Читать книгу "Война глазами ребенка"

Беглянки

Зима пришла рано. Еще не закончился ноябрь, а снега уже навалило много. Хаты были засыпаны по самые ставни. По дороге, связывающей поселок с деревней, никто не ездил и не ходил и ее совсем замело. Хотя мы оказались отрезанными от остального мира, но жить было можно, так как дрова были и припасы кое-какие оставались. Что было плохо, так это то, что к нам перестали поступать вести о положении на фронте, хоть и устаревшие и переиначенные. Это негативно отражалось на состоянии деда. По утрам, заканчивая завтрак, он уже не мог произнести интригующе «Ну, так вот…». Теперь не от чего было оттолкнуться, чтобы затем нарисовать перед нами пусть и выдуманную, но принимаемую нами всерьез обстановку на фронте.

Однажды в одну из ночей, когда за стенами хаты мела пурга, а мы, дети спали на теплой печке вместе с бабой Домной, тесно прижавшись друг к другу, в окно кто-то не то постучал, не то поскреб. Отца дома не было, а во второй половине хаты спали только тетя Аня и мама. Мы уже отвыкли от ночных гостей, но женщины этот стук уловили и сразу же разбудили деда. Мы тоже проснулись. Дед, сунув ноги в валенки и набросив тулуп, быстро вышел во двор. Вскоре дверь отворилась и в хату кроме деда еще кто-то вошел. Это мы определили по шарканью ног и какой-то возне у порога.

Дед зажег керосиновую лампу и поднял над собой. Свет выхватил из темноты две маленькие, безмолвно застывшие, заснеженные фигурки – сухонькой сгорбленной старушки и девочки лет трех-четырех, державшихся за руки. Когда глаза привыкли к свету, то мы более подробно их разглядели. Старушка была в какой-то облезлой шубейке, голова ее была непокрыта, на волосах лежал снег. Девочка была перевязана крест-накрест вязаным платком, к которому она прижимала куклу. На одной из ее ножек был валеночек, а на другой – только носок.

Увидев деда, а потом и всех нас, девочка улыбнулась, а потом показала пальцем на куклу. Может быть, хотела этим сказать, что их трое. Старуха попыталась что-то объяснить деду, но слова застревали у нее в горле, и она лишь беззвучно шевелила губами, устремив на него глаза, полные отчаяния и мольбы о помощи. Чувствуя, что не может справиться с речью, она рукой стала показывать то на девочку, то на дверь, то куда-то в темноту за окном. Но и без всяких слов, без этих жестов было понятно: облава на евреев. Мы давно были наслышаны об этом, а вот теперь довелось увидеть тех, на кого шла охота.

Дед, впустив беглянок в хату, не забыл, однако, про осторожность. Хотя немцы по ночам и не ходили, но здесь был особый случай. Преследователи могли идти по следам и с минуты на минуту оказаться здесь. Поэтому он, не теряя времени, сразу скомандовал:

– Лариса, возьми малую на печку, а ты, Анюта, подбери ей что-нибудь на ногу. Ты, Шура, займись старой, ну а ты, мать, – обратился он к бабушке, – собери им на дорогу.

Затем, нахлобучив шапку и прикрутив фитиль у лампы, он бросил мне:

– Давай, внучок, к Тихону, предупреди его, что потребуется баня.

Зимой в поселке все пользовались только одной баней – Тихона, которая находилась посреди поселка в сосоннике. Это было экономно, так как топили баню по очереди и вымыться в один день могли 2-3 семьи. Баня была сложена из толстых бревен, долго сохраняла тепло и ее не надо было размораживать. Это позволяло также использовать ее в качестве приюта для беженцев в холодное время года.

Мы засуетились, так как хорошо осознавали нависшую над нами опасность. Быстро одевшись, я выбежал на улицу. Деда я обнаружил у ворот хаты. В длинном тулупе, весь облепленный снегом он походил на ночное привидение. Он, прикладывая время от времени ладонь к уху, напряженно вслушивался, пытаясь уловить подозрительные звуки. Но ничего, кроме свиста ветра, не было слышно. Трудно было поверить, что кто-то в такую пургу и по таким сугробам сможет пробраться к нам в поселок. Однако два маленьких существа, отогревавшихся сейчас в хате, опровергали своим появлением этот вывод. И это было непостижимо. Как выяснилось позже, дед тоже думал об этом. Для него после встречи с дядей Алексеем это был второй случай, когда сила человеческого духа оказывалась намного выше, чем он мог предположить, опираясь на свой долгий жизненный опыт.

Сходив к Тихону и предупредив его о появлении беглянок, я вернулся назад и застал деда на том же месте. Выслушав мой рапорт, дед наклонился ко мне:

– Иди и поторопи баб. Надо уже выходить.

В хате после мороза было жарко и сладко пахло каплями датского короля. Когда глаза мои присмотрелись, я увидел лежащую возле печи старшую из беглянок и колдовавших над ней женщин. Старуха была в глубоком обмороке и женщины пытались привести ее в сознание. Ее внучка, напротив, согревшись и почувствовав заботу о себе, пришла в себя, заговорила. Она сидела на печке без платка, расстегнутая, свесив ноги: одну в валенке, а другую – в бурке, которую смастерила ей тетя Аня. По всему выходило, что беглянки могли выступить только в половинном составе, о чем я незамедлительно доложил деду. Тот встревожился и, оставив меня на посту, побежал в хату.

Метель не унималась. Снежные заряды то с одной, то с другой стороны обрушивались на поселок, задавшись, казалось, целью вовсе похоронить его под толщей снега. Прошло довольно много времени, а дед не появлялся. Как позже я узнал, он, как ни старался быть спокойным, все же был в замешательстве. Старуху удалось отходить, но она была настолько слаба, что он не знал, что дальше делать. Может быть, впервые за свою жизнь, он обратился за советом к женщинам. Те в один голос заявили, что беглянок надо спрятать у нас: старуха до бани не дойдет, а если отвезти ее туда на санках, то все равно одну ее там оставлять нельзя, ей нужна помощь.

Дед с предложением женщин согласился. Старуху, прежде чем куда-либо прятать, надо было бы напоить горячим молоком, но для этого нужно было растопить печь. Это же позволило бы немцам или полицаям по дыму из трубы выйти на нашу хату. Поэтому ее напоили лишь теплым бульоном от борща, завернули в тулуп и отнесли в хлев, где спрятали в соломе.

С девочки же сняли пальто, валенок и бурку с ног и втиснули к нам на печку. Так неожиданно наша детская команда пополнилась еще одним юным существом с неизвестным нам до сих пор именем Ида.

Ночь выдалась тревожная. Мы вздрагивали от каждого шороха за дверью, от каждого звука. Лишь под утро, когда пурга утихла и забелели окрестности поселка, напряжение в хате спало. Теперь неожиданно в поселок никто не мог заявиться. Пространство между деревней и поселком просматривалось и в случае чего можно было принять необходимые меры.

Старуху привели в хату, напоили горячим молоком и она, придя в себя, уже могла говорить. Дрожащим голосом, запинаясь и заикаясь, она поведала нам о ночном кошмаре, из которого ей с внучкой чудом удалось выбраться. Женщины ахали, всхлипывали, только дед молчал. Он сидел прямо, теребил бороду и смотрел куда-то мимо старухи, погрузившись в какие-то свои мысли. Только когда выяснилось, что беглянки пришли в поселок из Ветки, преодолев в пургу по сугробам около семи километров, дед вдруг взорвался. Вскочив с места и заходив по хате, он взволнованно заговорил:

– Это надо же дойти до такого – охотиться на баб с детьми! Это в кого же надо превратиться, чтобы стрелять вот в них (он ткнул пальцем в Иду).

– Говнюки! Вонючие скоты! – закричал он, тыкая пальцем куда-то в сторону Ветки. – Ублюдки!

Таким разъяренным я деда никогда не видел. Он долго еще бегал по хате, выкрикивая ругательства и размахивая руками. Возможно долгая изоляция от внешнего мира, отсутствие хороших вестей с фронта, да еще бессонная ночь и страх, поселившийся в хате вместе с беглянками, вызвали у деда этот нервный срыв.

Зимний день, хотя и был коротким, но казался нам очень длинным. Мы с дедом, поочередно сменяя друг друга, топтались целый день у ворот, держа под наблюдением все подходы к поселку. Когда, наконец, стемнело, беглянок снарядили в дорогу. За сутки мы успели привязаться к девочке и просили деда оставить ее у нас. Дед вроде не возражал, но бабушка Иды была против. И теперь маленькое существо, туго перетянутое крест-накрест платком, с валенком на одной ножке и буркой на другой, с прижатой к груди куклой стояло у порога, готовое к ночному походу.

Старуха же, хотя и одетая, сидела на лавке у двери. Видимо от мыслей о предстоящих мучениях, которые ожидали ее и внучку за порогом этой теплой и гостеприимной хаты, у нее подкашивались ноги и она несколько раз вставала и садилась. Мы все молча стояли рядом. Женщины украдкой вытирали слезы. Одна только Ида сохраняла спокойствие. Она улыбалась. Детям в таком возрасте незнаком страх смерти. Она просто стояла и ждала, когда бабушка возьмет ее за руку и они отправятся на улицу.

Мне предстояло идти впереди с Идой. Сзади должен был идти дед, помогая старухе. Женская часть нашей семьи участвовала только в сборах и проводах. Таков был план, выработанный дедом. Идти надо было до середины поселка, где находился колодезный журавль, а потом свернуть к бане в сосоннике. Баня была уже протоплена и ждала ночных гостей. Там беглянки должны были подождать проводников, которые должны были прийти за ними то ли из Тумарина, то ли из Чистых Луж. Ну а затем, наверное, – Княжеский лес, куда пробирались и где жили все, гонимые из своих деревень и хат люди.

Когда старуха, наконец, собралась с силами и поднялась, чтобы идти, бабы заплакали. Дед незлобно, больше для порядка цыкнул на них, затем подошел к иконе, прошептал короткую молитву, перекрестился и, повернувшись ко мне, кивнул:

– Давай, внучок.

Мы по одному стали выползать в ночную темень. На небе не было ни месяца, ни звезд. Хотя тропинка была протоптана, но идти по свежему, рыхлому снегу было тяжело. Я шел, увязая в снегу по колени, и тащил Иду за руку буквально волоком. Надо было бы взять ее на руки, но мне это было не под силу. Волосы у меня под шапкой взмокли и я полз, хватая ртом воздух, но не решаясь попросить деда сделать привал. Но он сам, оценив ситуацию, пришел ко мне на помощь. Он перестроил порядок движения нашей группы: взял Иду на руки, мне передал мешочек с едой и из авангарда перевел в аръергард. Теперь мы двигались гуськом в таком порядке: дед с Идой на руках, за ним, держась за пояс деда, ковыляла старуха и замыкал шествие я. Идти стало легче и я, придя в себя, стал посматривать по сторонам, стараясь соорентироваться. Вот и колодезный журавль, значит мы уже почти у цели.

За все время нашего движения ни старуха, ни Ида ни разу не подали голос. Никто из них не застонал, не заплакал, не попросил об отдыхе. Сил, конечно, у них было мало, но только не воли.

От колодезного журавля мы свернули к сосоннику. В эти минуты я вспомнил, как осенью примерно здесь же мы везли дядю Алексея. Идти тогда было легче, но ощущение физической тяжести было неизмеримо сильнее. Сейчас пот застилал глаза, но в душе не было мрака. Позднее разницу в ощущениях дед объяснил так:

– С живыми ты и сам живой, а с покойником идешь – две ноши несешь: его и свою. Вот и тяжелее.

Я тогда не все понял в дедовской мудрости, но что-то убедительное в его словах почувствовал.

У бани нас никто не ждал, да этого и не требовалось. Все, что надо было сделать, Тихоном было сделано. В предбаннике пахло соломой. Дед наощупь открыл дверь в парную и оттуда повеяло умиротворяющим теплом. Страх смерти, преследовавший нас по пятам, куда-то исчез. Банный дух будил другие мысли и другие чувства. Дед, однако, и в этот миг не позволил себе расслабиться, передохнуть. Оставив нас в предбаннике, он нырнул в парную, какое-то время пошуршал там соломой, затем вынырнул и коротко проинструктировал старуху:

– Все готово. Располагайтесь. Все, что надо вам – вода, еда там есть. Из бани не выходить. Затаиться и ждать. Придут за вами люди – пойдете дальше. Даст Бог, все уладится. Потом, сделав небольшую паузу, уже ко мне:

– Ну, прощайся, внучок.

Я не знал, как лучше обратиться к старухе, да и имени ее не знал. А Иде хотелось сказать что-то успокаивающее, нежное, может быть, даже поцеловать ее. Но присутствие деда не способствовало проявлению сентиментальных чувств. Поэтому слова, которые я произнес, были суховаты и совсем не отражали моего состояния. Я сказал:

– До свидания, бабушка и Ида.

Я почувствовал какие-то звуки, похожие на всхлипывание, но стоять и раздумывать, что это такое, не было времени. Дед, взяв меня за плечо, подтолкнул к выходу и плотно закрыл за собой дверь. За ней в сплошной темноте остались два человечка, которым, как и всем, просто хотелось жить.

Дома нас ждали. Дверца топящейся лежанки была открыта и мерцающий свет от горящих сосновых поленьев очерчивал контуры женщин, сидящих за кухонным столом. Мы не спеша разделись и сели на свои места. Дед откашлялся, разгладил усы и бороду и, не томя долго женщин, сказал:

– Ну, так вот. Эвакуация прошла организованно, согласно намеченному плану. Все без исключения – и старые, и малые вели себя примерно.

После этих слов в хате пронесся вздох облегчения. Немного помолчав, он затем добавил уже более торжественно:

– Так что выходит, мы сделали все, как надо. И всем за это полагается благодарность. Поначалу от меня. Ну, а потом, может быть, еще кто-то отблагодарит. А может, – и нет. Не в этом дело. Главное – мы свой долг выполнили.

Колядование

Новый 1942-й год мы не встречали. Не было ни елки, ни подарков, ни поздравлений и пожеланий. Почему? До сих пор не знаю. И спросить уже не у кого. Если же учесть, что и 1943-й год не встречали, то, по-видимому, все это было неспроста. И дело было не в трудностях. Что ни говори, кое-какие продукты были, елки росли рядом, в хате было тепло и почти вся семья была в сборе. Могу лишь предположить, что и у деда, и у всех остальных не было в душе ощущения праздника, а устраивать его лишь потому, что закончился старый год и наступил новый – не хотелось.

Утром за завтраком дед буднично объявил, что мы вступили в новый 1942-й год. И все. Мы взялись за ложки и полезли в чугунок за толченой картошкой. Точно такой же, какой она была и в предыдущем году. Без шкварок, с угольками.

Однако вскоре выяснилось, что новый год не совсем похож на старый. В разговорах замелькали новые для меня слова «рождество», «колядки», «колядовать». Более того, эти непонятные слова имели ко мне прямое отношение. Оказалось, что через несколько дней мне предстояло участвовать в необычном представлении – колядовать.

Уже много лет спустя я узнал, что колядки – это величальные, обрядовые песни с пожеланиями здоровья, удачи. Появились они еще в языческие времена и были связаны с культом Солнца. Исполняли их в день зимнего солнцестояния – 25-го декабря. Потом, после появления христианской религии обряд колядования был перенесен на Рождество Христово. В новых колядках стали прославлять Иисуса Христа и Деву Марию. Однако архаичные образы языческих колядок не исчезли. Они самым причудливым образом переплелись с библейскими образами Христа и его матери.

Колядующие ходили утром в Рождество Христово по домам, надевая иногда маски или шкуры животных и пели, плясали, читали стихи, которые либо заучивали заранее, либо сами сочиняли на ходу. Существовала также традиция одаривать всех колядующих деньгами или чем-нибудь вкусным. Детям чаще всего давали конфеты.

В последнее время акцент в колядках стал все более смещаться в меркантильную сторону и колядующие стали в своих колядках не только напоминать хозяевам про обычай – угощать, но и часто угрожали, конечно, в шутливой форме, что если они забудут сделать это, то для них год будет не очень хорошим. Например, так:

 
Кто пирог колядке даст –
Будет тот во всем горазд,
Будет скот того здоров,
Полон хлев будет коров.
 
 
Кто зажмет же свой кусок –
Будет год весь одинок.
Не найдет удачи, счастья,
Год промается в несчастье!
 

Из всей нашей большой семьи колядовать предстояло только мне. Почему было так решено – не знаю. Моей подготовкой к колядованию занялась тетя Аня. Возможно, она сама в детстве колядовала и решила передать мне свой опыт. При этом организовать колядование предполагалось, я думаю, не только для того, чтобы поздравить односельчан с Рождеством Христовым. По-видимому, меркантильный интерес тоже здесь был. И не на последнем месте.

Предстояло, прежде всего, вспомнить какие-нибудь колядки. На ум тете Ане пришла такая:

 
Дай Бог, тому, кто в этом дому,
Чтоб в хлеву были коровы и
Чтоб все были здоровы!
 

Выслушав, дед сказал:

– Про коров – хорошо, но по нынешним временам не очень подходит. Сегодня у всех по одной корове и дай Бог, чтоб они остались, а не германцам в котел попали.

Баба Домна, слушавшая этот разговор, подала голос с печки:

– А если вот так:

 
Дай тебе хозяин в новый год
На поле – приплод, на гумне – примолот.
Куда конь хвостом, туда жито кустом!
Куда коза рогом, туда сено стогом!
 

– Неплохо, – отозвался дед. Только сейчас ни коня, ни козы, да и на гумне нечего молотить.

На ум больше ничего не приходило и тетя Аня решила сочинить колядку сама, исходя из существующей обстановки. Во-первых, – сказала она, – весной хоть какие-то крохи зерна, но останутся – жита, ячменя, а может и пшеницы. Не у всех, конечно, но у некоторых точно. Поэтому надо пожелать хозяевам, чтоб все это взошло. И, во-вторых, не только взошло, но и уродилось.

Дед согласился и тут же составил колядку:

 
С праздником, хозяева!
С хорошим урожаем!
 

Все заулыбались, закивали головой, но тетя Аня сказала:

– Просто и близко к жизни, но скучновато. За такую колядку от хозяев только спасибо получишь.

Дед согласился:

– Да, скучновато. Вот ты, Анюта, много книг прочла, добавь сюда что-нибудь, загусти.

Тетя Аня задумалась, а потом продекламировала:

 
С праздником, хозяева!
С хорошим урожаем!
Вот оно – жито, а вот оно – пшено.
Помоги вам, Господи,
Чтоб оно взошло!
 

Все зааплодировали. Семейный совет колядку одобрил. Молчал только отец. Ему, красному командиру вся эта затея с колядованием была, по-видимому, не по душе, хотя в детстве он, наверное, сам не раз ходил колядовать. Но что он мог сделать? Он хорошо понимал, что и он сам как командир Красной Армии тоже занимается не тем, чем должен был бы сейчас заниматься. Поэтому он сидел и молчал. И думал.

Несмотря на то, что колядка была одобрена, тетя Аня, вошедшая во вкус, предложила еще оживить декламирование:

– Стоять и читать – этого мало. Надо в этот момент что-то руками или ногами делать, чтоб привлечь внимание хозяев.

После разбора нескольких вариантов сюжета маленького театрального представления остановились на следующем. В один карман мне насыплют жито, а в другой – пшено. И когда я дойду до слов «вот оно – жито, а вот оно – пшено», то вытащу их из кармана и покажу. Этот прием всем понравился, но дед сказал:

– Ну, покажешь их, а потом что? Назад в карман положишь? Там оно не прорастет. Надо, чтоб оно в землю попало.

И здесь у тети Ани родилась гениальная мысль:

– Надо чтоб он, то есть я, не просто был колядующим, стоящим у иконы и читающим колядку, а сеятелем, разбрасывающим зерно в поле. В конечном итоге остановились на таком приеме. Когда у меня в руках оказывались жито и пшено, то я дальше говорил, разбрасывая жито в одну сторону, а пшено – в другую:

 
И туда махну, и сюда махну.
Уроди, Боже, жито и пшено!
 

Всем понравилось, но дед сделал еще одно замечание:

– Пшено не сеют – сеют просо. А для пущей важности давайте заменим пшено пшеницей.

С этой поправкой и текст колядки, и ее сценическая интерпретация были окончательно утверждены. Осталось только все воплотить на сцене – в сельских хатах у икон.

Начались репетиции. Колядку я выучил и получалось вроде неплохо. В карманы пока ничего не насыпали, чтоб не расходовать зря зерно. В канун Рождества стали думать – к кому идти колядовать. Мнение деда на этот счет было таким:

– В поселке надо идти только к Алексею Зарецкому. Это богатый мужик. У него вон не хата, а крепость с двухметровым глухим забором. А больше не к кому. Последнее отымем. В Рудне же сам выбери 2-3 хаты и на первый раз хватит.

И вот настало Рождество. Когда я проснулся – за окнами было еще темно. Меня снарядили, насыпали в карманы жито и пшеницу и проводили за ворота. Вокруг толстым слоем лежал снег. Только узенькая тропка была протоптана к колодезному журавлю. По совету деда я направился к хате Алексея Зарецкого. По бокам тропки лежали высокие сугробы, доходившие мне до головы. Пробираясь вдоль них, я мысленно повторял порядок действий, которые мне предстояло выполнить: 1) постучаться в дверь или позвонить, если забор; 2) вышедшему хозяину или хозяйке сказать «здравствуйте» и спросить: «можно поколядовать?»; 3) получив разрешение, войти в хату и снять шапку; 4) увидев, где образа, прямиком – к ним; 5) не доходя до них метр, остановиться и начинать звонким голосом читать колядку, не забыв при этом про жито и пшеницу; 6) закончив – прямиком к двери, не останавливаясь и ничего не ожидая. Правда, был еще совет тети Ани: «Если будут угощать конфетами – не отказывайся, бери». Но это говорилось в шутку, так как в деревне на втором году войны вряд ли они у кого-нибудь были. А, может быть, чтобы меня заинтересовать.

Вот и хата Алексея Зарецкого. Звоню в колокольчик. Калитка сравнительно быстро открывается и за ней вижу бабу Марфу. Получив разрешение на колядование, захожу в хату, снимаю шапку и, приглядевшись и обнаружив в полутемной комнате образа, направляюсь к ним. Все идет четко по плану. Поднимается настроение. Начинаю звонким, может быть даже чересчур, голосом декламировать. В нужный момент достаю из карманов жито и пшеницу и взмахами сеятеля разбрасываю их вокруг. Все! Получилось!

В этот момент я не думал ни о конфетах, ни о каких-то других сладостях. Я наслаждался успешным дебютом, как артист. Рядом стояли баба Марфа, дед Алексей и их внучка, моя сверстница Нина. Мне хотелось, чтоб они выразили свой восторг, может быть, зааплодировали. Но они молчали, а баба Марфа взяла меня за рукав, подвела к лежанке и высыпала из сковородки прямо на соломенную подстилку, лежащую на ней вчерашнюю жареную картошку. Я ничего не понял. Стоял и не знал, что делать дальше. Есть эту картошку, да еще с подстилки? Наконец, решился – сказал спасибо и вышел на улицу. Праздник оказался неожиданно испорченным.

Возвращаясь по той же тропке назад, я дошел до нашей хаты и остановился. Колядовать больше не хотелось, но я хорошо понимал, что если скажу об этом дома, то испорчу праздник всем. Там же меня ждали. Думаю, не столько с подарками, сколько с рассказами о моих выступлениях. И я прошел мимо хаты, спустился к замерзшему Споничу и поплелся по такой же узенькой тропке, проложенной по Просчику к Рудне.

Было уже совсем светло, когда я подошел к деревне. Там колядование, по-видимому, шло полным ходом, так как увидел темные фигурки людей переходящих от хаты к хате. К кому идти? К хозяевам с глухими заборами? Во-первых, я буду у них далеко не первым, а, следовательно, особой радости им не доставлю. А, во-вторых,… А, во-вторых, что-то расхотелось вообще к ним идти. Неожиданно для самого себя решил пойти колядовать к родственникам.

Ближайшей была хата Кали. Правда, у него тоже был глухой забор…Ну, да ладно, все же родственник. Звоню. Никаких шорохов за калиткой. Звоню еще раз – результат тот же. Снег у калитки утоптан. Может быть, дядя Каля устал от колядующих и лег отдыхать? Ну что ж, пусть отдыхает.

Следующими хатами, если идти по Аверьяновке в сторону Ветки, были хаты дяди Павла, брата отца, и бабы Ули. У хаты дяди Павла не было не только забора, но и плетня. Стучу в дверь, которая быстро отворилась и на пороге показалась высокая, сутулая фигура дяди Павла. У него было косоглазие и его не призвали в армию. Он был чуть ли не единственным молодым мужиком в деревне. Он сразу меня узнал:

– А, племяш! Колядовать пришел? Ну, молодец! Но, знаешь, не будем будить Катерину (жену его), а то еще что-нибудь учудит. На, вот тебе, бери и иди домой, а то где-нибудь в сугробе потеряешься. И он протянул мне красный червонец с портретом Ленина[3]3
  На оккупированной территории Белоруссии ходили одновременно и немецкие марки и советские рубли.


[Закрыть]. Я не знал – много это или мало. Что на него можно было купить: мешок картошки или всего лишь стакан семечек? Но в тот момент это не имело для меня особого значения. Я был рад подарку, так как, откровенно говоря, начал бояться, что мне не откроют или что-нибудь насыплют. И даже не обиделся, что мне не удалось еще раз выступить.

Я зажал червонец в руке, поблагодарил дядю Павла и, как он посоветовал, пошел домой. Там меня с нетерпением ждали. Не раздеваясь, я разжал пальцы и все увидели лежащий у меня на ладони бумажный комочек. Тетя Аня бережно его расправила и показала всем заработанный мной гонорар – красный червонец. Никто не проронил ни звука. Может быть, из сочувствия ко мне. Только тетя Аня, сняв с меня пальто и пригладив волосы, сказала: «Молодец! Иди, поешь».

Больше я никогда колядовать не ходил.