Текст книги "От мыльного пузыря до фантика (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ot-mylnogo-puzyrya-do-fantika-sbornik-64593.jpg)
Автор книги: Евгений Клюев
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Евгений Клюев
100 и 1 сказка
От мыльного пузыря до фантика
© Евгений Клюев, 2011
© Валерий Калныньш, иллюстрации, 2011
© «Время», 2011
* * *
Долгая жизнь Мыльного Пузыря
И нечему тут, между прочим, особенно удивляться: долго жить не запретишь!
Даже мыльному пузырю не запретишь, хоть мыльные пузыри и принято считать самыми хрупкими созданиями на свете. И есть, скажу я вам, в этом своя правда: оболочка мыльных пузырей всё-таки до ужаса просто ненадёжная – малейшая неточность движения и… прости-прощай, глубокоуважаемый мыльный пузырь!
– Прости-прощай, глубокоуважаемый Мыльный Пузырь! – именно так было сказано Мыльному Пузырю, едва он покинул кончик соломинки, где и посидел-то всего секунду-другую.
– Это, то есть, как – «прости-прощай»? – озадачился Мыльный Пузырь, который только что собрался отправиться в кругосветное путешествие.
– Гм… – был ответ.
![](i_001.jpg)
После ответа были объяснения – правда, очень туманные:
– Дело в том, что нам, глубокоуважаемый Мыльный Пузырь, лучше всего проститься с Вами заранее… м-да, на всякий случай. А то как бы потом поздно не оказалось.
– Но мы же ещё не здоровались! – некстати вспомнил Мыльный Пузырь. – Не рано ли нам прощаться?
– Здороваться иногда бывает бессмысленно, – загадочно ответили ему. – С вами, пузырями мыльными, только начнёшь здороваться – глядишь, вас и нету уже!
– Это куда ж мы, пузыри мыльные, деваемся-то? – озаботился Мыльный Пузырь.
– Да взрываетесь вы… – сконфуженно объяснили ему.
– Ну, не скажите! – не выдержал Мыльный Пузырь. – Пока Вы тут мне всё это рассказывали, мы уже десять раз могли бы поздороваться. Я и до сих пор, кстати говоря… целёхонек – и взрываться не собираюсь!
– Все мыльные пузыри взрываются, – мягко заметили в ответ. – Это только вопрос времени. Грустно, конечно, да что поделаешь! Такой уж вы народ…
– Странный мы народ… – сказал Мыльный Пузырь и поплыл над городом.
– Вы напрасно плывёте над городом! – крикнули ему вслед и предупредили: – Любая секунда может стать для Вас после-е-едне-е-ей…
Мыльный Пузырь не стал ничего кричать в ответ, но подумал, что не только для него, но и вообще для каждого любая секунда может стать последней, – и совсем неважно, кто ты при этом: мыльный пузырь или… допустим, вооон тот кот, оч-чень неосторожно в данный момент переходящий дорогу.
Мыльный Пузырь плыл над городом и смотрел по сторонам. Внезапно он увидел огромную вывеску и прочитал на ней по слогам:
ОБУЧАЕМ ИГРЕ В ГОЛЬФ
Тут-то Мыльный Пузырь и понял: единственное, чего ему недостаёт в жизни, – это гольф.
– Здравствуйте! – влетел он прямо под вывеску. – Я больше всего на свете хотел бы научиться играть в гольф!
– Обучение занимает шесть месяцев, – улыбнулись в ответ. Потом помолчали и добавили: – А шесть месяцев – это полгода. – И совсем неожиданно закончили: – А Вы – мыльный пузырь.
– Вы, стало быть, мыльных пузырей не принимаете? – уточнил он.
– Ни один мыльный пузырь не живёт полгода, – объяснили ему. – Мыльный пузырь живёт лишь несколько минут – и то в лучшем случае. Вам жить считанные секунды осталось, Вы это понимаете?
– Понимаю, – сказал Мыльный Пузырь. – А я не могу прожить эти считанные секунды, обучаясь игре в гольф?
Ему ответили с возмущением:
– Гольф, глубокоуважаемый Мыльный Пузырь, – серьёзная игра. Ей за считанные секунды не обучишься.
– Тогда простите и извините меня, – вежливо сказал Мыльный Пузырь и полетел дальше.
Яркий плакат с флагом приглашал посетить Америку.
Мыльный Пузырь немедленно решил принять приглашение – и на немыслимой скорости влетел в туристическое агентство.
– Один билет в Америку, – быстро сказал он.
На него посмотрели с интересом.
– Полёт занимает одиннадцать часов, глубокоуважаемый Мыльный Пузырь! А в Вашем распоряжении – только…
– …несколько минут в лучшем случае, – отчитался Мыльный Пузырь и, извинившись, покинул туристическое агентство.
Слева от него играла музыка и кружилась карусель.
Подлетев к билетёру, Мыльный Пузырь осторожно спросил:
– Скажите, пожалуйста, сколько времени занимает одно катание на карусели?
– Одно катание на карусели, – уверенно ответил билетёр, – занимает четыре минуты и пятьдесят две секунды.
– Тогда я успею, – сказал Мыльный Пузырь, и, купив билет, уселся на кончик носа Тигра. Тигр хотел чихнуть, но сдержался.
И вот оно началось – одно катание на карусели. Одно восхитительное катание на карусели… А потом ещё одно. И ещё одно. И ещё…
Если вы сегодня навестите городской парк и подойдёте к карусели, вы обязательно увидите мыльный пузырь на кончике носа у Тигра. Этот мыльный пузырь называют Самым Старым Мыльным Пузырём в городе.
Конечно, Тигру до сих пор хочется чихнуть, но он сдерживается – и одно восхитительное катание на карусели продолжается, продолжается, продолжается…
Два зонтика
Два зонтика познакомились в липовой аллее. Они шли навстречу друг другу – и прямо-таки обмерли, когда их хозяева остановились и заговорили.
– Здравствуйте, – сказал хозяин Чёрного Зонтика голосом низким и мягким. – Какими судьбами в наш район?
– Здравствуйте, – сказала хозяйка Пёстрого Зонтика голосом светлым и лёгким. – Проездом.
Разговор продолжался, но зонтики не слышали его. Да если бы и слышали – разве могут зонтики понимать человеческий язык! А если бы и понимали – разве могут зонтики разобраться в человеческой жизни! Впрочем, зонтикам было не до этого: они смотрели друг на друга.
– Вы так красивы, – хрипло произнёс Чёрный Зонтик, – что у меня даже болят глаза. Как называются Ваши цветы?
– Ромашки, – прошелестел Пёстрый Зонтик.
![](i_002.jpg)
– Ромашки, – повторил Чёрный. – Никогда не видел таких цветов у других. А ведь объездил весь мир. Наверное, Вы из какой-нибудь далёкой страны?
– Ах нет! – рассмеялся Пёстрый Зонтик. – И даже не из другого города. А мои ромашки… Посмотрите, какие красивые японские цветы на зонтиках вокруг Вас!
– Что мне до них за дело! А Ваши ромашки напомнили мне детство. Моя деревянная ручка родом из леса. В том лесу был один замечательный лужок. Может быть, на нём росли такие цветы, как Ваши, только я уже точно не помню. Это было давно.
Зонтики даже не замечали, что давно движутся в одном направлении.
– А я, – смущённо сказал вдруг Чёрный Зонтик, – наверное, кажусь Вам таким, как все.
– Ну что Вы! – с поспешностью воскликнул Пёстрый Зонтик и очень смутился от своей поспешности. – Вы совсем не похожи на всех. Вы такой большой и печальный… Наверное, от того, что Вы такой большой, в Вас так много печали.
Чёрный Зонтик усмехнулся:
– Просто я старый. Когда я был молод и у меня были ещё целы все спицы, я, кажется, действительно, выглядел… гм, бравым. Я раскрывался, с таким, знаете ли, треском: крррах! Многие прохожие даже шарахались. А теперь меня трудно раскрыть – и спицы мои скрипят. Ну и потом, я, конечно, изрядно пообносился. Видите ли, меня уже несколько раз латали. И чехол давно потерялся – где-то при переездах. И ручка вся в царапинах, – Чёрный Зонтик улыбнулся и стал от этого ещё печальней.
– Я люблю Вас, – неожиданно сказал Пёстрый Зонтик. – Вы самый лучший зонтик на свете!
– Я? – оторопел Чёрный Зонтик. – Да Вы только посмотрите, какой роскошный зонт шагает справа от Вас. Он даже весь напрягся и смотрит на Вас – как… как влюблённый!
– Он не влюблённый, – едва скользнув взглядом направо, сказал Пёстрый Зонтик. – Он – самовлюблённый.
– Боже мой! – рассмеялся Чёрный Зонтик. – Вы так молоды и так прекрасны…
Внезапно оба зонтика закрыли и сдали на вешалку. Их хозяева вошли в кафе. Зонтики оказались совсем рядом – на соседних крючках.
– О чём Вы думаете? – спросил Пёстрый Зонтик, чтобы не молчать.
– Я думаю о том, – тщательно подбирая слова, отвечал Чёрный Зонтик, – что, если бы я был немного моложе, то попросил бы разрешения поцеловать Вас.
В ответ Пёстрый Зонтик прильнул к Чёрному – они поцеловались и улыбнулись друг другу в темноте.
– Скажите, а Вы часто целовали другие зонтики? – спросил вдруг Пёстрый Зонтик.
– К сожалению, часто, – отвечал Чёрный, – но разве это имеет значение?
– Нет, – просто ответил Пёстрый Зонтик.
– Мы будем жить вместе! – Чёрный Зонтик заговорил взволнованным шёпотом. – Я никогда не буду пускать Вас под дождь, чтобы не поблёкли Ваши ромашки. Я один буду ходить под дождь: смотрите, какой я большой! Подо мной хватит места не только двоим, но и четверым, если каждый возьмёт соседей под руки. Я буду держать Вас в чехле – красивом чехле с ромашками. И только очень редко стану открывать чехол, чтобы полюбоваться Вами.
– Нет-нет, – протестовал Пёстрый Зонтик, – это я буду ходить под дождь! Вас нужно беречь: ведь таких, как Вы, нет больше.
Они говорили – и, часто-часто ударяясь об пол, с них капали слёзы.
– Всё мне тут намочили! – проворчал старенький гардеробщик, доставая из кармана клетчатый носовой платок и прикладывая его к глазам. Старенький гардеробщик всю жизнь проработал на вешалке: он хорошо понимал язык зонтиков.
Зонтики долго гуляли в тот день по улицам и строили планы. Внезапно они зацепились друг за друга – и…
– Вы куда? – вскрикнул Чёрный Зонтик и почувствовал укол спицы в самое сердце.
– Я не знаю! – пролепетал Пёстрый Зонтик и вывернулся наизнанку.
Хозяйка Пёстрого Зонтика что-то ещё сказала хозяину Чёрного – зонтики не слышали ни хозяйки, ни хозяина. Да если бы и слышали – разве могут зонтики понимать человеческий язык! А если бы и понимали – разве могут зонтики разобраться в человеческой жизни!
– Вы найдёте меня? – издалека кричал Пёстрый Зонтик.
– Обязательно! – отчаянно хрипел Чёрный.
И, совсем уже потеряв его из виду, Пёстрый Зонтик, расталкивая другие пёстрые и чёрные зонтики и взлетая над ними, прозвенел на самой высокой и чистой ноте:
– Я напишу Вам письмо-о-о!
Большая Метель
Когда началась Большая Метель, то она стала всё заметать. Сперва Большая Метель дороги замела – и все принялись спрашивать друг у друга, куда им теперь идти, и отвечать друг другу, что Бог их знает, куда им теперь идти. Потом Большая Метель площади замела – даже не только сами площади, но и названия площадей, чтобы все забыли, кто в данный момент на площади имени кого находится, – и все сразу же забыли, кто в данный момент на площади имени кого находится, и спрашивали друг у друга: на площади имени кого мы в данный момент находимся, – и отвечали друг другу: да Бог нас знает, на площади имени кого…
Ещё Большая Метель все дома замела, все машины замела, все газеты и все журналы – и стало непонятно, какой журнал или какую газету мы держим теперь в руках – и что где написано, и кем. И всё, всё, всё Большая Метель замела…
А когда она всё, всё, всё замела, то сама себе сказала:
– Значит, так… что бы мне такое ещё замести, чего я пока не замела и что, стало быть, надо немедленно замести?
![](i_003.jpg)
Но ничего такого, что надо немедленно замести, на первый взгляд не обнаружилось: всё было заметено полностью. Зато на второй уже взгляд взяло и обнаружилось: обнаружилось Совершенно Бесстрашное одно Письмо. Оно летело высоко над землёй. Оно летело по назначению.
– Вот так так! – опять сказала сама себе Большая Метель. – Мне казалось, что я всё уже замела, а тут Совершенно Бесстрашное Письмо летит, видите ли, по назначению!
И Большая Метель спросила:
– Вы что же, Совершенно Бесстрашное Письмо, с ума сошли – лететь по назначению, когда такое творится?
– А что, собственно, творится? – с поразительным спокойствием поинтересовалось Совершенно Бесстрашное Письмо, продолжая лететь по назначению.
– Ну как… – даже растерялась Большая Метель. – Оглядитесь вокруг: всё ведь заметено – разве Вы не видите?
– Не вижу, – призналось Совершенно Бесстрашное Письмо и объяснилось: – Я не смотрю по сторонам. Я именно что лечу по назначению и не отвлекаюсь.
– А Вы отвлекитесь! – как могла горячо посоветовала Большая Метель. – И тогда Вы увидите, что я всё вокруг замела: я дороги замела, и площади замела, и все дома замела, и все машины, и все журналы с газетами… и всё-всё-всё!
– Так не бывает, – даже не взглянув на Большую Метель, ответило Совершенно Бесстрашное Письмо. – Я могу, конечно, допустить, что Вы замели дороги и площади, и все дома замели, и все машины, и все журналы с газетами… Но это ещё не «всё-всё-всё»! «Всё-всё-всё» даже самая большая метель замести не может. – Тут Совершенно Бесстрашное Письмо виновато улыбнулось и извинилось за свою прямоту.
– Если Вы всё-таки хотя бы на мгновение отвлечётесь от Вашего занятия лететь по назначению, – проворчала Большая Метель, – то поверите мне. Я действительно всё замела – и нет ничего на свете, чего бы я не замела.
Но Совершенно Бесстрашное Письмо ответило:
– Может быть, Вы и правы: если бы я отвлеклось от своего занятия лететь по назначению, я бы поверило Вам. Но я не отвлекусь.
– Да что ж это у Вас за назначение такое? – воскликнула чуть ли не с яростью Большая Метель.
– У меня высокое назначение, – коротко объяснилось Совершенно Бесстрашное Письмо, совершенно не прекращая лететь по этому высокому своему назначению.
На некоторое время Большая Метель даже специально оцепенела: чтобы понять про высокое назначение. Но ведь понять такое довольно трудно, да и не каждому дано… в общем, Большая Метель в конце концов отказалась от своего намерения и подытожила:
– Хватит разговоров. Я начинаю заметать Вас, Совершенно Бесстрашное Письмо. Я всё заметаю – и для Вас одного не буду делать исключения.
И стала заметать.
Только Совершенно Бесстрашное Письмо летело себе как летело и даже не заметило, что Большая Метель его заметает: у него действительно не было времени смотреть по сторонам.
– Вы что же, не видите, Совершенно Бесстрашное Письмо, что я заметаю Вас?! – надрывалась Большая Метель.
– Не вижу! – давясь снегом, откликалось Совершенно Бесстрашное Письмо. – Говорю же: я лечу по назначению и не отвлекаюсь.
Большая Метель от возмущения даже глаза к небу завела. И увидела звёзды – огромные ослепительные звёзды. Они горели так, словно не было на свете никакой Большой Метели… которая вообще-то на свете была!
– Почему они горят? – закричала Большая Метель. – Я ведь замела всё-всё-всё! И дороги, и площади, и машины, и журналы с газетами… – Она посмотрела Совершенно Бесстрашному Письму прямо в глаза и прошипела. Вы ещё скажите, что и у них, у этих звёзд, тоже высокое назначение!
– Я так и скажу: у них, у этих звёзд, тоже высокое назначение, – так и сказало Совершенно Бесстрашное Письмо, а уж кто как не оно знало толк в подобных вещах!..
Пешеходная Зебра, витавшая в облаках
До чего же всё-таки глупо называть меня зеброй!» – размышляла Пешеходная Зебра.
У неё, правда, имелись ещё и другие названия… непонятно только было, как ими пользоваться…
«Вот тоже… назовут – не подумают! Разве по зебрам ходят? Зебра – это животное такое полосатое… сильно напоминающее осла, – при чём тут оно? Ну и что же, что – полоски… Разве у одной только зебры полоски? У тетради в линейку тоже полоски. И у пианино тоже полоски – нет чтоб назвать меня «пешеходное пианино»!
А по ней всё шли и шли.
Денно и нощно.
Так оно, впрочем, и должно быть… если ты Пешеходная Зебра. Смешно ведь мечтать о другой какой-нибудь судьбе – лёжа на асфальте, да ещё в самом центре города – да ещё самого главного города в стране! Тут уж не замечтаешься особенно – тут тебе каждую минуту напоминают, кто ты такая и для чего существуешь.
![](i_004.jpg)
Ты Пешеходная Зебра.
И по тебе ходят.
Кто-то рождается для того, чтобы им украшали, кто-то – чтобы им освещали, кто-то – чтобы на нём играли. А кто-то рождается для того, чтобы по нему ходили… Вот и Пешеходная Зебра родилась для того, чтобы по ней ходили. Другой судьбы, значит, Бог не дал. Хотя, конечно… «Вон тому без конца подмигивающему господину наверху повезло гораздо больше, чем мне: он называется «Светофор», и у него есть три огонька – красный, жёлтый и зелёный, и он ими подмигивает всё время. А как его слушаются! Сменит огонёк – все замирают, ещё раз сменит – все суетиться начинают, а уж в третий раз сменит – все срываются с места, только их и видели…» – с горечью размышляла Пешеходная Зебра. И наконец осмелилась спросить:
– Господин Светофор, Вы довольны своей жизнью?
– Ещё бы! – воскликнул тот.
Доволен, значит. Оно и понятно…
«А вот если бы меня назвали “Пешеходное Пианино”…»
Ночью всё-таки можно было хоть немножко помечтать. Если бы её назвали «Пешеходное Пианино» – всё в её жизни было бы не так. Она проводила бы время в обществе композиторов, музыкантов, певцов, и на ней, может быть, играли бы вальсы… Или марши: наступят на белую дорожку – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывалась бы музыка…
Хотя… музыка-то, конечно, у неё едва ли получится, музыку ногами не играют – ее руками играют: музыка – штука нежная, даже и марши.
Пешеходная Зебра усмехнулась в темноте, представив себе топочущих по ней пешеходов в тяжёлых ботинках… Хороша музыка, нечего сказать! Танец слонов на водопое… Кто бежит, кто медлит, кто на месте стоит, а кто шаг вперёд сделает – и тут же назад! Нет, такой музыки никому, конечно, не надо. Мало ли что её полоски напоминают клавиши! Они только ей самой клавиши напоминают, а другие о таких вещах даже и не задумываются: просто ступают на Пешеходную Зебру – и вперёд… само собой, если господин Светофор разрешит!
Правда, особенно Бога гневить не стоит… у других судьба ещё хуже!
Взять, например, хоть вооон тот люк на мостовой. Лежит себе, бедный, посреди дороги – и какую-то непонятную дырку собою закрывает! Машины прямо по нему едут – и не замечают: есть он, нет его – всё равно. То-то он иногда грохочет от возмущения – правда, негромко: бум-бум, бум-бум, бум-бум… обратите, значит, внимание! Да только – увы: никто внимания не обращает.
– А Вы, господин Люк, довольны ли своей судьбой?
– Доволен ли я? Да, в общем, доволен!
В общем, доволен, значит. Ну и молодец…
Впрочем, какой с него спрос? Что он, несчастный, вообще-то видел – пролежав свои сто лет на одном и том же месте! Наверное, и понятия не имеет, что в жизни есть музыка… Есть клавиши, по которым этак вот небрежно пробегает рука – и из-под руки возникают аккорды! Есть струны – и едва их коснётся смычок, они начинают петь. Есть золотые трубы – они преобразуют воздух в божественные звуки: подуешь в такую трубу воздухом, а он по изгибам пойдёт, пойдёт, пойдёт – и рождается мелодия… Нет, люки о таких материях, конечно, не задумываются.
– Ещё как задумываются! – ответил Люк, и Пешеходная Зебра, опомнившись, поняла, что, кажется, давно размышляет вслух – тихой ночной порой, когда даже мысли особенно хорошо слышны!
– Но когда люки о таких материях задумываются, – продолжал Люк, – то понимают, что им, люкам, в сущности, ничто не мешает быть барабанами! Поскольку музыка у каждого своя. Моя музыка – это бум-бум, бум-бум, бум-бум… это только Вам, дорогая Пешеходная Зебра, почему-то кажется, что я так от возмущения грохочу!
– Разве нет? – растерявшись, прошептала Пешеходная Зебра.
Господин Люк улыбнулся.
– Ах, милая Пешеходная Зебра, – тихо произнёс он, – всё-то Вы витаете в облаках… и неведомо Вам, что ведь то, о чём Вы мечтаете, давным-давно сбылось! Что живет рядом с Вами композитор Люк, который, между прочим, ничуть не хуже композитора Глюка. И что композитор Люк пишет и пишет для Вас свои барабанные партии: бум-бум, бум-бум, бум-бум! Денно и нощно. Ему, видите ли, кажется, что в той музыке, которую исполняете Вы, иногда сильно не хватает лёгкого барабанного боя…
– Разве я исполняю какую-нибудь музыку? – пролепетала Пешеходная Зебра, окончательно теряясь.
– Все мы исполняем музыку, милая Пешеходная Зебра! И на всём белом свете нет никого, кто не исполнял бы какую-нибудь музыку… каждому из нас это дано судьбой: исполнять ту или иную музыку. Да только вот даже и свою собственную музыку не всем дано услышать.
Пешеходная Зебра не знала, что думать.
Она тихонько перебрала в памяти свои полоски – все до единой: тёмные и белые… как клавиши.
– Господин Люк, – вдруг попросила она, решившись. – Расскажите, пожалуйста, какая у меня музыка!
– Вальсы! – воскликнул господин Люк. – Вальсы и марши: наступят на белую дорожку – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывается музыка. Только вот… как я уже сказал, мне всё кажется, что в ней время от времени сильно не хватает лёгкого барабанного боя!..
Ландыш на жутковатой поляне
Крохотная поляна была самым тёмным местом во всём лесу: туда почти не попадало солнца. Так что находиться на этой поляне было жутковато…
– Ой как тут жутковато! – повёл маленькими плечиками Маленький Муравей. Конечно, смешно говорить про муравья «маленький»: понятно, что муравьи большими не бывают. Но это был уж совсем микроскопический муравей… – Ой как тут жутковато!..
И в самом деле: жутковатее некуда. Какие-то длинные синие травы, крючковатые ветви – ужас, одним словом.
Маленький Муравей опять поёжился и вдруг, поскольку глаза его уже привыкли к темноте, обнаружил поблизости от себя белое пятнышко. Он хотел испугаться, но не стал, а пригляделся. И разглядел Ландыш – совсем тщедушный один Ландыш.
![](i_005.jpg)
– Привет! – шепнул маленький Муравей, боясь поздороваться громче, и сообщил: – Тут так жутковато, просто не могу.
– Привет! – тихонько отозвался Ландыш и согласился: – Ужасно жутковато.
– А что Вы тогда здесь делаете? – не понял Маленький Муравей.
Ландыш невыносимо тяжело вздохнул и объяснил:
– Я здесь вымираю.
– Что-о-о? – перепугался Маленький Муравей. – Вымираете?.. Это как же Вы вымираете – совсем?
– Совсем.
– А для чего Вы вымираете? – Маленький Муравей хотел уже начинать плакать.
– Для того чтобы скорее вымереть полностью и чтобы все забыли обо мне, – мужественно ответил Ландыш. Потом немножко подождал и добавил: – В общем-то, я не только здесь вымираю. Я во всём мире вымираю.
Тогда Маленький Муравей расправил свою маленькую грудь и грозно сверкнул очами на длинные синие травы и крючковатые ветви:
– Я Вас спасу, потому что Вы не должны вымирать один во всём мире. Положитесь на меня!
Тут Ландыш сразу же упал на Маленького Муравья как подкошенный и чуть не раздавил его. Муравей пискнул и потерял сознание. А когда он нашёл сознание, Ландыш опять стоял над ним и озабоченно вглядывался в его лицо.
– Я положился на Вас, как Вы велели, – сконфуженно оправдался Ландыш, – но Вы этого не выдержали… наверное, потому, что я тяжёлый.
– Я сказал: «Положитесь на меня» – в другом смысле. А то бы я сказал: «Ложитесь на меня!» Это ведь всё-таки разные вещи – «положитесь» и «ложитесь», – Маленький Муравей отдувался после глубокого обморока.
– Тогда, получается, я не понимаю, как это – «положиться», – растерялся Ландыш.
– «Положиться на кого-то», – разъяснил Маленький Муравей, – значит верить в него. Верьте в меня!
– Верю! – присягнул Ландыш, а Маленький Муравей продолжал:
– Я не оставлю Вас в беде и не допущу, чтобы Вы вымирали один во всём мире.
– А как Вы намерены действовать? – с уважением спросил Ландыш.
– Сейчас я перво-наперво Вас сорву. Потом понесу на своей спине: мы, муравьи, умеем носить тяжести… А дальше – я принесу Вас домой и поставлю в большую вазу с водой, чтобы Вы эту воду пили. Если Вы выпьете всю воду, я ещё налью – и постоянно буду наполнять вазу новой водой. Тогда Вы точно не вымрете, а будете живы и даже здоровы.
– Долго? – осторожно поинтересовался Ландыш.
– Вечно! – щедро пообещал Маленький Муравей.
– Красота! – восхитился Ландыш. – Рвите меня скорей, несите на своей спине и ставьте в большую вазу: пусть я буду жив и даже здоров вечно!
И Маленький Муравей принялся рвать Ландыш изо всех сил. Однако сил у Маленького Муравья было так мало, что Ландыш ничего не почувствовал.
– Почему Вы ещё не рвёте меня? – поинтересовался он некоторое время спустя.
– Да я рву, – кряхтел Маленький Муравей, – только Вы огромный, как… как Стрекоза, даже ещё огромней! Мне одному Вас не сорвать. Ждите меня здесь! – и Маленький Муравей со всех ножек пополз вон с поляны, а через несколько часов вернулся, таща за собой целый поезд Муравьёв.
– Это чтобы меня рвать? – обрадовался Ландыш.
– Чтобы рвать, – кивнул Маленький Муравей и обратился к остальным муравьям: – Будем рвать?
– Надо подождать Старшего, – ответили ему. – Он ещё не дополз: ему трудно ползти стремительно.
– Это кого же вы тут собираетесь рвать? – спросил Старший Муравей, когда дополз наконец до цели.
– Ландыш, – отозвался Маленький Муравей. – Мы принесём его домой и поставим в вазу с водой.
– Ни в коем случае! – всполошился Старший Муравей. – Ни за что!
– Но я вымираю! – в отчаянии крикнул Ландыш. – Я по всему миру вымираю и скоро вымру окончательно! Сначала я смирился с этим и решил вымирать себе спокойно, но потом Маленький Муравей пообещал сорвать меня и спасти. Пусть меня рвут, я передумал вымирать!
– Сорванный-то Вы как раз и вымрете. Сорванные быстро вымирают, – вздохнул Старший Муравей.
Ландыш задумался.
– Стало быть, я так и так вымру? Тогда расползайтесь в разные стороны и не терзайте мне душу на этой крохотной, но жутковатой поляне!
– Не надо волноваться, гражданин Ландыш, – спокойно сказал Старший Муравей. – Вымереть никогда не поздно, не будем спешить. Давайте попробуем по-другому.
Скоро все муравьи расположились вокруг Ландыша кольцом. Они образовали как бы маленькую изгородь, денно и нощно сторожа Ландыш от вымирания. Когда же поблизости появлялась опасность, они грозно рычали, словно крошечные, но свирепые тигры – и опасность тут же начинала миновать и, как правило, миновала.
А Ландыш дорос до неба и оттуда, с неба, обратился с речью к другим ландышам:
– Не надо волноваться, граждане ландыши! Вымереть никогда не поздно, не будем спешить.
Тогда другие ландыши сразу подчинились и перестали спешить вымирать: они подумали, что это Бог говорил с ними с неба.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?