-Западного фронта около 100 офицеров и до 14 000 чел. нижних чинов.

4-го июня. Пленных взято: офицеров 19 и ниж. чин. 1250.

5-го июня. Вчера кроме 3000 пленных захвачено много боевого материала в Черновцах и других районах.

6-го июня. По дополнительным данным, в последних боях взято в плен: 112 офицеров и 4600 ниж. чин. и захвачено 27 пулемётов.

8-го июня. Всеми армиями ЮЗФ с 22 мая по 3-е июня взято пленных: 3350 оф., 169 130 ниж. чин. и захвачено – 198 ор., 550 пул., 189 бомб. и мином., 119 зар. ящ., 34 прожектора.

17-го июня. По последнему подсчёту пленных с 22-го мая до 15-го июня оказалось – офицеров и ниж. чин. 212 000 чел.

18-го июня. Армией Лечицкого за 15 и 16 июня взято в плен 305 оф. и 14 574 ниж. чин., при 4 орудиях и 30 пулемётах. Всего за время наступления 217 000 чел.».

«Сильно… – прочитав, подумал было Аркадий Иванович, но у него не выходило из головы впечатление, произведённое Александром Петровичем при их последней встрече. – Очень сильно, конечно, а под улыбкой он… маскировал… тревогу? Заботу? Не зря же он приехал выяснять, какие части германец перебрасывает из восьмой армии на юг!..»

Аркадий Иванович сложил записку. Написанное было, конечно, здо́рово, но невольно приходила в голову мысль о том, что командование фронтами и армиями при планировании должно бы действовать более согласованно, и единоначалие всё-таки вещь преимущественная над свободой командиров решать, будут они выполнять задачу или нет.

«Не подвели бы!» – вздохнул он про Эверта и Куропаткина. Эверт и Куропаткин произвели на Аркадия Ивановича удручающее впечатление, они были храбрые офицеры, лично подтвердившие это в прежних войнах, но сейчас представлялись нерешительными полководцами, впавшими в ступор перед опасностью возможного поражения, а полководцы такими быть не должны.

Ещё секундным воспоминанием от Риги остался Жамин, но Аркадий Иванович думал об этом не долго, в конце концов, Жамин всё, что требовалось от него по уставу, выполнил, а остальное… а что… остальное?.. Вяземский об этом не стал думать.

На станции Городея Вяземский, уже собравшийся, посмотрел в окно, под окном стоял и покуривал полковой адъютант поручик Щербаков.

Пока шёл по коридору к выходу, окончательно решил: «Не дам ему эскадрона, пускай не обижается!»

В наступление под Барановичами Вяземский не верил.

XIV

Перед Жаминым с ноги на ногу переминался подхорунжий.

– Балу́ют по части крепкого, – подхорунжий щёлкнул пальцем по горлу, – нету управы, господин прапорщик, особливо которые старики, сладу нету…

– Сам знаю, што «сладу нету», – ответил Жамин, – всё одно следи, по-другому – никак! Про поручика што известно?..

– Уехали поручик, на антамобиле, куда не сказались, сказались тока, што будут дни через три, а то и пять…

«Сам знаю, что «уехали», – презрительно хмыкнул Жамин и отпустил подхорунжего.

Заградительный отряд поручика Смолина, которым на деле командовал прапорщик Жамин, почти что взбунтовался изнутри.

В тридцати верстах на западе нет-нет да и воевали, а в старой Риге в каждом кабачке из-под полы продавали спиртное. Нижние чины сборного заградительного отряда, занятые только учениями, протоптали дорожку в злачные заведения, и в старом каменном доме на набережной Двины, пострадавшем от пожара и приведённом в порядок под казарму, ночью устанавливался спиртной дух и шёпот, а скорее – ропот: «Чего стоим, айда по домам, ежли не воюем!» В отряде были отслужившие срок по мирному времени, но по военному времени никого по домам не отпускали. Жамину пришлось вспомнить старый приём, и он стал прикладываться по мордам нижних чинов, от которых наутро несло перегаром, реже, но доставалось и унтерам за то же пьянство. И пошёл разговор, что, мол, прапор зверюга, что будь такое на передовой, дальше первой атаки бы не убежал. Градус ненависти к нему повышался, но и здесь Жамин вспомнил старую привычку – не обращать внимания, и не обращал. Предостережение начальника кавалерийского училища полковника Кучина не забыл, но это было уже так давно и так далеко… Его сторону принял только подхорунжий, он же соглядатай и доносчик.

«Меня, может, оно и вправду пристрелят, а уж ему-то ох и наваляют, – иногда думалось Жамину, – намнут косточки, устроят тёмную!» – но почему-то ему не было жалко ни себя, ни подхорунжего.

Ещё от безделья в отряде сплетничали, никак не соотнося этого с Жаминым, что в главном военном госпитале выходит замуж «перьвейшая на всю Ригу красавица», которую все звали Елена Прекрасная, и что в женихи «к ей наладился главный хирург-потаскун», и, цокая языками, приговаривали: «И куды тока баба смотрит?», а к хирургу относились уважительно, «бо руки золотые!».

«Порешить обоих, – язвила Жамина в самую душу змея-мысль, и рядом подшёптывала другая: – От будет смеху, ежли пригласят шафером к жениху-то, обхохочешься!»

Поручик Смолин в отряде почти не появлялся, только когда кончались деньги, и он садился с Жаминым за карточную игру. Выигрывали и проигрывали друг другу попеременно, Жамин проигрывал реже, спуску не давал, кроме того, что Смолин проигрывал в долг.

Всё чаще Фёдору Гавриловичу стала являться Серафима, но на охране его души твёрдо держала позицию Лаума. Так выходило, что в мыслях он видел их обеих, иногда впереди стояла Серафима, но чаще Лаума, и это Жамина успокаивало, однако он знал, почему являлась Серафима, – в сентябре ей рожать. Жамин в таком исходе дела не сомневался: в этом заключалась вся женская сущность Серафимы, и она крепко держала эту сущность в себе.

Слух донёс, что венчание состоится сегодня, и донёс где – в Христорождественском соборе. Жамин чувствовал себя как жеребец, пойманный арканом, и понял, что не сможет не пойти, только зачем? Чтобы жилу порвать? Ну, тогда иди… и он пошёл.

Проводив подхорунжего взглядом, Жамин ещё пять минут сидел, потом повесил на спинку стула за ненадобностью плётку, прицепил шашку и револьвер и вышел. Взял извозчика и через несколько минут доехал до собора. Войти или не войти – мысли не было, конечно не войти, увидит, что тогда? Поэтому, когда подошёл ко входу, спросил выходившего:

– Давно началось?

– Что? – удивлённо подался к нему вышедший.

– Ну, эта… венчание!

– Так вы опоздавший? – Военный врач явно торопился, и ему некогда было разговаривать. – Заходите, и сами всё увидите! Недавно!

Рядом с храмом не было нищих, это было удивительно и смотрелось необычно, Жамину захотелось, чтобы они были, и он бы сделал хотя бы одно доброе дело.

«Сколько ещё ждать?» – пришла мысль, и вдруг пришла другая: «И чего? Чего ждать-то?» Он загнал в глубину души и Серафиму и Лауму, незачем им было всё это видеть, а особенно Лауме. Жамин её жалел. Видел не часто, только когда Смолин уезжал из отряда не меньше чем на трое суток. Тогда Жамин оставлял отряд на подхорунжего и выводил Дракона «промяться», как он это объяснял подхорунжему. Дракон веселился, подплясывал, кусался, понимал, куда идти, потому что в Риге Жамин в седло почти не садился. И вправду застаивался, как и сам Жамин.

Лаума встречала со сдержанной улыбкой, а мальчишка кидался. Жамин принимал его тоже сдержанно, но по голове гладил, с двумя макушками, одна на лбу, будто корова зализала. И старуха, бывшая хозяйка, улыбалась, еле углядишь из-под морщин. Жамин как-то повёз Лауму к гроту, но она покраснела и заупрямилась. Настаивать не стал.

Ждать пришлось недолго и не того, чего ждал: только что мимо него прошёл высокий, красивый, статный полковник. Он вышел из собора и, ответив на приветствие Жамина, ушёл в город, и только что дошло, что это прошёл его бывший командир, полковник Вяземский. Жамин аж вздрогнул, когда осознал и повернулся, но Вяземского уже не было. И вдруг ему захотелось его догнать! Захотелось догнать, и упасть на колени, и взмолиться, чтобы забрал, забрал с собой, подальше от этой Риги, то ли военной, то ли мирной, но точно, что пьяной. Вдруг он понял, что Рига это совсем не его место. Не ради того, чтобы играть со Смолиным в карты, он надел форму, что то, что он сейчас в мирной Риге, никак его не оправдывает перед укорявшей его в его же сознании Серафимой и не возвышает перед выходящей замуж за военного хирурга Еленой Павловной. Даже Лаума видит в нём военного, она им любовалась, когда он надевал китель с золотыми погонами и орденами и опоясывался шашкой. На Вяземском был Владимир, была Анна, Стани́слав двух степеней, Георгий на шашке и на груди. Жамин даже удивился, как это он фотографически всё запомнил, а особенно что ордена были с мечами, боевые. И одежда полковника свидетельствовала, что он с фронта: чуть застиранная, чуть заглаженная, не штабная, не тыловая, чего он тут насмотрелся. И Жамин стал разрываться на части: на собор, что перед ним, тут он прощался с Еленой уже окончательно, и за спину, где в это время шёл полковник, шла настоящая война, а не война с похмельными мордами подчинённых и картами Смолина: трефа, вини, бубна…

«Надо уходить, надо уходить… – твердил себе Жамин и не мог двинуться из-за кустов сирени. – Сейчас венчание кончится… надо уходить!»

В его уши вдруг ворвался шум города, моторы, гудки, окрики возниц, далёкие артиллерийские выстрелы – гром при ясном небе… Жамин сжал до боли кулаки. Был бы сейчас его Дракон, он погнал бы куда глаза глядят, но Дракон остался в расположении, не ехать же на нём в храм, это ведь не казарма, и коновязи нет. Он приехал на извозчике, и он уедет на извозчике, и теперь он понял, куда… надо ехать к Лауме. Но сначала в расположение, за Драконом.

«Оставлю подхорунжего за себя… Смолин всё одно в Петрограде!»

Он только стал поворачиваться от храма, как краем глаза увидел, что из собора выходит свадьба, появились шаферы и подружки невесты, они сделали коридор от входа на крыльце и ступеньках, и жених и невеста выйдут вот-вот…

Он отвернулся.

До проезжей части дошёл, не помня себя.

Вдоль тротуара в ряд стояли извозчики и два автомобиля, ждали свадьбу, это был хороший заработок, это не поменялось даже в прифронтовой Риге, он пошёл к стоявшему первым. На Жамине был мундир с золотыми погонами, лихач, только что дремавший, очнулся, услышав, что свадьба выходит.

– Ваше сиятельство! – Он увидел Жамина и, видать, ошибочно принял его за ша́фера. – Доставлю, куда пожелаете, какая предпочтительная ресторация?

Жамин сказал, куда ему нужно, тут лихач, видимо, усомнился, со свадьбы ли этот франт в золотых погонах, но деньги тот предложил стоящие, и лихач щёлкнул вожжами по лоснящемуся крупу запряжённого рысака, рысак стал перебирать ногами, зацокал копытами, и всё ожило. Жамин поднялся в коляску, и они тронулись.

«А может, подать рапорт? – вдруг пришла в голову мысль. – Я боевой офицер, драгун, каких щас в войсках не хватает, имею опыт… Написать бумагу, догнать полковника и вручить прямо ему, а?» Но холодок пробежал по спине – значит, надо просить! Просить полковника принять его обратно в полк, а если откажет… тогда что? Нет! И Жамин понял, что это «Нет!» окончательное.

«А если просто подать рапорт, и пусть возьмут, куда возьмут…» В этом Жамин увидел для себя выход и успокоился.

«А с деньгами, хрен с ними!..» – решил он про долги Смолина. Сейчас его оставшееся в Твери хозяйство работало не с такой выгодой, брат жаловался, что война забрала «самолучших» работников, сильно выросли цены на всё, не только на рыбу, которую брат продавал, но и на всё то, что он покупал, но брат был честный и регулярно присылал Фёдору Гавриловичу его долю.

«А на фронте, на передовой, деньги и не понадобятся!»

И вдруг Жамин похолодел, он вспомнил, что рапорт придётся подавать «по команде», то есть сначала поручику Смолину. Он его, рапорт, рассмотрит, конечно, примет решение и только тогда даст ход. Или не даст ход. Жамин стал крутить головой по сторонам, в надежде, не идёт ли поблизости полковник Вяземский, вот бы ему – прямо в руки, а Смолин пусть утрётся, когда получит приказ об откомандировании его «кошелька», да не куда-нибудь, а на фронт, на передовую. Тут-то он сопли по своему благородному личику и разотрёт и горюшко-то и испытает, потому что в каждом месте в Риге, где метали банк, знали, «каков субчик поручик Смолин, как есть шулер и продувная бестия!». Поэтому, благодаря своим гвардейским связям или ещё чему, и наладился тайно ездить в Петроград, всё же в столице места побольше, сейчас он как раз туда и направляется. Жамин велел извозчику повернуть направо и ехать к штабу 12-й армии, куда мог пойти полковник Вяземский.

Он увидел Вяземского, когда тот проходил мимо охранявшего вход в штаб часового. Часовой встал во фрунт, прижал к груди винтовку, и Вяземский козырнул, шагнул на ступеньки и исчез в дверях. До него оставалось шагов тридцать.

– Поворачивай! – скомандовал Жамин извозчику и подумал: «Всё одно бумаги нет, и хрен с ним, меньше позору, коли откажут!»

Когда жизнь загоняла Жамина, он уходил в себя, и там самим собою и становился.

Извозчик уже понял, что его пассажир не имеет отношения к свадьбе, и стал ныть. Жамин плюнул, рассчитался и сошёл, до мостов через Двину было недалеко, всего-то через старый город.

«Ща приду и напишу рапорт, а коли будет артачиться, напомню про долг!» Он шёл по изгибающимся улочкам, краем глаза видел старые дома, которые с каждым разом ему всё больше и больше нравились, но он отгонял от себя эту укреплявшуюся симпатию, потому что знал, что не его это, не русское, не православное. Правда, иногда возникал вопрос: «Ну и што, люди-то и здесь живут наши, вон какой красавец храм отгрохали, и ещё строют!»

Это с ним, в нём, говорила Лаума. Раз уже было, что она спросила, что он будет делать, когда кончится война. Жамин не ждал, честно признаться, такого вопроса, поэтому растерялся, хохотнул, что для него было удивительно, и, как бы в шутку, произнёс:

– А заберу тебя с пасынком на Волгу!

Лаума серьёзно посмотрела и спросила:

– А где это, Волга?

Жамин прикусил язык, а потом на него долго и молча смотрела Серафима, она поддерживала двумя руками тяжёлый живот.

Когда он проходил через площадь, на которой находился самый большой в Риге собор, мимо проехал автомобиль с одним пассажиром, и в пассажире Жамин узнал жандармского ротмистра. Он не сразу подумал, куда может ехать ротмистр, но, когда увидел, что автомобиль повернул на набережную направо, его обдало холодком, не в отряд ли ротмистр наладился. Не часто, но раза два ротмистр уже приезжал, и всегда – когда в отряде был Смолин, как будто бы они заранее договаривались.

«А может, не к нам? – подумал Жамин и поймал себя на том, что мысль о внезапном приезде большого начальника всегда бывает тревожная, а тут нет! – А хорошо бы – к нам!»

Жамин ускорил шаг, пошёл переулками и вышел к казарме в тот момент, когда во дворе рядом с конюшней подхорунжий докладывал ротмистру. Жамин остановился, чтобы не мешать, а когда подхорунжий на вопрос ротмистра, где поручик, закончил ответом: «Не могу знать!», Жамин вышел так, что ротмистр его увидел и позвал.

– Вас я не буду спрашивать, где поручик, вы, скорее всего, тоже: «Не могу знать!..» – Ротмистр был ниже Жамина ростом, хотя и не слишком, но всё равно смотрел снизу вверх и огромным фуляром вытирал вспотевший лоб и под глазами.

– Никак нет, господин ротмистр, их высокоблагородие изволили отъехать в Петроград, сказывали, что суток на трое – пятеро.

Жамин видел, что его слова произвели на ротмистра впечатление, тот сжал кулаки, и Жамину показалось, что ротмистр точно так же, как кулаки, сжал и скулы, и глаза, и всё своё круглое, лысое лицо.