Текст книги "Тайны французской революции"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tayny-francuzskoy-revolyucii-127653.jpg)
Автор книги: Эжен Шаветт
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Он быстро скользил в глубокой тени деревьев, обходя стороной растянувшуюся по саду цепочку ищеек.
Но опасность, с которой он справился у цветника, вновь открылась перед ним в конце аллеи: он очутился у большой светлой лужайки, отделявшей один густой ряд деревьев от другого.
Эта лужайка, шагов в двести, просматривалась отовсюду прекрасно – нельзя было и думать пройти ее незамеченным.
Пьер стремительно бросился вперед.
Но его тотчас увидели. Послышался сигнал.
Мгновенно вся цепь сбилась в кучу и поспешила наперерез беглецу, словно толпа охотников, заметивших добычу.
Кожоль сохранил веселое расположение духа, даже несмотря на угрожавшую ему опасность.
– А ведь я, должно быть, забавно выгляжу в роли оленя. Счастье, что на ноги я не жалуюсь. Я достигну выхода на улицу Ада гораздо раньше, чем эта неповоротливая сволочь, которая пытается меня преследовать.
Пьер подбежал к воротам, но решетчатые створки оказались заперты. Издалека он различил, что по ту сторону их сверкают ружейные стволы. Это были ружья дозорных. Заслышав шум в саду, патрули окружили выходы.
– Ну, так поищем другой путь к спасению, – сказал Кожоль, повернувшись лицом к приближающейся толпе.
Заметив, что беглец стоить неподвижно, преследователи переменили тактику. Скучившаяся ватага разделилась, с двух сторон заходя за спину Кожолю.
– Ну, вот живая изгородь, которую можно прорвать! Тем хуже для того, кто будет преграждать мне путь! – пробормотал граф, хватаясь за один из пистолетов, закрепленных за поясом.
Но он тотчас отказался от идеи с оружием.
– Нет! Зачем же убивать какого-нибудь беднягу, который с таким рвением повинуется приказанию, поверив, будто я душегуб?
Кожоль стоял в центре уже сомкнувшегося круга. Секунду раздумав, он сделал скачок вперед и с быстротой молнии всей грудью бросился на преграждавшего ему путь человека. Он наградил беднягу такими ужасными оплеухами, какие может дать только бретонец. Несчастный откатился шагов на десять. И Кожоль прорвался сквозь пробитую им в живой цепи брешь.
Преследование возобновилось, хотя на этот раз не так решительно: охотники очутились в тени деревьев, которую мерцание факелов едва могло рассеять, и скоро потеряли из виду свою жертву.
В это время Пьер уже почти достиг стены, как вдруг очутился в том углу сада, где еще и теперь стоит фонтан Медичи.
– Тьфу, дьявольщина! – проворчал Кожоль. – Теперь я попал в глухой тупик. Здесь они могут схватить меня.
Толпа приближалась. Похоже, к ней присоединились и замешкавшиеся во дворце слуги. Теперь добыча уже не могла ускользнуть. Толпа бросилась в угол между фонтаном и большой стеной соседнего частного дома.
И вдруг крик удивления и разочарования вылетел из груди ловцов.
Беглец внезапно исчез, как будто его вмиг поглотила земля!
До самого рассвета продолжались поиски в саду, а уличные дозорные стояли у ограды на страже. Все было бесполезно.
Наконец розыск решили прекратить.
Когда Баррас узнал о неудачном исходе дела, он в отчаянии возвратился в комнаты той, обладать которой надеялся всего несколько часов назад.
Несмотря на раннее утро Елена была на ногах.
– Наши усилия оказались тщетными, – сказал ей Баррас.
Женщина посмотрела на него с изумлением.
– Какие усилия? – спросила она.
– Но ведь нужно было найти того человека, которого вы так желали видеть вчера вечером… – пробормотал Баррас, изумленный вопросом Елены.
Она рассмеялась коротко и воскликнула уже веселее:
– Ах! А я ведь совершенно забыла о нем, милый директор, уверяю вас!..
XI
На другой день после этой ночи, когда Кожоль так неожиданно спасся от преследования, господин Жаваль, достойный собственник гостиницы «Страус», растянувшись на скамье в передней, всхрапывал, как самый счастливый из смертных.
Наш трус спал среди белого дня – было два часа пополудни – потому что, проведя в ожидании своего единственного жильца всю прошлую ночь напролет, Жаваль наконец был побежден дремотой и прикорнул с крепко сжатыми кулаками.
У хозяина гостиницы был характер кролика, но сон его, напротив, не был беспокоен и чуток; этого простак свалился на скамье без задних ног и открыл глаза только тогда, когда его сильно потрясли за плечо.
Едва Жаваль пробудился, к нему вернулась его обычная трусость. Он уже открыл было рот, чтобы прокричать:
– Да здравствует Дирек…
Но вовремя смолк, потому что не увидел ни одной живой души, перед кем мог бы выслужиться подобным образом.
Перед ним стояла женщина, закутанная в большой платок, она подала ему какой-то кошелек, прибавив отрывисто:
– Возьми это и дай ответ.
– Я не согласился бы принять этот подарок, если бы дела мои не были в таком плохом положении, – сказал Жаваль с глубоким вздохом, но все-таки спрятал кошелек в карман с видимым удовольствием.
И он принял перед Еленой – потому что читатель, без сомнения, догадался, что это была она – почтительную позу и приготовился отвечать.
Отменив свой план мести и оставив безутешного Барраса, она пришла сюда, преследуя того, кто так жестоко ее оскорбил.
– Сюда, – сказала она, – вчера, почти в это время, должно было прийти письмо для одного из твоих жильцов.
– Да, письмо – без всякой надписи.
– Но с достаточными пояснениями, которые помогут найти получателя письма.
– Это правда – с именем молодого человека, которое мне передал принесший письмо. Он сказал, что получатель недавно прибыл из Бретани… Письмо это вручили мне.
– И что ж вы сделали с ним?
– Ах, гражданка! Я отдал его тому лицу, на которое мне было указано. Я не мог ошибиться, ведь это мой единственный жилец.
– Как его имя?
– Кавалер Бералек.
Елена вздрогнула от неожиданности этого открытия.
– Так он не умер! – вскричала она.
– Умер? Он!.. Ах! Клянусь вам, мадам, он жив, даже слишком жив, потому что он подарил мне самую полновесную уверенность в этом, – вздохнул Жаваль, которому тупая боль в известном месте напоминала о мощном пинке Бералека.
– Он не ранен… только слаб?
– Слаб? О, нет! Он в полной силе… А что он, может быть, говорит… так это он обманывает, поверьте мне.
– А ты наверняка знаешь, что это кавалер Бералек? – спросила Елена, у которой ненависть уступила в душе место искренней радости: она узнала, что еще жив тот, кому она простила бы любую вину.
– Да, Бералек – так он сказал свое имя, когда приехал сюда.
– А когда он приехал?
– Три дня тому назад.
– Ты это точно знаешь?
– Точно. Это был тот самый день, когда Директория давала бал, чтобы отпраздновать взятие Мальты.
«Конечно, это Ивон! – подумала Елена. – Но в таком случае зачем же Баррас обманул меня, уверяя, что Бералек убит после бала?»
Сомнение мучило сердце Елены, и она продолжала расспрашивать Жаваля. Тот, рассмотрев ее внимательно, решил про себя: «Она тоже, должно быть, полицейская шпионка из той же шайки, которая выслеживала меня».
– А Бералек был один? – выпытывала Елена.
– Нет. Сначала их было двое, – он и еще один, которого гражданин называл Работэном.
«Уж это не тот ли, который явился вместо Ивона?» – мысленно спросила себя Елена, затем снова обратилась к Жавалю:
– А этот Работэн был здесь, когда Бералек получил письмо?
– О! Гражданин Работэн ушел три дня тому назад и с тех пор ко мне больше не возвращался.
– Ну, а когда кавалер получил от тебя письмо, что он сделал или сказал?
– Он прочитал его, и я слышал, как он потом тихо пробормотал: «Иду!» Вечером он вышел, кое о чем расспросив меня.
– О чем же?
– Где расположен тот вход в Люксембургский сад, который называется «Новой Калиткой».
«Этот жалкий Баррас мне солгал. Ко мне на свидание приходил Ивон», – подумала Елена, и сердце ее радостно забилось при мысли, что она была жертвой страсти не кого-то чужого, а человека, которого безмерно любила.
– А можно повидать господина Бералека? Он дома? – спросила она голосом, дрожащим от одной мысли – что сейчас встретит Ивона.
– Невозможно, сударыня.
– Почему?
– Потому что с сегодняшнего утра кавалер не живет больше в гостинице.
– А он оставил свой новый адрес?
– Нет. Он уехал в Бретань. В это утро, в шесть часов, он был здесь… Он был крайне расстроен… Бедный мальчик!..
Елене тотчас вспомнилось ожесточенное преследование прошлой ночью, от которого спасался молодой человек.
– Видя его таким изнуренным, – продолжал Жаваль, – я думал, что он ляжет спать. Но спустя четверть часа он уже прощался со мной. «Милый мой Страус, говорил он, – Страус – это дружеское прозвище, которое он дал мне, потому что обожал меня, мой дорогой жилец – Страус! Я выезжаю из Парижа и возвращаюсь в Бретань. Приготовь мой счет». Покамест я готовил счет, он отыскивал повозку, чтобы отвезти свой багаж. Через какое-то время он возвратился и сказал: «Пойдем со мной, помоги мне увязать чемоданы». Я отправился с ним, и мы вдвоем увязали не только его собственный вещи, но и вещи гражданина Работэна, который, по-видимому, поручил ему доставить свои пожитки на родину. Потом он выехал, заплатив и по своему счету, и по счету друга, который, как мне передавали, просил его об этом одолжении.
Закончив, Жаваль подумал: «Если она – подосланная им шпионка, то она должна видеть, что я не лгу».
В душу Елены снова закралось подозрение, когда она слушала рассказ об этом внезапном отъезде. Зачем Ивон уехал так поспешно? Разве он не был уверен, что получит прощение? Это внезапное бегство было бы на руку кому-нибудь другому, кто должен был страшиться мести той, которую обманул.
– Так, значит, он уехал второпях? – спросила Елена, как будто желая этим вопросом рассеять свои мрачные подозрения.
– Второпях!.. О, нет!.. У него было достаточно времени. Наоборот, я думал, что он никогда не прекратит заглядывать под шкафы, что он никогда не перестанет рыться в ящиках. Он приходил в отчаяние, что не может отыскать один предмет…
– Какой же?
– Печать от карманных часов. Он беспрестанно повторял: «Эта вещичка стоит денег, Жаваль, – это выигрыш, представляющий собой большую сумму».
Елена с бьющимся сердцем выслушивала подробности, они доказывали, что это был Ивон. Печатка от карманных часов, которую Баррас вручил своему партнеру в подтверждение игорного долга, могла быть только у Бералека. Но в таком случае как же эта игрушка возвратилась в руки директора, который показывал ее накануне, говоря об убийстве молодого человека?
Чтобы увериться в случившемся, Елена сделала над собой усилие и притворилась, что ей безразличны новости хозяина гостиницы.
– Ну, и нашел он эту игрушку? – спросила она.
– Нет, он так и уехал ни с чем, бросив фразу, которую я не совсем понял.
– Какую же?
– Он сказал: должно быть, я потерял ее во время схватки, в тот вечер!
Елене нечего было больше разузнавать. Она вышла. Жаваль, следивший за ней, пробормотал:
– Я совершенно уверен, что это шпионка. Ее нарочно послали ко мне, чтоб увериться, не нашел ли я эту… игрушку.
Елена шла с радостью на сердце и думала: «Да, письмо получил он, и он же приходил на свидание. В минуту бешеного гнева я имела глупость заставить Барраса преследовать его. Он бежал от моей ненависти, думая, что я желаю отмстить за…» При воспоминании, которое она пыталась воскресить в себе, Елена заговорила сама с собой тихо, так тихо, что от смущения боялась услышать свои собственные слова:
– Но и после всего этого… рано или поздно… Ведь разве нет в нем сердца?..
И она продолжала свой путь, трепеща от сладостного волнения, от мысли, что тот, кого она считала мертвым, жив.
– Да, Ивон жив. Содержатель этой гостиницы сказал мне, что кавалер был замешан в драке, где он и потерял печатку, попавшую потом в руки Барраса. Игрушка возвратилась к директору. Ее принесла полиция, которая подняла ее на месте борьбы.
В эти минуты лицо Елены сияло, но не той роковой красотой, что накануне вечером ослепила Барраса, а нежной и блистающей улыбкой любящей женщины.
* * *
Читатель нас спросит: что же стало с настоящим виновником переполоха, счастливчиком Кожолем, так неожиданно ускользнувшим из рук своих преследователей?
Чтобы объяснить его таинственное исчезновение, нам нужно раскрыть некоторые подробности ночной погони.
Для тех из наших читателей, кто еще помнит, как была перестроена эта часть города, достаточно сказать, что сей уголок Парижа существовал уже лет десять. В наши дни Люксембургский сад здесь окружен решеткой, которая идет от входа в Одеон до бульвара Сен-Мишель. Несколько лет тому назад это пространство занято было домами, продолжавшими улицу Вожирар, потом ставшими частью полукруга площади Сен-Мишель (тогда бывшей на возвышении) и затем образовавшими угол улицы Ада. Возле нее открывался въезд, ведущий сейчас на бульвар Сен-Мишель. Все эти дома принадлежали частным лицам, и их садики сливались с садом Люксембурга. Фонтан Медичи, в то время запущенный и покрытый плесенью, стоял в мрачном сыром углу, с одной стороны закрытом высокой задней стеной частного строения, выходившего на улицу Вожирар.
Таков был еще десять лет тому назад этот угол Люксембургского сада: таким он и остался в 1798 году, с той, впрочем, разницей, что примыкавшие к саду участки земли, позднее отданные под таможни, – в период Директории были застроены маленькими отелями, скрытыми в глубине садовых кущ.
Зажатый преследователями в тупике у фонтана Медичи, Кожоль на минуту прислонился к стене, чтобы перевести дыхание. В стену была врезана кованая решетка, и эта решетка подсказала графу средство спастись.
– Вскарабкаюсь-ка я, – сказал он, цепляясь за узорные прутья.
Лезть по изъеденной червями решетке было опасно, но молодой человек был легок, быстр и хладнокровен. В ту минуту, когда его преследователи достигли подножия решетки, Кожоль уже добрался до верха стены.
Точнее, он принял за стену сада заднюю сторону маленького отеля, возвышавшуюся над террасой, устроенной в итальянском вкусе. Перебравшись через стену, Кожоль ступил на террасу.
– Ну, теперь дела пойдут лучше! – сказал он. – Опасность отступила, но минует совсем только тогда, когда я выйду из этого дома, где прячусь, словно мошенник.
Внутрь террасы вела лестница, по которой Пьер спустился весьма осторожно.
Он тотчас достиг площадки, слабо озаренной светом из приоткрытой двери.
Пьер толкнул дверь и вошел.
Он очутился в прелестно убранной спальне. В этой милой комнатке соединялось все, что могут подарить роскошь, кокетство и изящный вкус. Это было настоящее гнездышко из бархата и шелка. Постель, едва видная за тяжелыми занавесями, была покрыта роскошным шерстяным одеялом, откинутым с краю. Две подушки в изящных кружевах лежали рядышком у спинки. Постель ждала хозяина этого изящно-прихотливого жилища. Алебастровая лампа у изголовья бросала нежный, приглушенный свет на ложе. В этой комнате царил аромат молодости и красоты, взволновавший чувства графа.
«Ах, – подумал он, – я попал в дамскую спальню! – и, глядя на пару подушек, прибавил: – Да, здесь спит дама и… дама замужняя!»
Пока Кожоль внимательно осматривал это дышавшее сладострастием убежище, в котором приютил его случай, – в нижнем этаже вдруг отворилась дверь, и тотчас же на лестнице раздались шаги. Послышался звон стаканов и тарелок, прерываемый взрывами смеха и веселых песен, поразивших слух Пьера.
В то же время чей-то голос, по-видимому, главы этого шумного общества, провозгласил тост:
– Кавалеры и дамы! Я пью за счастливое новоселье Трубадуров.
– В честь Трубадуров! – воскликнул весь хор, и все начали усердно чокаться стаканами.
«Ага! – тотчас пришло в голову Кожолю. – Здесь проводят ночь весело».
Он снова взглянул на роскошное ложе и пару подушек, очевидно, предназначенных для пары голов, и проговорил, смеясь:
– Я нахожусь в гостях у дамы, которая… не слишком-то замужняя, как я предполагал сначала. Без сомнения, это какая-нибудь актриса-комедиантка театра Трубадуров, который переехал с улицы Сен-Мартен на улицу Лувуа.
Как будто нарочно для подтверждения своей последней догадки, он услышал, как женский голос отвечал на тост:
– Ты знаешь, милый Уврар, что ты неправ, предлагая тост за процветание театра Трубадуров.
– Почему же, восхитительная Пусета?
– Потому что ты желаешь, чтобы тебя высекли розгами, мой милый капиталист!
– А! В самом деле?
– Да. Чтобы привлечь толпу в наше новое помещение и утопить Фейдо и Монтасье, наш театр очень рассчитывает на один проект, который сильно развеселит публику, – ручаюсь тебе.
– Какой это проект, раскрасавица моя? – спросил голос, принадлежащий тому, кого называли Увраром.
– А вот какой: проект беспощадных насмешек над поставщиками, капиталистами и выскочками. Мы повторим также пьесу под названием «Мадам Анго». Она посрамит вас самым блистательным манером, вас, выскочек слишком скоро наживших богатства.
– Это невозможно.
– Молчи! Спроси у Ода, правду ли я говорю.
– Да, – подтвердил голос того, которого мадемуазель Пусета называла Одом. – Да, гражданин Уврар. Идея обличить выскочек, возомнивших себя важными птицами в наши времена, идея сыграть на их пороках появилась на театре Трубадуров – театре, успехам которого я имею честь способствовать.
«Экая кляча, этот Од! Небось себя выскочкой не считает!» – подумал Кожоль, который старался не пропустить ни слова из этого разговора.
– А когда успех «Мадам Анго» поблекнет, – продолжал Од, – я и тогда сумею извернуться. Я рассчитываю предложить для театра серию пьес, которые, несмотря на разные сюжеты, будут иметь одного главного героя, для которого я придумаю забавное имя.
– А как назовешь ты этого героя? – спросил один из собеседников, подстрекаемый любопытством.
– Я дал ему имя «Кадет Руссель». Это будет творение, которое наделает шума.
Чтобы не заходить далеко, мы приведем здесь один факт из жизни господина Ода, автора «Кадета Русселя» – цикла из пятнадцати пьес, позднее разыгранных в театре Монтансье, который выкупил их у театра Трубадуров.
Од был ужасным пьяницей – до тридцати лет. Он особенно любил кабачное пьянство, темные дома и страшные притоны и был отчаянно весел в любой компании негодяев. В одном из подобных грязных притонов он однажды увидел, что какой-то отвратительный негодяй бьет женщину, худую, болезненную и изнуренную нищетой.
Он решил заступиться за женщину.
– Зачем ты вмешиваешься? – удивился негодяй. – Разве я не имею права бить мою жену: это ведь мой товар.
– А! Это твой товар! Ну, так я покупаю его у тебя, – сказал спокойно Од.
– Вот как! А что бы ты дал за него? – спросил удивленный муж.
– Да надо сначала хорошенько рассмотреть вещь, – возразил покупатель.
И он начал вертеть несчастную женщину так и сяк, как смотрят собаку на ярмарке.
После обстоятельного осмотра, Од сделал презрительную гримасу.
– Она не стоит больше двенадцати франков! – сказал он.
– Ну, по рукам! – воскликнул муж.
Од отсчитал деньги, положил их на стол и повел за собой свою покупку. Та даже не поморщилась, потому что у нового владельца ей, во всяком случае, не могло быть хуже, чем у прежнего.
Од прожил с купленной им женщиной тридцать восемь лет. Она родила ему детей и сделала его совершенно счастливым. Она отучила Ода от пьянства. Она, конечно, боялась, как бы в минуту опьянения он не вздумал продать ее точно так же, как вдруг решил купить; она знала, что тогда потеряет превосходного человека, ну, может быть, немного тщеславного. Человека, который стал творцом народного героя «Кадета Русселя». Он по закону женился на ней, лежа уже на смертном одре.
Просим читателя простить нас за это отступление, прервавшее нить нашего рассказа. Но так как мы изучаем интересную эпоху в ее целости, то не должны пренебрегать оригинальными ее чертами, какие могут нам встретиться.
Возвратимся к разговору за ужином, подслушанному Кожолем в доме, который, по-видимому, служил приютом стольким веселым гостям.
– Так вы, – продолжал голос Уврара, – осыпаете нас насмешками, – нас, бедняг-капиталистов?
– Да, толстяк мой, милый мой, премилый мой! – отвечал целый хор женских голосов.
– Ну! Ты ведь не будешь назван по имени в «Мадам Анго», а публика все-таки вас узнает, тебя и Сегэна, – прибавила мадемуазель Пусета.
– Ах! Бедняга Уврар! Он уж сделал кислую гримасу! – вскричал один из гостей.
– Я?.. Нет. С тех пор как Сегэн счастлив, я вполне доволен.
– Я уже наперед слышу бешеные взрывы аплодисментов, когда публика увидит, как пощипывают и осмеивают выскочек, – прибавил Од.
Здесь нам нужно сделать еще отступление. Когда пьеса «Мадам Анго, или Дочь рынка» игралась в театре Гэте, успех ее был колоссален, да он и не мог быть иным, потому что «Мадам Анго», так же как и «Кадет Руссель», вырвалась из театра Трубадуров.
В эту эпоху господства дорожных карет и одноколок, в эпоху, когда далекое путешествие считалось событием, за помощью в театральном деле обратились в самый отдаленный край провинции, в Гэте, администрация которой по случаю выхода пьесы на сцену заменила на рампе и в зале обыкновенные сальные свечи восковыми. Прибавим, что администрации это нововведение стоило суммы, баснословной по временам Директории, – два миллиона, из которых шестьсот франков заплатили изобретателю, гражданину Мальо.
Вот и причина успеха постановки.
Во времена государственных бедствий и крушений, общество стояло на пороге коренного переустройства. Появились новые богатства и способы их обрести. Продажа национального имущества, снабжение армии и особенно денежные спекуляции внезапно породили колоссальные богатства; чуть не каждый день являлись импровизированные миллионеры. Но вместо того, чтоб скрывать свой успех, все эти выскочки («les parvenus») хвастались неслыханной роскошью, оскорбительной для разоренного и притесняемого народа – выскочки возбудили к себе ненависть толпы.
Среди этих быстро разбогатевших счастливцев только двое могли несколько оправдать происхождение своих капиталов полезным открытием. Уврар и Сегэн изобрели новый и скорейший способ дубления кожи и получили привилегию снабжать этим материалом армии.
Жадные до удовольствий, Уврар и Сегэн, в то время друзья, бездумно сорили деньгами, из-за чего нажили себе завистливых врагов. Но из двух товарищей Сегэн заслужил больше проклятий: новости о его эксцентричных выходках ни на миг не сходили с языка у толпы. Капризы Сегэна считались верхом сумасбродства.
Таким образом, класс людей, называвшихся «les parvenus», навлек на себя общее раздражение. Это-то раздражение преимущественно и обеспечивало громкий успех театру, осмеивавшему выскочек публично.
Теперь возвратимся к нашим героям.
Пока ужинавшие в нижнем этаже весело болтали друг с другом, Кожоль раздумывал, как бы ему выйти из своей засады. Попробовать поскорее выбраться из дома, наполненного гостями и прислугой, значило бы рисковать с кем-нибудь встретиться, и дело могло бы кончиться плохо. Поэтому Кожоль предпочел выждать, пока все эти весельчаки выйдут из-за стола и лягут спать.
Навострив ухо и следя за разговором, граф размышлял: «Да, но ведь когда они пойдут спать, хозяйка этой спальни взойдет сюда вместе с… тем, для кого приготовлена вторая подушка. Но… Ба… скорее можно оправдаться перед двумя лицами, чем перед двадцатью. Буду ждать и слушать… тем более что их беседа довольно интересна».
Разговор внизу продолжался.
– А кстати, о Сегэне, – сказал Уврар, – что делает Сегэн, милая Пусета, почему его нет на нашем ужине?
– Сегэн отдыхает после своего вчерашнего сумасбродства, – отвечала Пусета. – Милостивые государи и государыни! Вы, быть может, не знаете о последней милой выходке этого глупца? Кажется, он находит, что еще не достаточно говорят о нем, потому что он каждый день выдумывает что-нибудь новое.
– А что же он сделал?
– Расскажите нам об этом, Пусета!
– Слово за Пусетой!
– Расскажи нам о новой шалости Сегэна!
На все эти восклицания Пусета отвечала:
– Вчера в своем прелестном доме, находящемся в улице Анжу, он давал бал всем Чудихам, которые явились туда рассеять скуку праздника, устроенного Директорией. В парадном зале Сегэн принимал дорогих гостей, по своему обыкновению, одетый в домашние туфли, халат и ночной колпак. Когда бал был в полном разгаре, он велел затворить все двери, чтоб никто не мог убежать… и затем… угадайте, что он выдумал?
– Ну, рассказывайте, Пусета! Не заставляй нас дожидаться с разинутыми ртами! – произнес капиталист.
– Ах! Провались ты к чертям, Уврар, с твоими остротами; остри для самого себя! – вскипела одна дама, которой шампанское развязало язык.
– Продолжай, Пусета! – вскричал Од.
– Ах! Вообразите же, что наш Сегэн взял охотничий рог и спустился в ярко освещенный сад. Он велел отворить псарню, где держит свору в тридцать гончих; затем один из его слуг развязал мешок, в котором был спрятан заяц, и началась травля. Сделав по саду кругов двадцать, заяц проскочить в дверь дома, в пеструю толпу танцующих. Все гости увидели зайца, преследуемого тридцатью собаками, а за собаками шел сам Сегэн в халате и продолжал трубить в рог изо всей силы своих легких. Можете судить, что за суматоху произвело это в залах, двери которых были заперты слугами по распоряжению хозяина. Наконец, через пять минут, собаки смогли поймать зайца, потому что он запутался в юбке одной старухи маркизы, которая прибыла на бал только потому, что ей сказали, будто дом Сегэна – единственный, в котором она еще найдет утонченные манеры старого режима.
Пусть читатели не подумают, что мы выдумали этот рассказ мадемуазель Пусеты. Факт охоты в залах есть факт исторический, и в фантазере-миллионере Сегэне бурлило безумное желание подражать подобным затеям.
Можно представить, какой успех заслужил рассказ за столом.
– Браво, Пусета!
– И, – прибавила рассказчица, – предполагают, что по случаю этой охоты Арманом Гуффе сложена песня. Она поступит в распродажу в Пале-Эгалите[13]13
Пале-Эгалите (Дворец равенства) – так во время Революции назывался Пале-Рояль, парижский дворец герцогов Орлеанских.
[Закрыть].
– А вы знаете новость про Пале-Эгалите? – спросил Од.
– Какую?
– Актер Барба оставил театр Ситэ, чтобы основать книжную торговлю.
* * *
Конца этого разговора Кожоль уже не слыхал.
Утомленный трудами нелегкого дня, удачно закончившегося, граф, чтоб отдохнуть немного, имел неблагоразумие сесть. Как он ни пытался бороться с дремотой, – она победила его. Пьер забылся сном.
Долго ли он спал?
Странное ощущение вызвало его из дремы.
Когда он открыл глаза, то увидел перед собой полную грации и свежести блондинку. Она весело смеялась и слегка щекотала его нос пуховкой для пудры.
– Ну, вот! – весело вскричала прелестная блондинка. – Теперь, когда вы проснулись, милостивый государь, – я надеюсь, что вы расскажете мне, как это так случилось, что вы расположились в спальне девицы, которая не знакома вам ни по Еве, ни по Адаму.
– Охотно, мадемуазель Пусета.
– Вот как! Вы знаете мое имя!
– Да, я целый час слушал разговор ваших гостей.
– Отчего же вы не сошли к нам ужинать? – вскричала мадемуазель Пусета с изумлением.
– В качестве кого бы я сошел?
– И в самом деле, – это правда. А я и забыла спросить, кто вы такой?
Мадемуазель Пусета села в кресло, грациозно изогнув свой стан, и произнесла с немного комической серьезностью:
– Ну, отвечайте же, милый мальчик!
– Ого! Милый мальчик! Это уж лесть! – отвечал Пьер, изображая скромность.
– Ах! Что за пентюх! Вы хотите отвергнуть единственное смягчающее обстоятельство, говорящее в вашу пользу? Разве вы думаете, что я точно так же встретила бы моего трубочиста, если бы увидела, что он храпит ночью в моей спальне, этого трубочиста, который так же безобразен, как семь смертных грехов… даже тогда, когда он смоет свою грязь.
– В таком случае я раскаиваюсь. Ну, пусть я буду милым мальчиком, – сказал Кожоль, – которого сильно развеселила болтовня милой актрисы.
– Ах, в этом нет ничего странного. Прозвище весьма подходит вам, – сказала мадемуазель Пусета, у которой, по-видимому, были особые привилегии для милых мальчиков.
Разгадка в том, что Пьер, не обладая красотой Ивона, сложен был не хуже последнего.
– Ну, продолжим наши расспросы, – сказала актриса. – Как вы попали сюда?
– Через стену.
– О-о! Это уж совершенная глупость. Ведь дверь дома остается открытой всю ночь.
– Да. Но я пришел не с улицы. Я пришел из Люксембургского сада.
Мадемуазель Пусета широко раскрыла изумленные глаза.
– Вот как! Что же делали вы ночью в Люксембурге? Уж не влюбились ли вы в какую-нибудь статую?
– Нет, но я бежал от ярости одной дамы, с которой у меня было свидание.
– Вы были слишком щепетильны?
– Напротив, я был усерден, слишком усерден. И вот это-то усердие – причина ее ярости.
– Ах! Так усердствовать, и… она рассердилась!
– Да я уже перешел все границы.
– О-о! – произнесла мадемуазель Пусета, смотря на Кожоля с выражением сильного испуга.
В эпоху распущенности нравов и легкой любви один тот факт, что этот человек сыграл роль Секста Тарквиния, казался актрисе необычайным.
– А что же значит, что вы ожидали здесь меня? Это тоже для того… из-за усердия? – спросила она каким-то особенным тоном.
– Ни за что в мире! – наивно воскликнул Пьер.
По лицу прекрасной блондинки пробежала тень, что красноречиво говорило о задетом самолюбии.
– Ну, конечно, я не стою труда? – спросила она сухо.
– Напротив, прекрасная мадемуазель Пусета. Только я думаю, что…
– Вы думаете?..
– Я думаю, что влюблен в даму, о которой идет речь.
– Еще чего! – вскричала блондинка с наигранным изумлением.
Но дурное настроение актрисы быстро прошло, и она продолжала с прежней веселостью:
– В самом деле, это еще я допускаю. Я бы желала путешествовать по неизвестным странам, но, в конце концов, была бы в отчаянии, если бы это послужило препятствием моей привязанности к Шарлю.
– А! Так его зовут Шарлем. Позвольте ж, милая Пусета! Откровенность за откровенность. Кажется, что Шарль – это прозвище того капиталиста, который охотился за зайцем на балу?
– Сегэн? Он! О! Это старая история! – быстро проговорила молодая женщина.
– Ну, Шарль все так же богат? – спросил Пьер, окидывая взглядом пышную меблировку комнаты.
– Я не знаю. Но его торговля, должно быть, идет хорошо, потому что он мне никогда ни в чем не отказывал.
– Да какая же торговля теперь может быть удачной, когда все дела идут так скверно? – спросил изумленный Кожоль.
– А контрабанда английских товаров! Конечно правда, что Шарль достает деньги не без труда. Он постоянно скитается по горам и по долам, не зная, когда он придет сюда или отправится оттуда. Верно только то, что для меня он всегда милый гость, дорогой обожатель! – прибавила блондинка, искренно взволнованная при воспоминании о любимом.
– Но Шарль – ведь это слишком коротко, неопределенно… Каков он? – вставил граф с любопытством.
– Он мне о себе ничего не говорил, да и я особенно не выспрашивала, я знаю, что немного болтушка… Вы уже убедились в этом, потому что я рассказала вам все о моих маленьких делах… Да я и не хотела бы знать больше, чтобы не стать недоверчивой. Мы живем в такое время, когда имя, провозглашаемое на площадях, может навлечь серьезную опасность на того, кто его носит. Я люблю Шарля, и он меня обожает. Что еще мне нужно, чтоб быть счастливой? Я рассчитываю на его искренность, но никогда ее не требую от него.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?