Читать книгу "Трезвая Сибирь"

Время временщиков

От кого вы получаете деньги – от того невольно и будете зависеть.

Н. Е. Введенский

– Может ли быть выгодным, если люди умирают?

– Так ведь только это нам и приносит доход! – говорят гробовщики.

– А выгодно ли убивать людей?

– А то как же! – изумляются торговцы оружием. – Смерть – самое рентабельное, что есть в мире. Самое нерентабельное – все то, что дает жизнь: сельское хозяйство, культура, трезвость…

Выгодно ли в селе Аскиз производить спирт – оружие массового уничтожения и убивать односельчан? Конечно, выгодно! Но – для кого это выгодно?! Для матерей, потерявших своих детей? Для детей, чьи родители спились, сели в тюрьму, наложили на себя руки?

«Нет, – говорит посланец усть-абаканской фабрики смерти г-н Х., производящей спирт, —не им!»

«Нет-нет, – вторит ему незадачливый директор АО „Сыродел“ г-н К., – это нам, нам выгодно!».

Да, действительно, для последних это выгодно… Но самое прискорбное заключается в том, что эти последние пытаются уверить, будто бы и остальным всем тоже выгодно поглощать спирт, который эта парочка вознамерилась производить?!

Ну, в крайнем случае, говорят они, какая вам разница что пить? Вы ж все равно пьете?! Вы только разрешите нам вас травить этим самым спиртом, а там уж – кто хочет пить, тому – пожалуйста, кто не хочет – насильно в рот заливать никто не станет!..

А между тем, проблема-то ведь не только в том – пьют люди или нет. Поощряет ли власть ядопитие – вот, что важно! Соответственно, недопустимо замалчивать вопрос о растлевающем влиянии самого факта появлении в Аскизе филиала усть-абаканского спиртзавода, о растлевающем влиянии на всех тех, кто хотел бы отличать черное от белого? Если власть «Сыродела», власть села, района думает лишь о том, как бы ей получше выглядеть в финансовом ракурсе, она старается достигать этого в том числе с помощью такого такими варварского средства, как производство алкогольного яда. Если же она думает, прежде всего, об улучшении жизни всего населения в целом, она напрочь отметает все то, что способно вредить одним, принося сомнительную пользу лишь некоторым. И в самом деле, почему это многопьющая часть сельчан должна уподобиться навозу, на котором будет произрастать благополучие части сельчан малопьющих или даже не пьющих вовсе? Об этом, кстати, великим писателем Ф. М. Достоевским написан целый роман «Преступление и наказание», в котором показана вся порочность и нелепость арифметики Родиона Раскольникова, считавшего, что 1 – меньше 100. И поэтому, дескать, ради счастья сотни, можно укокошить одну-единственную старуху-процентщицу. Оказалось, что нельзя осчастливить одних за счет гибели других. Кровь и алкоголь – весьма ненадежное основание для возведения дворца благоденствия.

У директора «Сыродела» и посланца «Мибиэкса», по всей видимости, по русской литературе была твердая и всегдашняя тройка…

Так вот, очень важно, какого курса придерживается власть: она ориентирована на шкурную целесообразность или же на укрепление здоровья и социального благополучия всех? Важно знать: курс однозначен и принципиален, или же он по типу «двойной бухгалтерии»? Именно это-то и важно, поскольку выжить можно только с властью, которая не только тверда, но еще и не гоняется за двумя зайцами одновременно. Только такую власть поддерживает столь же однозначно и сам народ.

Вспомните мусульман: стоило мусульманской элите 15 веков тому назад заявить о своей принципиальной позиции в отношении спиртного, не смотря на тогдашнюю нищету, как все население это поняло и приняло. Народ и человек язык однозначный и ясный – понимали всегда. Если же некто начинал наводить тень на плетень: дескать, тазик – вредно, рюмку – можно, он неизбежно получал и рюмку, и тазик, и все иное в придачу. Вспомните притчу о тибетском монахе, перед которым встал выбор: либо переспать с женщиной, либо выпить вина, либо зарезать козу. Для этого монаха, давшего обет безбрачия и трезвости, было грехом и первое, и второе, и третье. Но нужно было непременно что-то выбрать. И он решил, что выпить вина – это грех наименьший. И он – выпил. И что? И выпив, после этого и с женщиной ночь провел, и козу прирезал. Т. е., пытаясь выбрать наименьшее зло, он, в результате, выбрал все в совокупности. Совершенно очевидно, что замена одного средства на другое никогда не должна проходить по принципу замены очень плохого на плохое. Если из двух зол мы пытаемся выбрать меньшее, то, в конце концов, мы выбираем весь ассортимент. Только желающий выбрать именно зло, выбирает нечто из двух зол.

Не ищите выгодны на путях неправедных!

Лукавый посланец усть-абаканского спиртзавода г-н Х. по аскизскому телевидению очаровывал: «Отходы производства с удовольствием возьмут фермеры». Не те ли, часом, фермеры, Владимир Яковлевич, которых вы предварительно и старательно отравите своей продукцией? Нечто похожее мы уже встречали в знаменитой повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба»: «Этот жид был известный Янкель. Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не осталось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство».

Хорошенькая перспектива нечего сказать!

Стоит иным, колеблющимся, в этой связи вспомнить и еще одну старинную притчу о двух извозчиках, которые с нагруженными телегами ехали друг за другом.

– Что везешь? – спросил ехавший вторым.

– Спирт, водку да пиво.

– О, тогда я по праву следую за тобой.

– Значит, закуску везешь?

– Не-е, надгробные камни.

Стоит иным, колеблющимся вспомнить и о словах великого немецкого поэта Генриха Гейне: «В бутылках я вижу ужасы, которые будут порождены их содержимым: мне представляется, что передо мною склянки с уродцами, змеями и эмбрионами в естественнонаучном музее…».

Ох, не дай Бог, если вам, нынешним Янкелям, позволит развернуться в своем воеводстве глава администрации Аскизского района Михаил Алексеевич Саражаков!

Впрочем, я не думаю, что он вам так уж и позволит: ведь еще совсем недавно М. А. Саражаков, выступая на сессии Верховного Совета РХ, не без тревоги и не без оснований констатировал: «народ спаивают!». Если ж он за этот малый период так круто изменит свою позицию, как тут не подумать, что деньги «Мибиэксы» со своей задачей справились? Справились же они, эти вонючие, пьяные деньги с чиновниками рангом покрупнее? Справились. Иначе как объяснить то, что фабрика смерти, отравляя все вокруг, убивая население Хакасии и Юга Красноярского края, не только продолжает творить свое черное дело, но еще и предпринимает настырные попытки расширить свое влияние? И это при том, что торговля спиртом в Хакасии запрещена. Законодательно. Запрещена, но – представители государственных структур, включая прокурора республики, только разводят руками: как же нам сие пресечь, коль спирт, производимый на спиртзаводе, называют не спиртом вовсе, а средством для мытья окон? Господин Крутиков, а ежели начну я, скажем, производить и приторговывать динамитом с трехпроцентной добавкой кремниевого песка да назову оное не динамитом, а кирпичами для бань, неужто вы меня так на свободе и оставите? Наверно, оставите, если я вас и околовашинскую политическую верхушку включу в число своих акционеров…

Кстати, хотелось бы попутно узнать у вас и о том, почему это мелкого халявщика за продажу усть-абаканского спирта строгому административному наказанию подвергают – штраф аж до 100 минимальных зарплат, а главного торговца тем же самым спиртом – директора ОАО «Мибиэкс» г-на К. фактически за то же самое не смеют даже пожурить? Не потому ль, что она, эта «Мибиэкса», как писала отважная женщина, редактор газеты «Абакан» О. Ширковец, и впрямь стала «меккой криминальных структур»?

И это ведь о вам подобных, г-да торговцы праведный Иоанн Кронштадтский писал с свое время: «Виноторговцы суть – человекоубийцы. Как так? – Очень просто. Человек, особенно простой, необразованный, да и всякий – слаб, грешен: его легко втравить во всякий грех, во всякий порок. А содержатели питейных домов втравливают бедный народ в пьянство. Горе строющим и умножающим питейные дома. Люди гибнут и телесно, и душевно, как мухи в мухоморной жидкости, от умножения питейных домов и винной продажи: а содержатели этих домов виновны в их погибели».

О вам подобных, г-да ядоторговцы написаны и строки Елены Уайт: «Из-за любви к наживе и для удовлетворения своей похоти, зерно и фрукты, данные нам как средство к существованию, люди превращают в яд, который приносит несчастье, нищету, болезни, вырождение, похоти, преступление и смерть. Продавец спиртного навлекает на семью пьяницы нищету и несчастья.

Дома терпимости, притоны преступников, суды, тюрьмы, приюты для бедных, дома для умалишенных и больницы постоянно переполнены благодаря деятельности людей, торгующих спиртным. Деньги этих людей обагрены кровью. На них лежит проклятие».

И это к вам, жители Аскизского района, к вам, Михаил Алексеевич Саражаков из XIX столетия обращается великий мыслитель Лев Николаевич Толстой: «Если сцепились рука с рукой люди пьющие и наступают на других людей и хотят споить весь мир, то пора и людям разумным понять, что и им надо схватиться рука с рукой и бороться со злом, чтобы и их детей не споили заблудшие люди.

Пора опомниться!»

1998 г.

Пьяницы о трезвости

Изрядно уж наслышаны мы о том, что столпы великие нашей культуры и многажды, и реклкамно-смакующе пописывали и поговаривали в отношении вин да водок, по поводу кайфа, оными вызванного, а также в связи с ему сопутствующими приключениями…

Но ведь вели речь великие и о трезвости тоже, а иные из них даже поднимали свой голос в защиту трезвости, и порицали, клеймили ядоторговцев! Причем, что также представляется немаловажным, о кайфе они писали в юности, а о трезвости – в годы зрелые.

Вот, всеизвестный Омар Хайям, которого так любят цитировать защитники пьяного образа жизни:

 
Хоть всюду обесславлен им, с вином
До смерти не расстанусь нипочем!
Дивлюсь виноторговцам: распродавши
Вино, что купят лучшее потом?
В учености – ни смысла, ни границ.
Откроет больше тайный взмах ресниц.
Пей! Книга Жизни кончится печально.
 
 
Укрась вином мелькание границ!
Все царства мира – за стакан вина!
Всю мудрость книг – за остроту вина!
Все почести – за блеск и бархат винный!
Всю музыку – за бульканье вина!
 

Но приходит зрелость лет, и на смену спесивым, самонадеянным, юношеским писаниям приходят совсем иные строки:

 
Дураки мудрецом почитают меня.
Видит бог: я не тот, кем считают меня.
О себе и о мире я знаю не больше
Тех глупцов, что усердно читают меня.
 
 
Как жаль, что бесполезно жизнь прошла,
Погибла, будто выжжена дотла.
Как горько, что душа томилась праздно
И от твоих велений отошла.
 
 
Я раскаянья полон на старости лет.
Нет прощения мне, оправдания нет.
Я безумец, не слушался божьих велений —
Делал все, чтобы только нарушить запрет.
 

Так Хайям писал на склоне лет. И это один аспект проблемы.

На другой аспект этой же проблемы указал историк В. М. Ловчев: «Позиция лирического героя автора и позиция самого автора – „две большие разницы“» [1]. Более того, и само вино в четверостишиях Хайяма является, главным образом, вспомогательным поэтическим средством раскрытия сущности лирического героя. Вино в стихах Хайяма метафорично – оно символ земных радостей, бунта против человеческой ограниченности и борьбы с религиозными запретами.

Думается, что читатель достаточно легко проводит водораздел между автором и лирическим героем, когда, скажем у своего современника – А. Вознесенского – в стихотворении «Фрагмент автопортрета» находит нижеследующие изыски:

Теперь опишу мою внешность с натуры:

Ужасен мой лик, бороденка – как щетка,

Зубарики пляшут, как клавиатура.

К тому же я глохну. А в глотке щекотно!

Паук заселил мое левое ухо,

А в правом сверчок верещит, как трещотка.

Аналогично поступает всякий из нас, когда читает и А. Галича:

 
Облака плывут, облака,
Неспеша плывут, как в кино.
А я цыпленка ем табак,
Я коньячку принял полкило.
 
 
Облака плывут в Абакан,
Не спеша плывут облака.
Им тепло, небось, облакам,
А я продрог насквозь, на века!
 
 
Я подковой вмерз в санный след,
В лед, что я кайлом ковырял!
Ведь не даром я 20 лет
Протрубил по тем лагерям.
 

Насколько нам известно, московский поэт, драматург А. Галич ни в каких лагерях не «трубил» и кайло видывал, быть может, только на картинках.

И, конечно же, когда А. Розенбаум в своей песенке сообщает: «Я корабль конвоя…» – никто из его почитателей не пытается вообразить известного лысеющего барда в виде соответствующего плавсредства, не так ли?

Почему же мы, когда актриса Л. Голубкина поет: «Я пью, все мне мало, уж пьяною стала», – приписываем спетое именно Ларисе Голубкиной, а не тому персонажу, которого она взялась изображать? Конечно, актриса и поэт, опираясь на самоцензуру, должны решать нужно ли таких героев демонстрировать обществу, но и мы со своей стороны также должны различать мир реальный и зеркало, отображающее мир.

«Литературный герой, – справедливо отмечает в своей работе В. М. Ловчев, – может быть и отрицательным. Часто автор может выразить свою позицию по принципу «от противного». Иначе, пришлось бы приписать Хайяму самые низкие качества.

Восхваление невежества:

 
Тот, кто следует разуму, – доит быка.
Умник будет в убытке наверняка.
В наше время доходней валять дурака,
Ибо разум сегодня в цене чеснока.
 

Трусость:

 
В этом мире глупцов, подлецов, торгашей
Уши, мудрый, заткни, рот надежно зашей.
Веки плотно зажмурь – хоть немного подумай
О сохранности глаз, языка и ушей!
 

Воровство из самых святых мест:

 
Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.
Не в жажде чуда я и не с мольбой:
Когда-то коврик я стянул отсюда,
А он истерся. Надо бы другой…»
 

Согласившись с В. М. Ловчевым, отметим еще один момент, существующий в данной проблеме. Хорошо известно, что 1,5 тысячи лет тому назад на Востоке Пророк объявил людям волю Аллаха: «О вы, которые уверовали! Вино … <…> – мерзость из деяния сатаны. Сторонитесь же этого, – может быть, вы окажетесь счастливыми!» [2]. Более того, как утверждает Ф. Вагапова, помощник имама, пресс-секретарь Духовного Управления Мусульман Нижнего Новгорода и Нижегородской области: «Исходя из аятов и хадисов (изречений Пророка), можно сделать вывод:

1) Строго запрещается принимать любой вид веществ, которые при употреблении приводят к помутнению разума (не зависимо от их состояния, жидкое (спиртное, газообразное (токсикомания), твердое (наркотики).

2) Строго запрещается купля-продажа вышеуказанных веществ.

3) Строго запрещается производство, а также производство вспомогательных аппаратов и средств.

4) Деньги, связанные с производством, работой, куплей-продажей этих веществ, считаются харамом (запретным), даже если человек затратил их на хорошем пути (ради Аллаха)» [3].

Напомню, что подобные запреты были установлены среди народов, которые буквально поклонялись вину и в языке которых насчитывалось около 250 определений этого изделия! Мог ли подобный запрет быть принятым безропотно теми, кто так или иначе был заинтересован в одурманенных людях, кто наживался на спаивании мусульман?

Борьба против воли Всевышнего велась различными путями, в том числе и нижеследующим.

В конце ХI века на Востоке жил математик и философ Омар Хайям. Вот, что писал о нем востоковед Магомед-Нури Османов в работе «Омар Хайям: проблемы и поиски»: «Омар Хайям родился в 1040 г. в городе Нишапуре, на востоке Ирана. Здесь он начал свое образование, а затем продолжил его в городах Балхе и Самарканде, став знатоком многих наук того времени, известным ученым. Слава Хайяма как выдающегося математика распространилась по всему Ирану и Средней Азии, многие феодальные правители стали приглашать его ко двору. Некоторое время Хайям провел в Бухаре при дворе Караханидского правителя, а затем по приглашению знаменитого сельджукского визира Низам алМулка перебрался в Исфахан, столицу огромного Сельджукского государства. Очевидно, в этот период научная деятельность Хайяма была особенно плодотворной: он создает несколько важных трудов по физике и математике, по поручению шаха разрабатывает календарную реформу».

Итак, Хайям – человек известный и знаменитый. Если такой человек начнет выступать на вашей стороне, то ваша сторона, соответственно, превратится в нечто также солидное и общезначимое, не так ли? Именно так, очевидно, и размышляли все те богоборцы и противники Трезвости, которые сфабриковали такую средневековую фальшивку, как «поэт Омар Хайям», приписав известному научному деятелю авторство тех четверостиший, в которых он предстает как пьяница, циник и богоборец. Но, спрашивается, зачем бы это, понадобилось осатанелому субъекту, каковым хотят представить Хайяма, совершать тот многотрудный хадж – паломничество в Мекку – который он совершил?

Хорошо известно, что прижизненных рукописей Хайяма не сохранилось. Свидетельств мемуарного характера о том, что Хайям писал четверостишия, нет. А стихотворные тексты, которые приписывались ему, не содержат ни дат, ни каких бы то ни было косвенных данных, по которым их можно было установить время их происхождения. Кроме этого, периодически появляются древние рукописи, которые оказываются просто подделкой.

Удивительно ли, что, как свидетельствует датский ученый А. Кристенсен (1904 г.) подлинно хайямовскими из многих сот, могут быть признаны всего лишь 12 четверостиший. Не густо, не так ли?

Вместе с тем, и сама проблема установления критерия подлинности тех образцов, которые имеются в распоряжении ученых, является весьма сложной. Как утверждает Магомед-Нури Османов: «Современные текстологи широко используют для атрибуции текстов сравнительные и статистические методы. Составляются словники сравниваемых текстов, частотные словари, устанавливается процентное содержание в текстах ключевых слов, словосочетаний, образных выражений, – но все это при достаточно большом объеме, как подлинного текста, так и текста, вызывающего сомнения. Для установления авторства приписываемых Хайяму рубаи этот метод применить нельзя, так как объем четверостишия слишком мал, чтобы проводить статистические подсчеты и сопоставления.

Итак, проблема определения подлинности наследия Омара Хайяма не разрешена до сих пор».

Кстати, в этой связи мне представляется более чем странной цитата из Истории всемирной литературы: «До нашего времени дошло около двух тысяч рубаи, приписываемых Хайяму, но с относительной уверенностью можно отнести к Хайяму не более ста рубаи» [4]. Интересно, на чем основывается эта «относительная (?!) уверенность»? И как понять само это словечко в весьма серьезном научном труде – «относительная»? Уверенность относительно чего?

Из словаря Ожегова мы знаем, что «относительный – не безусловный», а «безусловный то же, что несомненный». Следовательно, вышецитируемую фразу мы вправе прочитать следующим образом: «До нашего времени дошло около двух тысяч рубаи, приписываемых Хайяму, но с сомнительной уверенностью можно отнести к Хайяму не более ста рубаи»

Далее, обратимся к творчеству А. С. Пушкина, который в свои 25 лет писал, а мы в свои 12 – старательно наизусть заучивали:

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

И в эти же лета – в «Вакхической песне»:

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Велика ль польза для разума от алкоголя – яда нервно-паралитического действия – заметить человеку наблюдательному не сложно. Именно это и сделал в свое время автор сатирической книги «Корабль дураков» (1494) немецкий писатель, сын трактирщика Себастьян Брант:

 
Все стали бы мудрей вдвойне,
Будь капля мудрости в вине.
 

От того-то и Александр Сергеевич, но несколько позже, скажет: «Человек пьющий ни на что не годен», а всего лишь через три года после «Зимнего вечера» – в 1928 году – напишет:

 
Напрасно, пламенный поэт,
Свой чудный кубок мне подносишь
И выпить за здоровье просишь:
Не пью, любезный мой сосед!
 

А возьмите такого «пропагандиста пьянства», как Сергей Есенин, чья поэзия буквально вся – осуждение алкоголепития, как поведения постыдного, хотя и вынужденного. Гимнов отраве он не писал! Пьющий Сергей Есенин, будучи рабом алкогольной зависимости, не холуйствовал, не прославлял это рабство, как иные наши современные поэты, но осуждал его:

 
Был я весь – как запущенный сад,
Был на женщин и зелие падкий.
Разонравилось пить и плясать
И терять свою жизнь без оглядки.
 
 
               * * *
Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники желтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь.
 
 
И я сам, опустясь головою,
Заливаю глаза вином,
Чтоб не видеть в лицо роковое,
Чтоб подумать хоть миг об ином.
 
 
Что-то всеми навек утрачено.
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвечиной
Над пропащею этой гульбой.
 
 
Ах, сегодня так весело россам,
Самогонного спирта – река.
Гармонист с провалившимся носом
Им про Волгу поет и про Чека.
 
 
Что-то злое во взорах безумных,
Непокорное в громких речах.
Жалко им тех дурашливых, юных,
Что сгубили свою жизнь сгоряча.
 
 
Нет! таких не подмять, не рассеять.
Бесшабашность им гнилью дана.
Ты, Рассея моя… Рас… сея…
Азиатская сторона!
 
 
               * * *
Ведь и себя я не сберег
Для тихой жизни, для улыбок.
Так мало пройдено дорог,
Так много сделано ошибок.
 
 
               * * *
Не вчера ли я молодость пропил?
 
 
               * * *
Я усталым таким еще не был.
В эту серую морозь и слизь
Мне приснилось рязанское небо
И моя непутевая жизнь.
 
 
Много женщин меня любило,
Да и сам я любил не одну,
Не от этого ль темная сила
Приучила меня к вину.
 
 
Бесконечные пьяные ночи
И в разгуле тоска не впервь!
Не с того ли глаза мне точит,
Словно синие листья червь?
 
 
Не больна мне ничья измена,
И не радует легкость побед, —
Тех волос золотое сено
Превращается в серый цвет.
 
 
Превращается в пепел и воды,
Когда цедит осенняя муть.
Мне не жаль вас, прошедшие годы, —
Ничего не хочу вернуть.
 
 
Я устал себя мучить бесцельно,
И с улыбкою странной лица
Полюбил я носить в легком теле
Тихий свет и покой мертвеца…
 
 
И теперь даже стало не тяжко
Ковылять из притона в притон…
 
 
               * * *
Вечер черные брови насопил.
Чьи-то кони стоят у двора.
Не вчера ли я молодость пропил?
Разлюбил ли тебя не вчера?
 
 
Не храпи, запоздалая тройка!
Наша жизнь пронеслась без следа.
Может, завтра больничная койка
Упокоит меня навсегда.
 
 
Может, завтра совсем по-другому
Я уйду, исцеленный навек,
Слушать песни дождей и черемух,
Чем здоровый живет человек.
 
 
Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.
 
 
Пусть я буду любить другую,
Но и с нею, с любимой, с другой,
Расскажу про тебя, дорогую,
Что когда-то я звал дорогой.
 
 
Расскажу, как текла былая
Наша жизнь, что былой не была…
Голова ль ты моя удалая,
До чего ж ты меня довела?
 
 
               * * *
Я знаю, грусть не утопить в вине,
Не вылечить души
Пустыней и отколом.
Знать, оттого так хочется и мне,
Задрав штаны,
Бежать за комсомолом.
 
 
               * * *
 

Годы молодые с забубенной славой,

Отравил я сам вас горькою отравой.

Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,

Были синие глаза, да теперь поблекли.

Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.

В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.

Руки вытяну – и вот слушаю на ощупь:

Едем… кони… сани… снег… проезжаем рощу.

«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!

Душу вытрясти не жаль по таким ухабам».

А ямщик в ответ одно: «По такой метели

Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».

«Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»

Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.

Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.

Вдруг толчок… и из саней прямо на сугроб я.

Встал и вижу: что за черт – вместо бойкой тройки…

Забинтованный лежу на больничной койке.

И заместо лошадей по дороге тряской

Бью я жесткую кровать модрою повязкой.

На лице часов в усы закрутились стрелки.

Наклонились надо мной сонные сиделки.

Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,

Отравил ты сам себя горькою отравой.

Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, —

Синие твои глаза в кабаках промокли».

 
               * * *
Принимаю, что было и не было,
Только жаль на тридцатом году —
Слишком мало я в юности требовал,
Забываясь в кабацком чаду.
 

Ну, и, наконец, уже почти финальное – поэма «Черный человек»:

 
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
 

Каждая строчка великого русского поэта – не гимн отраве, не пропаганда растляющего, деструктивного поведения, но – предупреждение начинающим!

В полном соответствии с русской традицией – не осуждать, но и не разукрашивать порок – лежит и все творчество В. С. Высоцкого.

Обратимся к известной балладе известного барда «Две судьбы», которая с полным правом может считаться, вместе с тем, и автобиографичной:

Жил я славно в первой трети

Двадцать лет на белом свете – по учению.

Жил бездумно, но при деле,

Плыл – куда глаза глядели, – по течению.

Думал: вот она, награда, —

Ведь ни веслами не надо, ни ладонями…

Комары, слепни да осы

Донимали, кровососы, да не доняли!

Слышал, с берега вначале,

Мне о помощи кричали, о спасении…

Не дождались, бедолаги:

Я лежал чумной от браги, в отключении…

Тряханет ли в повороте,

Завернет в водовороте – все исправится.

То разуюсь, то обуюсь,

На себя в воде любуюсь – очень нравится!

Берега текут за лодку,

Ну, а я ласкаю глотку медовухою.

После лишнего глоточку —

Глядь: плыву не в одиночку – со старухою.

И пока я удивлялся —

Пал туман, и оказался в гиблом месте я,

И огромная старуха

Хохотнула прямо в ухо, злая бестия.

Я кричу – не слышу крика,

Не вяжу от страха лыка, вижу плохо я,

На ветру меня качает…

«Кто здесь?» Слышу, отвечает: «Я, Нелегкая!

Брось креститься, причитая,

Не спасет тебя святая Богородица!

Тот, кто рули и весла бросит,

Тех Нелегкая заносит – так уж водится».

Я впотьмах ищу дорогу,

Медовуху – понемногу, только по сту пью.

А она не засыпает,

Впереди меня ступает тяжкой поступью.

Вот споткнулась о коренья,

От такого ожиренья тяжко охая,

У нее одышка даже,

А заносит ведь туда же, тварь нелегкая.

Вдруг навстречу нам – живая

Колченогая Кривая – морда хитрая.

«Не горюй – кричит, – болезный,

Горемыка, мой нетрезвый, – слезы вытру я!».

Я спросил: «Ты кто такая?».

А она мне: «Я, Кривая. Воз молвы везу».

И хотя я кривобока,

Криворука, кривоока, я, мол, вывезу…

Я воскликнул, наливая:

«Вывози меня, Кривая, я на привязи.

Я тебе и жбан поставлю,

Кривизну твою исправлю – только вывези!

И ты, Нелегкая, маманя,

На-ка истину в стакане, больно нервная!

Ты забудь себя на время,

Ты же – толстая, в гареме будешь первая!».

И упали две старухи

У бутыли медовухи в пьянь-истерику.

Ну а я за кочки прячусь,

Озираюсь, задом пячусь прямо к берегу.

Лихо выгреб на стремнину —

В два гребка на середину. Ох, пройдоха я!

Чтоб вы сдохли, выпивая,

Две судьбы мои – кривая да нелегкая!

Знать по злобному расчету

Да по тайному чьему-то попечению

Не везло мне, обормоту,

И тащило, баламута по течению.

Мне казалось, жизнь – отрада

Мол, ни веслами не надо… Ох, пройдоха, я…

Удалились, подвывая

Две судьбы мои, кривая да нелегкая.

Нужны ли особые комментарии?

Две судьбы… Как же такое может быть?! Да, вот такое с нами и происходит, когда мы выбираем и то, что слева, и то, что справа, пытаемся и Божьим тварям уподобиться, свечки во храмах возжигать да лбы покрещивать и в тот же час – подымить сигаретным смрадом, одурманить ум свой «чертовым зельем»…

Наша культура – антикультурна. Посмотрите, сколько в ее очагах смердит разношерстной пьяни, куряк и просто людей подлых и мерзких. К сожалению, современное общество вслед за ними и мыслит, и поступает под стать своим умственным метаниям: пьет алкогольный яд за… здоровье! И театр уже не просто навязывает зрелищ жаждущим вопросец – «Быть или не быть?», но завлекает всякого на путь подражания: многословно порассуждать о выборе ради неделания оного.

«Как бы нам победить наркоманию, да так чтоб и причин-то ее не коснуться?».

«Как бы так вступить в борьбу с многовековой чумой – алкоголизмом, но чтоб и барыши из рук не упустить?».

«Как бы так исхитриться, чтоб пить-попивать, и – чтоб не спиться?»…

И вот мы уже принимаем все: и то, что слева, и то, что справа. И не просто Пушкина, Есенина, Высоцкого, но всего Высоцкого, Есенина, Пушкина, забывая напрочь, что сами они, великие кумиры – внутренне противоречивы, и творчество их противоречиво, и что сам Пушкин в себе что-то не любил, не принимал и ненавидел. А мы и Пушкина стараемся перепрыгнуть: принимаем и хрустальные, чистые стихи его, и гаденькие, поганые строчки; принимаем и божественное, и сатанинское. Стоит ли так-то усердствовать, господа-современники?

О том, что алкоголепитие – антинациональное зло, В. С. Высоцкий представлял совершенно ясно. Именно поэтому в 1976 году он написал:

 
И тогда не орды чингисханов,
И не сабель звон, не конский топот, —
Миллиарды выпитых стаканов
Эту землю грешную затопят.
 

Как же это совместить с тем, что вышло из-под его же пера всего лишь год спустя?

 
Пей, атаман, – здоровье позволяет,
Пей, куренной, когда-то Кошевой!
Таганское казачество желает
Добра тебе – спасибо, что живой!
 

Банальный плюрализм в духе эксцентричного Гамлета?..

Психотерапевтам хорошо известно, что алкогольная наркомания – это, прежде всего, проблема резко диссоциированной личности, т. е. личности внутренне раздвоенной. Причем, подобная раздвоенность может быть, как двигателем развития, так и причиной парализации всякой активности. Это явления ярко обозначено и самим же В. Высоцким:

 
Во мне два «я» – два полюса планеты,
Два разных человека, два врага!
Когда один стремится на балеты —
Другой стремится прямо на бега.
 

Именно умственно-духовная двойственность является причиной двойственности и в творчестве. Вот почему, в 1965 году молодой В. Высоцкий от имени лейтенанта милиции, сидящего в ресторане «Берлин», призывал:

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе,

За тех, кто в МУРе никто не пьет.

И в этом же году:

Друг подавал мне водку в стакане,

Друг говорил, что это пройдет,

Друг познакомил с Веркой по пьяне,

Мол, Верка поможет, а водка спасет.

Но не помогли мне ни Верка, ни водка:

С водки – похмелье, а с Верки – что взять!?

Но годом позже – в 1966 г. – в песне про чуду-юду, короля и опального стрелка, выставлял как нечто умилительное:

А стрелок: «Да это что за награда?