Читать книгу "Мы проиграли!"

Еще несколько слов перед финальной точкой. Улица, на которой в последние пермские годы жил отец, – Хрустальная. Мне всегда слышалось что-то в ее названии, что-то звонкое, звенящее. Теперь я слышу, как звенит стекло, обрушившееся всем своим весом на твердый асфальт, и во все стороны летят, как брызги, мелкие осколки.

(142.) Приложение

 
Ты смотришь прямо в потолок
и производишь впечатленье
кого-то, умершего впрок
в субботу, перед воскресеньем.
В углу паук плетет батут,
в другом углу – смертельный номер
готовит муха-проститут.
А ты лежишь, как будто помер.
Твоя разжиженная взглядь
течет из глаз по блеклым щекам,
а в это время муха-блядь
выигрывает с ровным счетом
у жизни тридцать два часа
и улетает, не прощаясь
сквозь форточку, и в небеса.
А ты лежишь – ее смущаясь.
А дальше – в рухнувшей тиши
ты слышишь, как дрожит в батуте
другая муха и шуршит
паук, предчувствием согнутый.
 

* * *

 
Люблю лежать лицом к стене
под одеялом,
когда к моей прямой спине
ты, мелко дергаясь во сне,
лицом припала,
 
 
когда я слышу, как плывет
шумящий город,
а я лежу, наоборот,
и ни назад, и ни вперед,
ни стар, ни молод.
 
 
Не сплю, не бодрствую, не пью
цикуту боли,
не торможу, не тороплю,
не пробираюсь к кораблю,
туда, на волю.
 
 
Люблю лежать спиной к тебе,
лицом к прохладе,
в своей прозрачной худобе,
в твоей прозрачной худобе,
в глухой засаде.
 

* * *

 
Что грустишь, мой старый друг?
В темноте светло —
так, что виден твой испуг,
это ничего.
Это, раз-два-три, опять,
что ни говори,
время не воротишь вспять,
ты гори, гори.
Ты гори, моя звезда,
кроме нас с тобой
досчитал ли кто до ста
под рассвет рябой?
Что грустишь, мой старый друг?
Стало все светло
во все стороны вокруг.
Это ничего.
 

* * *

 
Я в воскресенье очень рад,
поскольку в воскресенье
я ем молочный шоколад
и сладкое печенье,
поскольку утром в зоопарк
иду под ручку с мамой,
потом в кино, где Жанна Д’Арк
и детская программа.
 
 
Потом беру велосипед,
катаюсь до упаду,
а на ночь мне читает дед
про то, чего в природе нет,
про жизнь длиной в сто двадцать лет
[про то, что вырежет литред,
а я ему – не надо].
 

* * *

 
Мое лицо, твое лицо, чужое
лицо в окне, окно в стене, стена
в кирпичном разрешении и стоя
спиной ко мне.
 
 
А близится весна,
слепящая. Люби меня в искусстве,
люби искусно нас, люби меня,
люби меня. Все прошлое – паскудство,
все прошлое —…
 
 
А близится весна.
Не я – не твой. Не ты – не с ним. Но все же
в полупространстве музыка звучит,
как тишина. Я чувствую до дрожи,
мое не сердце больше не стучит.
 

* * *

 
Я ненавижу поезда. Я ненавижу
их бесконечный и унылый тыц-тыц-тыц.
Я закрываю левый глаз. И я не вижу
тебя в окне, где ты готовишь свой криг блиц.
 
 
Круг лиц вокруг меня теряет лица,
и я теряюсь в круге этих дней,
в которых трижды показалась заграница,
где я, как Байрон (?), думаю о ней.
 
 
И о тебе. Тыц-тыц на заднем плане,
который, заглушая, водку пью,
наморщив щи в вагоне-ресторане,
и песенку под нос себе пою.
 
 
В окне напротив я тебя не вижу,
я в этом отражении один.
О Боже, как я это ненавижу —
перрон. Вагон. Водяру. Русский сплин.
 

* * *

 
Я ни о чем. Я обо всем и сразу,
и газу – воздуху – не хватит всем,
я сим даю отказ от цифры семь,
смотрю в себя одним печальным глазом.
 
 
От пола и до потолка – пространство:
прозрачно, как апрельская вода,
что – я, где – ты, а кто – нибудь-когда
тире поставит в целях хулиганства.
 
 
Мое смешно. Твое еще смешнее.
В глазах опять прокисло молоко,
все тянется: Вселенная и Ко,
я старюсь, беспрерывно бальзамея.
 
 
Не тяжело. И вроде не легко.
Я жизнь держу в руке. А та – немеет.
 

* * *

 
Одна дрожащая рука
возьмет из пачки сигарету,
другая, нервная слегка,
щелчком подскажет – спичек нету,
и от отсутствия огня
я буду жрать чуть теплый воздух
еще не умершего дня,
но слишком поздно.
 

Пермь, февраль – август 2007-го

Аральск

Аральское море – воплощенная метафора смерти. Некогда одно из крупнейших соленых озер на планете, последние 50 лет оно бежит от людей, сжимается в размерах, высыхает, испаряется. Его края пожирают степь, пустыня, солончаки, словно кровожадные и не знающие пощады лангольеры. На побережье Аральского моря нет населенных пунктов – потому что нет ничего более непостоянного, чем его побережье; только вода в своем скоростном забеге на приз вечности может посоревноваться со временем. Аральское море – это смертельная схватка геологии с цивилизацией, в которой цивилизация непременно погибнет. Это – будущее: мы все обречены.

Прямым логическим путем сложно обнаружить ту причину, по которой я поехал в Аральск. Все было решено спонтанно, по наитию, одной прекрасной ночью, которая может нашептать и не такое. Есть нечто бесконечно волнительное в том, чтобы ехать кудато, где не бывал никто из твоих друзей и знакомых и куда бы никто из них никогда и ни за что не поехал. Есть нечто волнительное и в том, чтобы своими глазами увидеть город, из которого ушло море (следовательно, жизнь). По той же самой причине иной раз останавливаешься, чтобы рассмотреть страшную аварию на дороге – не из любопытства, не из сострадания или желания помочь (чем? кому?): катастрофа – естественный магнит, геенна огненная in the flesh. В общем, в этом нет никакой странности, если учесть, что у человека есть самое сокровенное знание – знание смерти. Фильм ужасов: страшно сидеть с открытыми глазами, но и закрыть не получается; короче, магнит необъяснимый.

Поезд Уфа – Ташкент. Узбекский, следует отметить, поезд, а потому – окна в нем не закрываются даже ночью, и чтобы скрыться от холодного пограничного ветра, нужно спать под одеялом и простыней в куртке и штанах. Под куртку я надел толстую теплую жилетку, купленную в приснопамятные времена в Лондоне (воспоминания о нем в узбекском поезде вызывают только жалкое подобие улыбки), под жилетку – свитер под горло, под свитер – две футболки, увы, без начеса.

Само путешествие в Аральск – жизненный опыт. Перед ним меркнет всякое прежнее знание о том, что собой являет существование людей на социальном дне. Никакая словесная эквилибристика не поможет описать этот 30часовой переезд в одной повозке с дружной семьей узбекских гастарбайтеров. Там, лежа на грязной скамье, разглядывая исподволь своих шумных соседей, прихлебывая из пиалы (в узбекских поездах нет привычных стаканов и подстаканников) обжигающе горячий и терпкий азиатский чай – кем я себя ощущал? Пожалуй, пленником каких-то воинственных и бесконечно далеких от всякой цивилизации кочевников; нате, режьте меня. Я оказался в полной изоляции и сознавал, что дальше будет хуже. В поезде, по крайней мере, есть некое подобие светского, земного, привычного порядка: расписание следования, проводники в униформе; время от времени, вальяжно, как удельные князьки, прогуливающиеся по вагонам менты и таможенники…

Впрочем, я свыкся. В конце концов, когда ты единственный русский в огромном караване странствующих узбеков, на тебя смотрят, как на странную диковину – пусть лучше живет, смешно же. Проводники позвали есть плов, расспрашивали, куда я еду; ну, точно – диковина и есть. А как объяснить? На ходу выдумал версию о том, что «на деревню к дедушке», к родственникам в Аральск.

Завернувшись в тряпки, как в кокон, ночь я все-таки перетерпел. Ночью же мы пересекли границу, чему предшествовала страшная суета: гуттаперчевые нелегалы прятались по багажным отсекам, запрещенные к провозу товары ныкались в глубокое нутро сумок. Проводники раздали всем пассажирам блоки сигарет (есть какое-то ограничение на их транспортировку), сигареты – сопутствующий бизнес. Русские таможенники – упитанные и румяные – курили в вагоне, вытрясали из гастарбайтеров, как из буратин, звонкую мелочь, громко разговаривали между собой и похозяйски матерились; словом, господы. Казахские таможенники были похожи на отряд партизан, давно прячущийся в лесах и потому отвыкший от людей. Облаченные в замызганный камуфляж, они прошмыгнули по поезду, будто хорьки.

Утром я очнулся от того, что кто-то сел на мои ноги. Лучше бы я вообще не просыпался. Накануне поезд походил на большой караван, путешествующий по степи в поисках лучших пастбищ и водопоя – и это еще терпимо. Теперь же мой вагон превратился в передвижной казахский рынок, со всеми вытекающими обстоятельствами. Почти с болью разомкнув глаза, я увидал обыкновенную базарную толчею – клетчатые пластиковые баулы, людей, деловито снующих туда-сюда, торгашей, волочащих за собой всевозможные бессмысленные товары; слышалась ругань, пахло восточными сладостями. Продавцы и покупатели оккупировали все свободные места. Мне пришлось придвинуться к окну, потому что рядом со мной уселись двое казахов – они-то чуть позже и объяснили мне, во что я вляпался.

За окном уже тянулась настоящая степь. Клочковатый, белесый грунт, ширь в самом предельном своем понимании; редкие верблюды, издалека похожие на мерцающие голограммы; струны проводов, натянутых на кривые деревянные колки столбов, – единственный способ хоть как-то организовать, подчинить себе это разверзшееся пространство. Я шарил взглядом по плоскости и проваливался в нее, скользил по ней и поскальзывался, я не в силах был зацепиться за что-то, чтобы очнуться – ни деревца, ни домика, ни фонаря, одни лишь миражи.

Миражей в степи много – достаточно для того, чтобы чуть тронуться. Степной пейзаж располагает к медитации, к высвобождению, к освобождению от самого себя. К растворению в этих кочках, в завихрениях воздуха под птичьими хвостами, в перламутровом мареве; небытие прекрасно… Копыта лошадей вытаптывают из песка тонкие струйки дыма, от становищ тянет вспоротыми тушами, парным мясом, воины полулежат в ожидании ужина, и ты – один из них, злой или добрый дух – неважно. Бесстрашие дурманит.

– Хорошо, что ты не поехаль от Актобэ до Аральское море пешком. Там совсем нет дорога, – поучал меня мой сосед-казах. У него были тонкие усики и рот, полный золотых зубов. —

Там на карте есть дорога, а так – нет. В пятидесятый года строиль ее советский власть, а теперь уже не чинит никто.

Он ни на йоту не солгал. Поезд в этой части Казахстана – общественный транспорт, потому что дороги, которые ведут в Кызылординскую область (туда, где Байконур и Аральское море), выглядят так, будто их долго и методично бомбардировали. Проводники пускают в вагоны по стандартной таксе, в пересчете на наши деньги – копейки. Поезд – еще и центр притяжения для малого нелегального бизнеса: на нем из России в Ташкент и Ферганскую долину едут богатые узбекские гастарбайтеры. Поэтому прямо на борту организованы передвижные точки общепита, а также обширная филиальная сеть предприятий, торгующих китайским и турецким текстилем, игрушками, продукцией народных промыслов и его Бог знает какой хреновиной.

Тот же золотозубый сосед просветил меня и насчет Аральска, бывшего казахского порта на берегу Арала. Русские, по его сведениям, схлынули из города вместе с морем, осталась только одна, самая стойкая семья.

– Дедушку он своего ищет в Аральске, – проводник помогал мне объясниться с попутчиками, как мог. – И только топил меня все глубже и глубже. А я сам виноват – не надо было лгать.

– Да, есть русский семья. И еще дедушка один живет. Получается, знаю я твоего дедушку, – осклабился золотозубый. – У него не дом, сарай. Хорошо, что внук к нему едет. Впервые вижу такой хороший русский. Все русский отсюда едут, всех побросали. Только, когда умрет кто-то, приезжают, дом продавать. А ты молодец. Правильно поступаешь.

Я вздрогнул.

– Могу показать тебе дорогу к нему. Дедушка твой рад будет. Узнает он тебя хоть?

– Наверное, не узнает.

– Это ничего. А ты похож на него. Он такой большой. Как богатыр. Старый уже совсем. Перед смертью хоть порадуется.

Торгаши тащили кожаные пиджаки, летние костюмы, футболки с надписью Boss, какие в России уже лет десять не продают. Соседи примеряли на поясницу обмотки из верблюжьей шерсти. Я, отвернувшись к окну, пил чай и таращил глаза в степь.

В Аральск я прибыл вечером. Что увидел?

По перрону выхаживали местные, в кожаных куртках и спортивных штанах, со свирепыми рожами. Толпа пассажиров осаждала мой поезд – кому в Байконур, кому еще куда-то. Сухой прохладный ветер, от которого сохнут губы, поднимал в воздух пыль, шоколадные обертки, полиэтиленовые пакеты. Тут же ошивались облезлые дикие собаки, суетливо дергающие длинными шеями и мелкими головами. Глухая казахская провинция, бессмысленный пункт на карте – до сих пор и вопреки всему – населенный.

– Hello! You need taxi? – ко мне обратилась девчушка в красном спортивном костюмчике. Я страшно обрадовался, меня уже напугал один из бомбил (с лицом, поперек рассеченным на две неодинаковые половинки шрамом), рекомендовавший себя особенно настойчиво.

– Да! Да!

– О, так вы русский!

– Ну конечно. Что, не видно по мне?

– Видно, что вы явно не казах.

Улыбаясь всем лицом, она провела меня через белый и удивительно чистый вестибюль вокзала. По ту его сторону обнаружилась крохотная площадь. В центре площади на полуразрушенном постаменте, поросшем кустарником и оттого напоминающим языческий трон, восседал неизвестный деятель.

– Вот ваша машина, – указала моя проводница на серый, порядком раздолбанный Volkswagen.

Я плюхнулся на заднее сидение. В зеркало на меня глядел… тот самый бомбила со шрамом. Справа от него я увидел женщину в пластмассовых солнцезащитных очках, судя по всему, русскую.

– Куда едем? В гостиницу? – спросила она.

– Да, если она тут есть.

– Десять минут, и мы на месте, – просипел шофер.

И мы помчались, оставляя за собой, как степная кибитка, хвост пыли. Перепрыгнули через железнодорожные пути. Шурша всеми колесами, разбрызгивали мелкий гравий. Въехали в город – деревенские улицы, захвативший власть частный сектор, покрашенные в грязно-лазуритовый длинные бетонные заборы, за которыми скрываются заброшенные промышленные объекты. Юркнули в центр: двухэтажные дома, блеклые вывески кафе и магазинов. Остановились около здания, похожего на общежитие; это и есть – гостиница «Арал».

– Если потребуется такси, экскурсия, гид – звони. Запиши наш номер. Меня зовут Марина, а это – мой мужчина, Булат.

– Хорошо. Вот, говорят, в Аральске однаединственная русская семья осталась…

– Это мы и есть. Сопротивляемся, но потихоньку сдаемся, – Марина улыбнулась и похлопала Булата по плечу.

– А где тут морской порт? – я сразу решил выяснить главное.

– Выйдешь из гостиницы, налево три минуты – и будет морской порт. Вон гляди – видно его ограду.

– Только моря нет, – вставил Булат, – ты вообще цель какую имеешь тут?

– Ну, как вам сказать? Никакой цели. Кажется, просто приехал посмотреть, как вы тут живете. Без моря.

– Нормально живем.

Лицо Булата уже совсем не казалось мне уродливым.

– Мы живем нормально. И, кстати, в соседнем доме. Если что – заходи на чай. Ну, и звони, правда что.

Гостиница «Арал» могла бы быть оазисом в пустыне. Здесь останавливаются европейские кинематографисты, снимающие документальные фильмы о зоне бедствия, чокнутые путешественники, мчащиеся через всю Среднюю Азию в Монголию или на Алтай, биологи, экологи, геологи, даже дорожные строители (что они чинят, хотелось бы мне знать). «Арал» готов приютить всех. Но, будучи единственным отелем неподалеку (впрочем, относительно) от Аральского моря, он не имеет ровным счетом никаких мотивов для развития.

Мне дали самый последний свободный номер: комнатушку на третьем этаже, в конце коридора, выкрашенную в ядовито-желтый цвет, с двумя продавленными кроватями, с вонючим сортиром и ванной, которую, кажется, прежде использовали ассенизаторы, чтобы мыть ноги. Горячей воды – нет, холодная – тонкой струйкой. С водой тут вообще проблемы, не до претензий. Слава Господу – два комплекта чистого белья и шерстяные одеяла. Можно рассчитывать на теплые и сносные, с санитарной точки зрения, ночевки.

Выглянул в окно – увидел сквозь высокие деревья оранжевое солнце, обгоняя закат тающее в облаке свинцовой пыли. Серые крыши утлых домишек, кривые антенны – мелкие проволочки, торчащие из шифера. В лае, как в приступе туберкулезного кашля, зашлась собака – сородичи из ближайших дворов передали ей ответные послания. Взревел мотор мотоцикла. Я переодел белье, сложил фотоаппарат в рюкзак и отправился в порт.

Аральск – совершенная модель мира. Так будут выглядеть планета и ее обитатели, когда кончится все – газ, нефть, вода; когда рухнет инфраструктура, когда разорятся крупные города; когда сельское хозяйство сдастся под напором наступающей пустыни; когда обмелеют реки и испарятся моря. Провозвестники грядущего – пыль и соль. Они явятся еще до начала конца и останутся после его наступления – когда умрут надежда, вера и любовь, а милосердие высохнет, словно лужица молока. Жизнь, я уверен, готова к сопротивлению, до последней капли крови, равно как Аральск – ведь он все еще дышит. Человеческий оптимизм имеет природу, родственную умопомешательству: мы будем совокупляться и рожать детей, даже если им всю жизнь придется ходить в респираторах и прятаться в землянках от чрезвычайного ультрафиолетового излучения. Мы будем цепляться за землю либо кочевать – от одного источника до другого, пока все они не иссякнут. Точно так же аральцы – плодятся, цепляются за свою сухую, давно уже неплодоносную почву, за свои озерца, оставшиеся от моря, в которых нет рыбы. В последние 50 лет, пока море уходило, а вместе с ним уезжали русские, население Аральска не сокращалось. Вопреки тому, что называется здравым смыслом.

Первое, что я увидел на улице, когда покинул гостиницу, – куча детей. Они терзали двухколесный велосипед и ссорились. Правда, сразу же переключились на меня, когда увидели, что я достал камеру. В сопровождении этих беспокойных и чумазых пажей я направился в порт. Прошел сквозь ворота с проржавевшим символическим штурвалом и сразу оказался на берегу.

Не оговорился: море ушло, а берег – остался. Центральная бухта Аральска по-прежнему похожа на бухту. На том месте, где раньше находился причал, стоят обветшавшие от ветра и соли рыболовецкие судна – «Лев Берг», «Адмирал Нахимов», «Тохтаров» – покрытые облупившейся краской и местной наскальной живописью. На борту «Льва Берга» чьей-то неуверенной и не очень грамотной рукой написано «Apokalipses» – и с анонимным автором не поспоришь. Шагах в тридцати от шхун бывшего порта «Аралрыбпром» – деревянный музей моря, растерзанный, с выбитыми окнами, покосившийся; музей того, чего больше нет.

Уходя влево, берег становится крутым, словно отступая от высохшего дна, как от пораженного смертельной болезнью. По краю берега стоит покосившийся бетонный забор, некоторые ячейки разрушены, повалены на склон, разломаны на куски; из них, словно проводка из растерзанного терминатора, торчат металлические прутья. Над забором возвышаются черные от соли стрелы двух или трех подъемных кранов – монументы тем временам, когда в Аральске отгружалась вся рыба, выловленная в Аральском море.

На противоположном берегу виднеются старые промышленные постройки, забор, уткнувшийся ребром в дно, голый скелет корабля и его осклабившийся череп – капитанский мостик, еще не распиленный на металлолом. Там, где прежде из моря поднималось солнце, теперь – пустыня без края, сцена без задника, пространство без предела.

Глаза не верят и на ощупь шарят по внутренностям бухты – ржавым кускам кораблей, свинцовым болотцам, серо-желтым солончакам, бурой почве, жухлой траве – в надежде отыскать хотя бы следы ушедшего моря, дать мозгу ощущение, являющееся основательным для того, чтобы понять, взвесить, рассмотреть, принять эту зияющую дыру в земле, выросшую или наступившую пустоту. Что здесь, черт подери, произошло? Как вы все здесь с этим живете? Это же у вас у всех внутри – такие же прободные язвы. С этим же жить нельзя.

Из всех детей, семенивших за мной в моей первой экскурсии к пустоте, по-русски мог говорить только один. Поколение, свободное от имперских оков, упорно подрастает. Я для них – такой же иностранец, как и все остальные, не брат и не сват. И пусть русская школа в Аральске функционирует до сих пор, ее непременно заколотят досками, настанет такой день. Мысли об этом подействовали облегчающее – они отвлекали от бухты, катастрофически притягивающей мое внимание. Дети – везде дети, я их фотографировал и показывал им снимки на экранчике камеры; все мы были счастливы.

Вскоре поднялась песчаная буря. Соль забилась в нос и глаза, ветер стеной понес пыль – начали таять контуры окружающих предметов, в ушах засвистело. Песчаная буря в районе Арала похожа на купание в сухом море: покрываешься солью, задыхаешься, тонешь. От пронизывающего ветра может свести судорогой все тело. В степи нередки торнадо – их видно в той дали, которую образует ближе к горизонту дно ушедшего водоема; они пляшут, извиваясь, точно подпрыгивают на раскаленной сковородке. В городе соль, пыль, песок и мельчайшая сухая взвесь местного грунта превращаются в ползущее, заполняющее собой все свободные пространства чудовище; от его щупалец не спастись.

Булат и Марина подобрали меня, когда я, сопротивляясь буре, почти добрел до местного базара. Я искал классическую бабку-валютчицу – страшно подумать, у меня не было местных денег, а все банки уже закрылись. Что за беспечность!

– Садись! – крикнула Марина, приоткрыв дверь автомобиля.

Невзирая на шторм, я упросил своих новых знакомых провести для меня экскурсию по Аральску. Сперва мы отправились на старый судоремонтный завод, расположенный на одном из берегов порта «Аралрыбпром», – за тем покосившимся и порушенным забором, который я уже видел с внешней стороны. Сквозь воющий ураган я почти ползком пробирался между раскуроченными низкорослыми постройками завода: только насмерть закоченевшие подъемные краны сохраняли погребальное спокойствие, их уже ничто не трогало: ни жизнь, ни ее закатное сияние. Глаза беспрестанно слезились – соль атаковала слизистую, пожирала ее, но охота пуще неволи.

Марина вывела меня за забор, на крутой берег, откуда высохшая бухта была видна, как сцена с балкона театра. У подножия берега, в мелкой заводи, поросшей ковылем, полынью, биюргуном, пресмыкающимся тамариском, – лежала баржа, точнее – ее часть: грудная клетка, ребра дна и несколько обломанных ржавых тазобедренных костей. Заводь искрила от ветра, обертывалась серебряной чешуей, как кожа – гусиными точками.

– Давай скорее! – проорала Марина, но буря слизнула ее слова языком.

Едва дыша, я бежал оттуда под песчаным обстрелом. Булат предусмотрительно распахнул передо мной дверь машины.

– Лет двадцать пять назад, я тогда маленькая была, мы купались в этой бухте. Вот там была отмель, на ней стояло кафе. Мы сидели в нем и ели мороженое, между купаниями. С другой отмели прыгали в воду. Здесь было очень хорошо.

– А туристы тут бывали?

– Да, но не очень много. Здесь все-таки рыбный порт. В основном – командировочные. А местные все здесь купались.

Мы ехали в заброшенный военный городок – некогда лучший, наиболее престижный и комфортабельный район Аральска. Прежде там было все: инфраструктура, дороги, объекты соцкультбыта, многоквартирные дома. Теперь он похож на Багдад после бомбежки. Или даже хуже.

– Я тоже успела там пожить. В 1993-м русские военные уехали, все побросали, а нам, тем, кто нуждается в жилье, разрешили туда переехать. Тогда еще я не с Булатом жила, с другим мужем. В 1993-м въехали, а в 1997-м пришлось уйти. Дома отключили от водоснабжения, от электричества. Местные начали растаскивать их, разбирать для своих хозяйств. Как быстро все исчезает! Сейчас вон, видишь, только три дома осталось, их кто-то выкупил – тоже для строительства.

По убитой грунтовой дороге, поминутно шаркая дном о землю, мы кое-как добрались до городка. На огромном открытом пространстве раскинулись холмы мелкого строительного мусора – курганы без мертвецов; кое-где сохранились фундаменты, которые были бы похожи на древнеримские руины, если бы их возводили не из бетона. Приходилось перепрыгивать через глубокие окопы: местные вытащили из земли трубы, кабеля, провода, колодцы – все, что имеет хоть какую-то хозяйственную ценность. Из-за холмов торчали корпуса панельных пятиэтажек с черными гнездами окон. Буря почти улеглась, и я хорошо разглядел окружающий пейзаж.

Последовало еще одно микроскопическое, по своему значению, открытие: после нас ничего не останется. Рухнет одна империя, высохнет одна река – и мы сами уничтожим то, что тщательно строили, налаживали, контролировали. Не существует никакого достаточно основательного сдерживающего, скрепляющего фактора; фиксирующее вещество человечества – эфемерно, сиюминутно, зависит от того, что пока так удобнее. Там, где нет естественных выпуклостей ландшафта, за который можно зацепиться; где нет возможности выживать, объединяясь; где есть только пустыня – именно там можно добраться до правды о самом себе, о своем кочевом естестве, о своем первобытном варварстве, для которого весь нажитый багаж означает лишь перспективу краткосрочного относительно благополучного существования. А далее – бежать, бежать дальше. Ни у кого до сих пор нет ничего против этой кочевой веселой злости, кроме, может быть, химического оружия…

После путешествия в военный городок Булат отвез меня в маленькое кафе неподалеку от гостиницы и накормил за свои деньги.

Впрочем, он хорошо понимал, что без него я уже тут никуда не денусь.

На следующий день произошли два занимательных события.

Во-первых, мы отправились к морю. Дороги к нему нет, а ехать далеко – больше 50 километров, так что пришлось трястись в машине так, что я до сих пор не уверен, правильно ли у меня расставлены внутренние органы. В дороге я спал, а за окном в это время разъяснилось. Однако к тому моменту, когда мы осторожно подобрались к берегу, стараясь не влезть в топи, из которых тебя уже никто и никогда не сможет выковырять, небо вновь заволокло липким клейстером.

Аральское море показалось мне самым печальным водоемом на свете. Возможно, свою роль сыграла погода; возможно, слишком сильны были вчерашние переживания относительно бури в пустыне; возможно, я заранее предполагал, как может выглядеть погибающее озеро, прежде считавшееся главным среднеазиатским оазисом… Слегка проваливаясь в мягкий влажный песок, я бродил по кромке Арала, вглядывался в горизонт – в ту полосу, которой стремится достичь вода и непременно когда-то достигнет. Находиться там – это значит вновь испытывать весьма странные ощущения. Мы ведь просто ехали в сторону моря, не ведая точно, где оно: нет карт, знающих его береговую линию. Информационные агентства, рапортующие о торжественном возвращении Арала в родные земли, лгут – оно лишь слегка приподнялось, слегка вздохнуло. Бродя по кромке моря, веришь лишь в окончательную невозможность репатриации воды – хоть тысячу плотин построй, хоть ведрами воду в Сырдарью и Амударью таскай.

Арал похож на женщину, неожиданно принявшую ислам и теперь каждое утро кутающуюся в длинный черный сарафан, хиджаб, платок; кто знает – какому господину теперь поклоняется это море?

Берег Арала, несмотря на свою неуловимость, все же обитаем. Здесь полно птиц; в одном из болот я видел также деревянную лодку, привязанную к шесту; есть даже металлический каркас для юрты – нечто вроде оборудованного места для пикников. Булат утверждает, что в летнюю жару сюда приезжают купаться. Люди цепляются за море изо всех сил, но возможно ли удержать песок в руке? Возможно ли нести воду в дырявом ведре? Возможно ли заставить Арал вернуться?

Второе событие того дня было связано с крохотной деревней Арал-Кум, которая вкопана прямо в песок, посреди пустыни, образовавшейся после ухода моря и смыкающейся своей восточной стороной с барханами Кара-Кума. Булат повел меня к своей родственнице (третья вода на киселе), Марахабе, главной предсказательнице в том селе.

Мы постучали в деревянные ворота, они будто сами собой открылись. Пересекли двор, чрезвычайно захламленный (чем – я так и не успел рассмотреть), скинули обувь возле дверей и прошли внутрь. В центральной комнате, как ни странно, никого не оказалось. Булат указал мне на маленький стол, приподнятый буквально на десять сантиметров над полом. Я уселся на протертый до внутренностей ковер. Булат расположился рядом. Потянулась тягостное молчание. От нечего делать я теребил обильную бахрому своей подстилки.

Минут через десять в комнату с улицы зашла молоденькая девчушка – черноглазая, в длинной серой юбке, в свободной рубахе, босая, удивительно сияющая всей своей незрелой красотой. Она внесла кувшин и разлила по пиалам вязкую белую жидкость.

– Что это?

– Шубат. Верблюжий кефир, – объяснил Булат.

Пока она наливала кефир, я разглядел ее руки – словно изрезанные ножом, в глубоких ранках, ничем не перевязанных. Девочка улыбалась, но на меня не смотрела. Она ушла так же, как и появилась – стремительно.

– Пей залпом.

Я выпил. Жидкость имела животный привкус – мне показалось, что из моего рта пахнет зоопарком. Мы опять замолчали. Беглый осмотр комнаты ничего не дал: белый потолок, деревянный пол, светло-зеленые оштукатуренные стены. Старый, ветхий интерьер, но очень аккуратный.

Девчушка выпорхнула из соседней комнаты (ход в нее прикрывало шерстяное одеяло, прибитое гвоздями к верхнему проему), едва заметно кивнула Булату.

– Теперь ты можешь пройти к Мархабе, – сообщил он мне.

Отказываться было невежливо. Девочка помогла мне пролезть под одеялом. Попав в обитель Мархабы, я оказался в кромешной темноте. Она была столь плотной, что тяжело дышалось. Впрочем, в комнате действительно было жарко и душно, и еще – впервые в этом путешествии – я ощутил влажность. Влажность столь высокую, что мне почудилось на миг, как влага оседает на моей щеке, течет по ней. Через секунду зрение вернулось ко мне – и я увидал в сумерках (источника света не было, светился словно бы сам воздух) старуху. На ней было черное платье и такой же черный платок. Она убрала руку от моего лица, отошла, не оглядываясь, вглубь комнаты, присела на пуф, махнула рукой – мол, садись и ты. Я опустился прямо на пол и сложил ноги по-турецки.

– Как тебя зовут? – спросила старуха.

Даже сквозь тьму я ощущал, что она глядит мне прямо в лицо, будто видит его превосходно.

– Иван.

– Похоже на тебя.

Я хмыкнул. Впрочем, все это уже успело перейти грань, за которой начинаются мучения. Чего она хочет от меня? Может быть, я что-то должен у нее спросить? Ведь она, в конце концов, предсказательница.

– Ну, так спрашивай, – сказала старуха.

– У меня, честно говоря, нет вопросов.

– У всех есть вопросы. Это у судьбы нет к нам вопросов.

Я задумался. Вообще, именно на этот случай у меня была припасена одна задачка, которую никак не удавалось разрешить обычными, не алхимическими методами. То есть и не задачка вовсе. Мне всегда хотелось обсудить это с кем-то, кто сведущ. Ситуация настолько потакала шизофрении, что я решил не сопротивляться.