Текст книги "Агасфер. Том 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agasfer-tom-2-2533.jpg)
Автор книги: Эжен Сю
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
4. ПРОЩАНИЕ
Королева Вакханок сбежала за слугой с лестницы. У дверей стоял фиакр. В нем сидели Голыш и один из тех господ, которые часа два тому назад поджидали кого-то на площади Шатле.
При появлении Сефизы спутник Голыша вышел из экипажа, вынул часы и, показывая на них Жаку, сказал:
– Я даю вам четверть часа… больше я ничего не могу для вас сделать, милейший… Придется двинуться в путь. Не пытайтесь удрать от нас: мы не отойдем от дверец кареты.
Одним прыжком Сефиза была уже в экипаже. Страшно взволнованная, она могла произнести только эти слова:
– Что с тобой? Куда тебя?
– Везут в тюрьму за долги, – мрачно отвечал Жак.
– Тебя?! – раздирающим голосом закричала Сефиза.
– Да… за тот вексель, который ходатай просил подписать только для формы… У, разбойник!
– Да ведь у него еще оставались твои деньги?.. пусть он их зачтет!
– Ничего у него нет, он послал мне сказать через полицейского, что удержит их за неустойку!
– Так пойдем скорее к нему… попросим его… ведь он сам предложил эти деньги, через меня… Быть может, он сжалится…
– Сжалится! Маклер сжалится?.. Полно!
– Так как же… неужели ничего нельзя сделать?.. ничего?.. ничего?.. – с отчаянием повторяла Сефиза, ломая руки. Затем она начала снова: – Нет, не может быть… Можно же как-нибудь устроить… Ведь он тебе обещал…
– Ты видишь, как он держит свои обещания, – с горечью сказал Жак. – Я подписал не глядя, и он имеет право… срок пришел, сопротивляться бесполезно, мне это объяснили…
– Да не могут же тебя задержать в тюрьме надолго… ведь это невозможно!
– Пять лет, если не уплачу… а так как платить мне нечем, то дело ясно!..
– Какое несчастье! Ах, какое несчастье! И помочь нечем! – говорила Сефиза, закрывая лицо руками.
– Послушай, Сефиза, – начал Жак с грустным волнением. – Одно меня мучит, я не могу даже подумать об этом: что-то будет с тобой!
– Обо мне не беспокойся!
– Как не беспокоиться! Да ты с ума сошла… Что ты будешь делать? Мебель наша и двухсот франков не стоит, к тому же мы были столь легкомысленны, что даже за квартиру не заплатили… ведь три срока пропущено!.. значит, на мебель рассчитывать нечего… И ты останешься без гроша! Меня хоть кормить в тюрьме будут, а ты-то как станешь жить?
– Зачем горевать заранее!
– Ну, а что ты завтра есть будешь? – воскликнул Жак.
– Продам костюм, кое-какие вещицы, половину денег пришлю тебе в тюрьму, а на остальное проживу несколько дней.
– Ну, а потом?
– Потом! Ну, вот еще… Почем я знаю… Разве это можно знать?.. Увидим.
– Слушай, Сефиза, – с глубокой горестью проговорил Жак. – Только теперь я понял, как я тебя люблю… у меня сердце сжимается, словно в тисках, при одной мысли о разлуке… Меня кидает в дрожь, когда я подумаю, что с тобой будет… – Затем, проведя рукой по лбу, Жак прибавил: – Нас погубило, что мы не хотели думать о завтрашнем дне… Мы думали, что он никогда не настанет, а вот он и пришел! Проживешь ты последние крохи… меня не будет… работать ты отвыкла… За что же ты примешься?.. Хочешь, я тебе скажу, за что? Ты меня забудешь и… – Жак застонал с отчаяния и злобы. – Нет, проклятие! Если это… случится… я разобью себе башку!
Сефиза угадала, чего не договорил Жак. Она бросилась ему на шею и прошептала:
– Я… чтобы я сошлась с кем-нибудь другим?! Никогда!.. Я тоже только теперь убедилась, как люблю тебя!
– Да жить-то на что ты будешь? Жить!
– Ничего… Я соберусь с силами и стану жить с сестрой по-старому… Будем работать вместе… на хлеб-то достану… Выходить буду только к тебе в тюрьму… Увидит же, наконец, этот злодей, что взять с тебя нечего, и выпустит на волю. Я за это время привыкну к труду… Ты также возьмешься за дело и увидишь, как славно мы заживем, хоть и бедно. Ну, что же, погуляли в охотку полгода, у других и этого не было за всю жизнь. Ты еще увидишь, что все это к лучшему… Урок нам дан, сумеем же им воспользоваться. Если ты меня любишь, не тревожься. Я лучше сто раз с голоду околею, чем заведу нового любовника!
– Поцелуй меня! – воскликнул растроганный Жак. – Я тебе верю… верю… Ты придаешь мне мужество, столь необходимое мне сегодня и в будущем… Ты права… следует приняться за работу, а то… остается только горсть углей папаши Арсена… Потому что, видишь ли, – прибавил Жак, понизив голос и дрожа от волнения, – вот уже шесть месяцев я жил в каком-то хмелю… Теперь я начинаю трезветь и вижу, к чему шло дело: прожили бы мы с тобой все деньги, и я… быть может, я стал бы вором, а ты… ты…
– О! Жак, не говори этого, не пугай меня! – воскликнула Сефиза, прерывая речь Голыша. – Клянусь тебе, я вернусь к сестре и буду трудиться… Мне хватит мужества…
Королева Вакханок была в эту минуту вполне искренна. Она твердо решила сдержать свое слово. Сердце ее не было порочным: причиной ее заблуждений и ошибок являлась, как почти всегда, нищета, но и теперь она снова следовала влечению сердца, не руководясь низкими, корыстными целями. Ужасное положение, в какое попал Жак, возбуждало ее чувство к нему: в эту минуту она чувствовала, что у нее достаточно сил пойти к Горбунье и снова начать вместе с ней заниматься непрерывной и бесплодной работой, она готова была поклясться, что перенесет те лишения, которые несомненно для нее должны были показаться еще ужаснее после праздной и рассеянной жизни, которую она вела последнее время. Ее уверения успокоили Жака, потому что у него хватило наконец ума и сердца, чтобы понять, на каком скользком пути они стояли, невольно устремляясь к позорному концу.
Один из помощников судебного пристава постучался в стекло кареты и напомнил, что времени осталось всего пять минут.
– Ну, милая, будь мужественна! – сказал Жак.
– Будь спокоен, дорогой мой, я за себя постою!
– Ты туда назад не пойдешь?
– О нет! Мне и подумать об этом страшно!
– Я там уже расплатился… – сказал Жак. – Надо сказать слуге, чтобы он передал, что мы не вернемся… Они удивятся… Но теперь все равно…
– Нельзя ли тебе заехать домой, переодеться? Быть может, они позволят; ведь не можешь же ты ехать в тюрьму в таком костюме?
– Согласен… Они, наверно, разрешат… Только один из них сядет сюда с нами, и говорить по душам мы уже не сможем… Выслушай же в первый и последний раз мой разумный совет, – вымолвил Жак торжественным голосом. – Эти слова относятся, впрочем, как ко мне, так и к тебе. Принимайся за работу: как ни тяжел, как ни неблагодарен труд, привыкай к нему. Ты скоро забудешь этот урок, но помни, что он открыл нам глаза на то, к чему нас привела бы праздность, иначе тебя ждет участь тех несчастных… Ты понимаешь?..
– Понимаю! – краснея, отвечала Сефиза. – Но я лучше умру, чем сделаюсь такой!
– Да, умереть лучше… и… готов тебе помочь умереть в таком случае, – прибавил Жак глухим голосом.
– Надеюсь, Жак… – отвечала Сефиза, обнимая своего возлюбленного; затем она грустно прибавила: – Видишь, у меня было какое-то предчувствие давеча… Мне стало вдруг так грустно среди веселого пира, что я предложила тост за холеру, которая помогла бы нам умереть вместе, не разлучаясь.
– А кто знает! может быть, и холера придет, – мрачно заметил Голыш. – Ну что же, не надо будет тратиться на угли… Еще будет ли у нас, на что их купить?
– Я могу тебе сказать одно, Жак: на жизнь или на смерть – я на все готова, только бы быть с тобой!
– Ну, вытри глаза, – сказал Жак с глубоким волнением, – не будем ребячиться перед этими людьми!
Спустя несколько минут карета направилась к дому, где жил Жак и где ему предстояло переодеться в обычный костюм, чтобы ехать в долговую тюрьму.
Повторим снова, что судьба сестры Горбуньи (есть вещи, о которых нужно повторять не раз) – одно из самых мрачных последствий неорганизованности труда, недостатка заработка.
Эта и заставляет молодых девушек, имеющих недостаточный заработок, вступать для поддержания своего существования в те связи, которые, несомненно, их развращают.
Иногда они продолжают работать, а помощь от любовника позволяет им сводить концы с концами, но иногда, как, например; Сефиза, они окончательно оставляют работу и живут со своим возлюбленным, пока у того есть деньги для удовлетворения их запросов; и вот в это время праздности и безделья неизлечимая язва лени навсегда поражает этих несчастных.
Такова первая ступень падения, на которую преступная беззаботность общества толкает бесчисленное множество работниц, рожденных тем не менее честными, порядочными и целомудренными. Кончается обыкновенно тем, что любовник их бросает, даже когда они становятся матерями. Случается, что промотавшийся возлюбленный попадает в тюрьму, а девушка остается одна, без средств к существованию. Более энергичные и честные снова принимаются за труд, но число их очень ограничено.
Другие, привыкнув к праздности и легкой жизни, доходят до последних пределов унижения, подталкиваемые нищетой.
Но все-таки их скорее нужно жалеть, чем порицать, так как первопричиной всего является недостаточный размер платы за труд или безработицаnote 5Note5
В одном прекрасном труде, полном практических соображений и продиктованном милосердным и возвышенным умом («Национальная лига по борьбе с нищетой трудящихся, или Пояснительная записка к петиции для представления в Палату депутатов» Ж.Терсона, изд. Полен), читаем, к несчастью, слишком верные строки: «Мы не упоминаем о работницах, поставленных в такое же затруднительное положение. То, что мы могли бы сказать, слишком тяжело… Заметим только, что в периоды наиболее продолжительной безработицы проституция вербует себе новообращенных среди самых красивых дочерей народа».
[Закрыть].
Другое плачевное следствие неорганизованности труда, как оно проявляется у мужчин, состоит, помимо недостаточности заработка, в глубоком отвращении к делу, которым они занимаются. Да оно и понятно. Старается ли кто-либо сделать их труд привлекательным – хотя бы разнообразием занятий, поощрением, заботами, пропорциональным участием в прибылях, доставляемых данным ремеслом, наконец, надеждою на обеспеченную пенсию за долгие годы работы и труда? Нет, страну не волнуют ни их нужды, ни их права.
А тем не менее если говорить только об одной промышленности, то механики и заводские рабочие, которые могут стать жертвой взрыва парового двигателя или попасть в зубчатые колеса станка, подвергаются каждый день большим опасностям, чем солдат на войне; они выказывают редкие практические знания, приносящие промышленности и, следовательно, стране неоспоримую пользу в течение долгой и почетной деятельности этих рабочих, если только им не случится погибнуть при взрыве котла или стать калеками, угодив под зубья машины. Получает ли в этом случае рабочий вознаграждение, равное по крайней мере той награде, которую имеет солдат за свое, конечно, похвальное, но бесполезное мужество: место в доме инвалидов? Нет… Какое дело стране до него? И если хозяин рабочего неблагодарен, изувеченный рабочий, неспособный больше к труду, умирает где-нибудь в углу от голода.
Наконец, разве приглашают когда-нибудь на наши пышные празднества промышленности кого-либо из умелых рабочих, которые выткали восхитительные материи, выковали и отточили оружие, вычеканили серебряные и золотые чаши, вырезали мебель из черного дерева и слоновой кости, оправили с тонким искусством ослепительные драгоценности? Нет…
На своих чердаках, окруженные жалкой и голодной семьей, они едва перебиваются на маленький заработок, а между тем надо признаться, что они, по крайней мере наполовину, содействовали созданию в стране тех чудес, которые составляют ее богатство, славу и гордость.
Не следовало ли бы министру торговли, если он хоть отчасти представляет себе свое высокое назначение и обязанности, обратиться к каждой фабрике, участвующей на выставках, с предложением выбрать известное количество наиболее достойных кандидатов, среди которых фабрикант указал бы того, кто наиболее достоин представить рабочий класс на больших промышленных торжествах? Не было бы благородным и поощряющим примером, если бы хозяин представил к награде и отличию депутата, избранного самими же рабочими, как одного из наиболее честных, трудолюбивых и знающих в своей профессии?
Тогда исчезла бы вопиющая несправедливость, тогда добродетель тружеников поощрялась бы благородной возвышенной целью, тогда они были бы заинтересованы в хорошем качестве своей работы.
Конечно, фабрикант, тратя материальные и интеллектуальные средства на организуемые им предприятия и на добрые дела, которые он иногда совершает, имеет законное право получить награды, но зачем с таким бессердечием лишать всякого отличия труженика, если столь велико влияние, которое оно оказывает на массы? Ведь в армии награждают не одних генералов и офицеров. Воздав должное вождям могущественной и плодородной армии промышленности, зачем забывать о ее солдатах?
Почему им всегда не хватает достойной награды или слов поощрения из высочайших уст? Почему во Франции нет ни одного рабочего, получившего орден за свое ремесло, за профессиональное мужество и за долгую трудолюбивую деятельность? Этот крест и скромная пенсия, которая с ним связана, явилась бы для него двойной наградой, справедливо заслуженной. Нет! Для скромного труженика, для работника-кормильца только один удел: забвение, несправедливость, равнодушие и презрение.
И это забвение общества создает труженику невыносимые условия, причем эгоизм и жестокость неблагодарных хозяев усугубляют их. Одни падают под тяжестью непосильного труда и лишений, умирая раньше времени и проклиная общество, которое их забыло. Другие ищут преходящего забвения своих бед в губительном пьянстве; наконец, многие, не имея никакого интереса и выгоды, никакого материального и морального поощрения к тому, чтобы производить больше и лучше, ограничиваются лишь тем, что необходимо, дабы получить свою зарплату.
Ничто не привязывает их к труду, потому что ничто не возвышает и не облагораживает достоинство труда в их глазах… Ничто не защищает их от искушения праздности, и если случайно они имеют некоторое время возможность ей предаться, то постепенно они уступают привычкам безделья и разврата. И нередко самые низкие страсти бывают способны навсегда погубить множество прекрасных честных натур, полных добрых намерений, погубить только потому, что их стремления к труду нигде не нашли себе благожелательной и достойной поддержки.
Теперь мы последуем за Горбуньей, которая, зайдя к своей клиентке, дававшей ей работу на дом, пошла на Вавилонскую улицу, в павильон Адриенны де Кардовилль.
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. МОНАСТЫРЬ
1. ФЛОРИНА
Пока Голыш и Королева Вакханок так грустно заканчивали веселый период своей жизни, Горбунья подходила к двери павильона на Вавилонской улице. Прежде чем позвонить, бедная девушка тщательно отерла слезы: ее постигло новое горе. По выходе из трактира Горбунья отправилась к даме, снабжавшей ее работой, но на этот раз не получила заказа. Узнав, что в женских тюрьмах можно заказать работу на треть дешевле, клиентка поспешила этим воспользоваться. Напрасно бедняжка умоляла снабдить ее работой, соглашаясь брать за нее еще меньшую плату, – белье было уже все отправлено в тюремные мастерские и не раньше, чем через две недели можно было ожидать нового заказа. Легко себе представить, что чувствовала несчастная девушка в эти минуты, хорошо понимая, что без работы ей остается только просить милостыню, умереть с голода, или воровать!
Мы сейчас узнаем о цели посещения павильона на Вавилонской улице. Горбунья робко позвонила, и ей тотчас же отперла дверь Флорина. Камеристка уже не была одета в духе изящного вкуса Адриенны, напротив, костюм ее отличался преувеличенно-строгой простотой: на ней было темное платье с высоким воротником, достаточно широкое, чтобы скрыть элегантную стройность ее талии; пряди волос, черных-черных как смоль, едва намечались под плоской оборкой белого накрахмаленного маленького чепчика, похожего на чепчик монахини; но все же, несмотря на скромный костюм, смуглое и бледное лицо Флорины было восхитительно прекрасно.
Мы уже знаем, что благодаря своему преступному прошлому Флорина находилась в полном подчинении у Родена и маркиза д'Эгриньи и принуждена была шпионить за Адриенной, несмотря на доброту и доверие, которые та ей выказывала. Но Флорина не была окончательно испорчена: она часто испытывала болезненные, но бесплодные угрызения совести, думая о том низком ремесле, которое ей приходилось исполнять около своей госпожи.
При виде Горбуньи, которую она сейчас же узнала (накануне Флорина же сообщила швее об аресте Агриколя и внезапном сумасшествии Адриенны), камеристка невольно отступила назад: молодая работница внушала ей сочувствие и жалость. Известие об отсутствии работы, полученное Горбуньей в минуту тяжелых невзгод, сообщило ее выразительному лицу отпечаток глубокого отчаяния; следы недавних слез бороздили ее щеки, а слабость и обессиленность бедной девушки производили такое грустное впечатление, что Флорина не могла удержаться, чтобы не предложить ей руку для опоры, и, приветливо поддерживая Горбунью, поспешно проговорила:
– Войдите, пожалуйста, войдите… Отдохните немножко… вы так побледнели… Вы кажетесь очень больной и очень усталой…
С этими словами Флорина ввела Горбунью в переднюю, где ярко топился камин, а теплый ковер покрывал весь пол. Флорина оставалась пока Одна во всем павильоне: Гебу и Жоржетту уже успели прогнать. Она усадила швею на кресло у огня и предложила ей чем-нибудь подкрепиться.
– Не выпьете ли вы чего-нибудь? Может быть, сладкого горячего настоя из апельсиновых цветов?
– Благодарю вас, – отвечала растроганно Горбунья; она испытывала глубокое волнение и благодарность к малейшему знаку внимания, а то, что Флорина не пренебрегала ею и не отдалялась от нее, несмотря на нищенское одеяние, вызвало в бедной работнице изумление, полное нежной признательности. – Благодарю вас, мне нужно только немножко отдохнуть: я пришла издалека, и если вы позволите…
– Пожалуйста, отдыхайте сколько вам угодно, я теперь здесь одна… после отъезда моей бедной госпожи. – При этом Флорина покраснела и тяжело вздохнула. – Прошу вас, не стесняйтесь… Подвиньтесь поближе к огню… вот сюда… здесь вам будет удобнее… Боже, как вы промочили ноги!.. Поставьте их сюда, на скамеечку!..
Дружеский прием Флорины, ее красота, приветливые манеры, непохожие на манеры обыкновенной горничной, произвели самое благоприятное впечатление на Горбунью, которая, несмотря на свое скромное положение, более любого другого способна была оценить истинное изящество, деликатность и благородство. Невольно поддаваясь очарованию Флорины, молодая работница, обычно робкая и пугливая, готова была ей довериться.
– Как вы любезны, – вымолвила она с глубокой признательностью. – Мне, право, совестно, что вы так беспокоитесь!
– Уверяю вас, что я была бы очень рада, если бы могла услужить вам чем-нибудь иным, кроме предложения отдохнуть у камина… Вы такая милая и симпатичная!
– Ах! Если бы вы знали, как приятно погреться у такого славного камина! – наивно заметила Горбунья.
Однако излишняя деликатность заставила Горбунью спешно объяснить цель своего прихода, чтобы Флорине не показалось, что она хочет злоупотребить предложенным ей гостеприимством.
– Я пришла сюда вот зачем: вчера вы мне сообщили, что молодого рабочего, кузнеца Агриколя Бодуэна, арестовали здесь, в этом самом павильоне…
– Да… и, увы, как раз в то время, когда моя бедная госпожа хотела ему помочь!
– Агриколь, – я его приемная сестра, – прибавила, слегка краснея, Горбунья, – написал мне вчера из тюрьмы, что он просит передать отцу, чтобы тот пришел сюда как можно скорее и предупредил вашу госпожу, что он должен сообщить нечто весьма важное ей или кому-нибудь из ее друзей, кого она к нему пришлет… так как писать он не смеет, подозревая, что письма заключенных прочитывают тюремные смотрители.
– Как? Месье Агриколь имеет сообщить что-то важное моей госпоже? – с удивлением спросила Флорина.
– Да… Ведь он не знает несчастья, постигшего мадемуазель де Кардовилль.
– Ах, да! Этого внезапного припадка помешательства, – заметила Флорина, опуская глаза, – наступившего так неожиданно для всех…
– Вероятно так, – продолжала Горбунья, – потому что накануне Агриколь был очарован любезностью, изяществом и добротой мадемуазель де Кардовилль!
– Как все, кому приходилось встречаться с моей госпожой! – грустно прибавила Флорина.
– Сегодня утром, получив письмо Агриколя, – продолжала Горбунья, – я пошла было к его отцу, но того уже не было дома. У него много очень тяжелых забот. Однако письмо моего приемного брата показалось мне столь важным для мадемуазель де Кардовилль, что я поспешила сюда, желая услужить барышне, оказавшей столь великодушное участие.
– К несчастью, мадемуазель Адриенны нет дома, как вы знаете.
– Нельзя ли сообщить об этом известии кому-нибудь из членов ее семьи? Дело, очевидно, очень важное…
– Все это очень странно, – задумчиво проговорила Флорина, не отвечая на вопрос Горбуньи; затем спросила: – А вы не представляете себе, в чем может заключаться сообщение Агриколя?
– Совершенно не представляю. Но, зная Агриколя, зная, что это воплощенная честность и благородство, зная его светлый ум и здравый смысл, я убеждена, что ему можно вполне довериться… Впрочем, какая бы ему была выгода…
– Боже мой! – воскликнула Флорина, прерывая Горбунью и внезапно пораженная новой мыслью. – Теперь я вспомнила: когда его арестовали в потайной комнате, где мы его спрятали, он шепнул мне мимоходом, потому что я стояла около него: «Предупредите вашу великодушную хозяйку, что ее доброта ко мне не останется без вознаграждения. Мое пребывание в тайнике, может быть, принесет ей большую пользу!». Больше он не успел ничего сказать, потому что его тотчас же увели. Признаюсь, я приписала его слова выражению благодарности и обещанию доказать ее когда-нибудь моей госпоже, но, если принять во вынимание письмо, которое он написал… – прибавила в раздумье Флорина.
– Это правда, – заметила Горбунья. – Несомненно, что есть какая-то связь между пребыванием Агриколя в потайной комнате и тем важным открытием, которое он хочет передать вашей госпоже или кому-нибудь из ее родных.
– В этом тайнике давно никто не был, – задумчиво продолжала Флорина, – быть может, месье Агриколь там нашел или увидел что-нибудь, что могло бы интересовать мою госпожу?
– Если бы письмо Агриколя не было столь спешным, – сказала Горбунья, – я не пришла бы сюда: он сам бы явился к вашей госпоже по выходе из тюрьмы. Благодаря великодушию одного из его товарищей его не замедлят освободить; но мне пришло в голову, что, быть может, несмотря на залог, его сегодня не отпустят, вот почему я захотела исполнить его поручение… тем паче, что великодушие мадемуазель Адриенны по отношению к брату просто обязывало меня это сделать.
Флорина, как всякая еще не вполне испорченная натура, бывала очень довольна, если ей удавалось сделать доброе дело без опасности для себя лично, то есть не подвергая себя беспощадному гневу людей, от которых зависела. Благодаря сообщению Горбуньи она, несомненно, могла оказать громадную услугу Адриенне. Зная ненависть княгини де Сен-Дизье к племяннице, она была уверена, что очень опасно сообщить об открытии Агриколя, особенно если оно интересно, кому-либо еще, кроме мадемуазель де Кардовилль. Поэтому молодая девушка сказала Горбунье серьезно и проникновенно:
– Послушайте… я дам вам очень полезный совет: он очень важен для моей госпожи, но этот поступок может быть для меня гибелен, если вы не выполните строго моих указаний.
– Как так, мадемуазель? – с удивлением спросила Горбунья.
– Месье Агриколь никому, кроме самой мадемуазель Адриенны, не должен сообщать того, что знает. Это в интересах моей госпожи.
– Но если он не увидит ее скоро, то отчего бы не сообщить об этом ее родным?
– Именно родным он и не должен ничего говорить… Мадемуазель Адриенна может выздороветь, тогда он ей все и расскажет… Но хотя бы даже она навсегда осталась помешанной, то в этом случае месье Агриколь должен молчать, если не хочет оказать услугу врагам моей госпожи… а это случится непременно, если он кому-либо откроется.
– Теперь я поняла, – с грустью заметила Горбунья, – что родные вашей доброй госпожи ее не любят и, может, даже преследуют ее.
– Больше я ничего вам не могу сказать. А теперь обещайте мне, что вы уговорите господина Агриколя никому не сообщать о нашем разговоре и о совете, который я вам дала. Мое счастье… Нет, не счастье, – с горечью проговорила девушка, как бы отказываясь от надежды когда-либо знать счастье, – не счастье, а покой всей моей жизни зависит от вашего молчания!
– Ах, не волнуйтесь! – воскликнула Горбунья, изумленная и тронутая печальным выражением лица Флорины. – Я не буду неблагодарной: никто, кроме Агриколя, не узнает, что я вас видела.
– Благодарю вас… Благодарю!.. – горячо воскликнула Флорина.
– Вы меня благодарите? За что же? – спросила удивленная Горбунья, видя крупные слезы, навернувшиеся на глаза служанки.
– Да! Вам я обязана минутой чистого, ничем не отравленного счастья! Быть может, мне удалось оказать услугу моей доброй госпоже, не рискуя увеличить свои страдания…
– Вы несчастны?
– Это вас удивляет? Поверьте мне, как ни печальна ваша участь, а я с радостью бы поменялась с вами! – почти невольно вырвалось у Флорины.
– Увы! – сказала Горбунья. – Вы слишком добры, чтобы я могла дозволить вам пожелать моей участи… Особенно сейчас…
– Что вы этим хотите сказать?
– Да, – с горечью продолжала Горбунья, – надеюсь, вам никогда не придется узнать, что у вас нет работы, когда работа для вас – единственное средство к существованию.
– Боже, неужели вы так бедствуете? – спросила Флорина, с беспокойством взглянув на Горбунью.
Молодая работница молчала, опустив голову. Чрезвычайно самолюбивая, она уже упрекала себя за откровенность, которая имела характер жалобы, хотя эти слова вырвались у нее нечаянно, едва лишь она вспомнила о своем ужасном положении.
– Если так, то мне жаль вас от всего сердца, – продолжала Флорина. – Хотя, право, не знаю, счастливей ли вас я сама… Однако позвольте, – прибавила она, подумав, – если вы нуждаетесь в работе, если вам не удается ничего добиться, я могу, кажется, достать вам работу… По крайней мере надеюсь…
– Не может быть! – воскликнула Горбунья. – Я никогда не осмелилась бы обратиться к вам с такой просьбой, а между тем это может меня спасти… Теперь, когда ваше великодушие обязывает меня к откровенности, я должна вам признаться, что сегодня утром мне отказали в работе, очень скромной, правда, но которая все-таки приносила мне четыре франка в неделю!
– Четыре франка в неделю? – воскликнула Флорина, не веря своим ушам.
– Конечно, это немного, но мне хватало, – продолжала Горбунья. – К несчастью, дама, дававшая мне работу, смогла заказать ее дешевле.
– Четыре франка в неделю! – повторяла Флорина, тронутая такой покорностью и такой нуждой. – Ну, а я порекомендую вас людям, которые дадут вам возможность заработать до двух франков в день по крайней мере.
– Как? Я смогу зарабатывать два франка в день? Возможно ли это?
– Да… только надо работать поденно… Если вы не захотите поступить в услужение.
– В моем положении, – проговорила Горбунья со скромным достоинством, – нельзя быть щепетильной, но я предпочла бы работать дома, даже за гораздо более скромную плату.
– Поденная работа, к сожалению, обязательное требование, – сказала Флорина.
– Значит, мне придется отказаться от надежды получить эту работу, – робко отвечала Горбунья. – Я, конечно, не отказалась бы ходить на работу и поденно, но, к несчастью, для этого необходимо иметь если не изящное, то хотя бы приличное платье… а мне, – признаюсь в этом без стыда: бедность не порок, – нечего надеть, кроме этих несчастных обносков.
– Это неважно, – с живостью заметила Флорина, – вам дадут возможность прилично одеться.
Горбунья с изумлением взглянула на Флорину. Эти условия настолько превышали все ее надежды и так мало походили на обычный заработок работниц, что она едва решалась всему этому верить.
– Но… – с замешательством выговорила Горбунья, – почему я могу надеяться на такое великодушие ко мне? Как я смогу отплатить за столь щедрое вознаграждение?
Флорина вздрогнула. Сердечный порыв доброй по натуре девушки и желание быть полезной бедной швее, кротость и смирение которой ее глубоко тронули, заставили сделать необдуманное предложение. Она знала, ценой какого условия должна будет заплатить Горбунья за эти выгоды, которые она предлагала, и ей только сейчас пришло в голову: да согласится ли девушка на это условие? К сожалению, зайдя столь далеко, Флорина не осмелилась все объяснить и решила предоставить дело собственной совести молодой работницы. Кроме того, она не особенно верила в неподкупное бескорыстие других. Флорина успокаивала себя мыслью, что, быть может, нужда и крайность заставят Горбунью поступиться той деликатностью, которая так в ней поражала. Поэтому она продолжала так:
– Я понимаю, что такое предложение должно вас очень удивить по сравнению с тем, что вам обычно предлагали, но, видите ли… я предполагала найти вам работу в одном благотворительном обществе, где дают занятия достойным женщинам, находящимся в нужде. Это общество св.Марии; оно предоставляет места прислуге или поденную работу швеям… Во главе дела стоят настолько набожные и милосердные особы, что они даже дают нечто вроде приданого бедным девушкам, принимаемым ими под покровительство, если у тех нет приличного платья, – для того чтобы они могли выполнять свою работу.
Это вполне правдоподобное объяснение великолепных предложений Флорины показалось Горбунье удовлетворительным, ведь речь шла о благотворительности.
– Теперь я понимаю, почему оплата так велика, – сказала Горбунья. – Но, к сожалению, некому меня рекомендовать этим сострадательным особам, возглавляющим это заведение.
– Вы бедствуете, вы трудолюбивы и честны – этого вполне достаточно… Но я должна вас предупредить, что вас спросят, достаточно ли усердно вы исполняете религиозные обязанности.
– Никто больше меня не может любить и благословлять Создателя, – твердо вымолвила Горбунья, – но что касается исполнения обрядов, то я считаю это делом совести каждого человека и скорее откажусь от всякого покровительства, если на меня будут оказывать давление…
– О нет, нисколько! Я сказала вам это, чтобы вы не удивлялись вопросам этих набожных особ. Да и вообще… Почему бы не попробовать?.. Ведь вы ничем не рискуете?.. Удобно вам будет согласиться на их условия, вы согласитесь… Если же вам покажется, что они насилуют вашу совесть, вы откажетесь, вот и все… хуже от этого не станет…
Горбунья ничего не могла сказать против этого. Оставляя ей свободный выбор, Флорина вполне ее успокоила, и она доверчиво заметила:
– Конечно, я согласна попробовать и очень вам благодарна за совет; но кто же меня порекомендует?
– Я, если хотите, хоть завтра же.
– Быть может, они захотят собрать сведения обо мне?
– Почтенная мать Перпетю, настоятельница монастыря св.Марии, где помещается общество, сразу вас оценит без всяких сведений, я в этом уверена; в противном же случае она вам об этом скажет, и вы сможете все ей объяснить… Итак, решено… до завтра?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?