Читать книгу "Возвращение в Триест"

Это времена, когда следует ждать и не делать рискованных движений, но это противоречит характеру ее отца. Он не привык ждать, терпеть, смотреть. Он всегда действовал без предварительных расчетов, решая все сам и молниеносно. Его обаяние, столь чарующее, которое так действовало на мужчин и женщин, во многом брало истоки в его деятельности, и теперь, когда пришлось ослабить хватку и ему достаются только случайные поручения, он бьется в нетерпении, словно отрубленный хвост ящерицы. В сомнениях, уезжать или оставаться, отец проводит вечера за одинокими шахматными партиями, беспокойство переходит в агрессию, которую он не в силах сдерживать, и та лезет отовсюду, дом в ответ погружается в оборонительное молчание, пока наконец он не решается, слава Богу, уехать.

Вили, предоставленный сам себе, начинает посещать православную церковь Святого Спиридона. После обеда он садится в трамвай на остановке у обелиска и доезжает до конечной, как любой другой мальчишка, который приезжает послоняться в районе пьяцца Обердан. Но вместо этого он сворачивает на виа Галатти, проходит мимо словенского Народного дома, сожженного более полувека назад первыми фашистами, мимо закусочных, где подают жареные сардины и ветчину с хреном, мимо ребят из центральных школ и направляется прямо к православному храму Святой Троицы[23]23
  То же, что и церковь Святого Спиридона. – Прим. ред.


[Закрыть]. Никто бы и не узнал про эти вылазки, если бы Альма не встретила его однажды в сумерках выходящим из высоких дверей церкви на виа Сан-Спиридионе и болтающим на своем языке с попом в черной рясе и золотым крестом на шее. И хотя родители Альмы всегда снисходительно посмеивались над религией в разговорах с друзьями, это странное увлечение Вили воспринимается с интересом, которого в их доме заслуживает все, что приходит из Восточной Европы, и занимает высшее положение в иерархии отца, как, например, произведения Анны Ахматовой или Лермонтова.

Альмина мать c радостью усаживается с Вили на диване, перелистывая книги по истории искусства, которые изучала в юности, про архитектуру церквей и соборов, про румынские иконы: она заново открывает для себя притягательность святого, которую часто испытывают на себе робкие души; так продолжается несколько недель.

В эти дни синие купола церкви Святого Спиридона отсылают к простодушной вере: то, что православный народ – единственный наследник Божий на земле, всего лишь фигура речи. Однако среди ценных икон и серебряных светильников, подаренных великим князем и будущим царем Павлом I, уже за несколько месяцев до смерти маршала веет националистическим духом, но мало кто видит в этом опасность, разве что старосты маленьких сел, населенных разными этносами, или старые партизаны, боровшиеся за то, чтобы исчезли кровные различия. Вили одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет, и для него это дело гораздо проще: он входит в храм, преклоняет голову перед флагом, что висит позади, в центральном нефе, с уважением, к которому не был приучен раньше, находит в литургии утешение. Он опережает свое время. Сам того не замечая, Вили вдыхает мессианский дух, приносящий успокоение, способность стоять смирно целый час, уставившись на икону святого с книгой в руке, прежде чем наклониться и поцеловать ее; он впитывает национальное чувство, необходимое ему для того, чтобы придать форму своей ностальгии, о которой невозможно говорить в доме, где он живет.

Сколько начал может быть у истории? Зависит от того, кто ее рассказывает и чем она закончилась. В большой истории, как и в маленьких частных, стоит установить начало, как поле накреняется и шарики сносит в сторону.

Сейчас, вернувшись в город, Альма, несмотря на то что время поджимает, снисходит до улиц, которые вдруг оказались для нее такими родными, предательски родными, до мест, которые долго видели ее счастливой, хоть она и сделала вид, что забыла их. Она проходит через Борго Терезиано[24]24
  Borgo Teresiano (итал. Борго Терезиано) – квартал Триеста. – Прим. пер.


[Закрыть], с улицами, расчерченными как шахматная доска, и проститутками на углах между китайскими магазинчиками и старомодными галантереями, выходит на набережную прямо перед лавкой Миреллы, последней челночницы, удержавшейся после падения железного занавеса. Она шагает в сторону Запретного города, как они называли его в детстве, и это одно из возможных начал: старый порт, вольная гавань Европы, форт, окруженный колючей проволокой, где хранились сокровища изгнанников, порождая в нас фантазии о незаконной торговле, – тогда были времена опасных границ.

Теперь старый порт можно пройти насквозь, Альма сворачивает в один из одинаковых проходов у железнодорожной станции, идет по рельсам, проложенным между складами: в некоторые из них сегодня можно зайти, колючую проволоку сняли, помещения отреставрировали, теперь там проводятся художественные и научные выставки; другие, которые ближе к морю и где можно быстрее сгружать груз, остались ветхими и неприступными. Чтобы пробраться туда, нужно обладать легким шагом и знать, где прогнулась решетка и где хранятся приставные деревянные лестницы, изъеденные солью, – они с Вили знали все такие места наперечет.

Их начало могло бы быть здесь, и те, кто ее плохо знает, наверняка сказали бы, что ее привязанность к городу основана на воспоминаниях о том, что тут с ней происходило, о людях здесь. Но все наоборот. Город всегда простирался над их жизнями: Альмы, ее отца и Вили, как пункт притяжения, который заставлял их мучиться, убегать и возвращаться, а те, кто их любил, могли заподозрить, что они всего лишь удобный предлог для связи с городом, который, в свою очередь, всегда блестяще соответствовал своему призванию – делать так, чтобы в нем невозможно было оставаться и душераздирающе возвращаться.

В подростковые годы старый порт становится убежищем для нее и для Вили. Каждый приходит сюда своей дорогой, чтобы побыть немного в одиночестве. Они приходят летом после обеда, несмотря на жару и насекомых, после школы зимой, не обращая внимания на бору, которая проникает сквозь треснутые окна. У каждого из них есть свои лазы, где можно пролезть, и друг о друге они даже не подозревают, полагая, что шаткие конструкции и патруль таможенников отпугнут кого угодно, кроме них самих.

Альма знает историю порта, ей поведал ее дед, чтобы привить любовь к памяти, которую ее родители старательно убивали, веря, что жить важнее, чем помнить. Благодаря деду Альма знает, как императорские инженеры писали жалобы в Вену на то, как медленно идут работы в порту, город протестовал или, скорее, просто плевать хотел на то, что Империи нужен торговый выход к морю. Строительство заняло почти двадцать лет, но в конце концов все-таки выросли склады, ангар, пристани и подъемные краны. Целый век через этот порт проходил хлопок, вино и лес, а также ценные товары богатых семейств. Потом порт повторил судьбу Империи и сразу же после окончания последней войны превратился в приют призраков и мотков проржавевшей проволоки. Когда мы были детьми, ходили слухи, что у пристани ночью причаливают маленькие моторные лодки с русскими автоматами Калашникова, африканскими брильянтами или героином из Афганистана, но видно было только оживленное движение полиции и военных. Еще там шатались американцы и англичане, но американцы и англичане были там всегда.

Когда Альме и Вили было по четырнадцать-пятнадцать лет, их крепостью стал склад № 18, набитый сундуками, чемоданами, швейными машинками, но больше всего там коробок с одеждой, книгами, игрушками и фотографиями. Сокровища изгнанников, бежавших от солдат Тито. Склад покинутых в спешке миров, так никогда и не пересобранных на другом месте.

Вили не привез с собой фотографии, он никогда не говорит о своих родителях или вещах, оставленных дома, когда ему задают вопросы, он делает вид, что не понимает язык. Он нашел проход на склад еще раньше, чем Альма, и проводит дни, листая альбомы чужих жизней. Ему нравятся летние фотографии: большие гостиницы с колоннадой и высокими окнами, где, быть может, некогда останавливалась принцесса Сисси, зеленые набережные и виллы, утопающие в садах, девочки с косичками и задумчивые или нахальные мальчишки, колокольни и купола, юные девушки в цельных купальниках в разных позах, по которым понятно, относятся ли они еще к миру игр или уже к миру взрослых.

Вили тоже доводилось проводить лето на далматинском побережье благодаря щедрой государственной поддержке югославской молодежи, может, всего через несколько лет после детей на фотографиях, но черно-белая пленка делает их далекими, создает впечатление, что никто из них не дожил до цветной эпохи.

Эти фотографии, принадлежавшие беглецам от головорезов Тито и пролетарской конфискации, имеют, вопреки чувствам их владельцев, гораздо больше общего cо снимками в рамках в югославских гостиных, чем с теми, что висят в национальных домах, которые дают им приют, – среди них почти нет семейных фотографий: мама, папа и дети, а по большей части изображены разношерстные группы товарищей по лагерю и друзей, связанных приключениями или летними разговорами гораздо сильнее, чем кровным родством. У Вили тоже были такие фотографии: их дарили в конце смены, и печатал снимки партийный фотограф или иногда сам директор лагеря вместе с детьми.

И вот в один из таких рассеянных подростковых дней, когда время растворяется и не сходится со стрелками на наручных часах, случается невообразимое: Альма и Вили наталкиваются друг на друга и испытывают скорее неловкость, чем досаду.

И тут необходимо сказать, что Вили не раз в этих шатких ангарах, вдали от дома на Карсте, вспоминал Альму. Звал ее по имени. А-а-альма!.. А-а-альма!.. В любом другом месте он бы поклялся, что терпеть ее не может. То, как она стоит рядом и ее подбородок оказывается на уровне его глаз, ее смех, когда она вскакивает на велосипед и, стоя на педалях, уматывает прочь, независимая и счастливая, даже не спрашивая у него, что он собирается делать, это явная нотка боли во взгляде, когда он уходит пройтись с ее отцом и она без слов обвиняет его в величайшем предательстве. А больше всего Вили ненавидит ее, когда они оказываются дома одни и она поднимается по лестнице и абсолютно свободно заходит в свою комнату; он всегда знает точно, когда это произойдет, следит через приоткрытые ставни, как она подъезжает, о ее приезде возвещает дребезжанье старого ржавого белого велосипеда, на котором она так лихо рассекает, хоть он совсем ветхий. Альма приставляет велосипед к стене, и тот не падает благодаря своевременно выдвинутой полусломанной подножке. Вили смотрит, как Альма поднимается по ступеням крыльца в назначенное время, в ней есть легкая радость спортсменов, чистота того, кто в своей жизни никогда не врал и не скрывал ничего, он чувствует, что задыхается от запаха всех этих садовых роз, и закрывает ставни. Он ждет ее в темноте. Альма распахивает дверь, и он замечает, что все в комнате замерло в ожидании. Все словно готовилось к моменту ее прихода, то, как разложены вещи, стул, чуть отодвинутый от письменного стола, смятые простыни и подушка у стены, книга под кроватью. Досконально изученный, но не его дом, и невозможно повторить небрежность босых ног, переступающих порог, любой порог, и тогда темнота превращается в полумрак. Альма садится на кровать, озаряется письменный стол, стены, линия жизни на ладони. Вили дрожит, и она вносит в комнату дуновение тепла, улыбается, ее светлые волосы цвета лета, аквамарин. Нет никаких правил. Все сияет и сводит с ума. Он тоскует по дому. Ему хочется сбежать, чтобы не видеть ее перед глазами, такую беззащитную; она улыбается, а ему хочется двигаться, не растрачивая сил, броситься в воду, занырнуть поглубже куда-нибудь, отдохнуть.

Так бывает иногда, поэтому он старается болтаться на улице как можно дольше. Он убегает в Запретный город. Она тоже убегает в Запретный город, и, когда они там встречаются, никто из них не собирается уступать свое убежище другому. Они договариваются: терпеть присутствие друг друга с условием, что это останется секретом.

Договор заключен, начинается праздник.

Старые склады – это остров сокровищ, парк аттракционов с жестяными коробками, набитыми фотографиями с волнистыми краями, одеждой, сложенной вместе с вешалками, книгами («Коммунисты не выиграли»[25]25
  «I comunisti non hanno vinto» (итал. «Коммунисты не выиграли») – произведение итальянского журналиcта, писателя и политика Луиджи Бардзини (мл.). – Прим. пер.


[Закрыть] в красно-черной обложке с многочисленными пометками).

Между ними выстраивается мостик сообщничества.

Они садятся рядышком, коробки между ног, сравнивают портреты и вещи, выдумывают судьбы. Чужие жизни позволяют им близость, менее опасную, чем в доме на Карсте.

Альма вытаскивает на середину склада огромную коробку, набитую бокалами и фарфоровой посудой, она вытаскивает что-то на ощупь, встает, прицеливается и швыряет об стену. Дребезг тысячи осколков. Тишина нарушена. Вили оборачивается и смотрит на нее – вот так идея! – один прыжок, и он уже рядом: летят кроваво-красные и желто-лиловые кубки из богемского стекла, чайники с золотым ободком, со сценой охоты или римскими развалинами в безупречном венском романтическом стиле, медные подносы и чашки с турецким узором. Они разбивают вдребезги хорошие манеры, разбазаривают наследство и свадебные подарки, разносят воспоминания об Империи.

– Смерть фашистам! – кричат они.

– Да здравствует революция! – надрывают они глотку, потому что они уже большие и ходят на манифестации, они нашли в политике что-то, что их объединяет. Лозунги коммунизма Вили впитал с молоком матери и заслуживает этим уважение товарищей, поначалу их тянет к нему, но, когда оказывается, что он не собирается рассказывать ни слова о своем прошлом там, они разочарованно отдаляются. Чертов славянин, такой же, как все остальные, говорят юные революционеры. Альма пишет листовки для шествий, собирает мелочь на дело анархистов, начинает курить, ворует карандаш для глаз в дешевом магазине, но, когда они идут шествием вдоль платановой аллеи, она поднимает глаза на окна старого дома и чувствует укол ностальгии по бидермейерской мебели, повторяет про себя стихотворения Рильке, которые ей подарил дед на ее последний день рождения, и думает, что никто в этой процессии не смог бы их цитировать на немецком.

Когда Альма и Вили сталкиваются друг с другом на демонстрациях, они делают вид, что не знакомы. А потом вечером встречаются среди обломков на складе. Они крушат супницы в неудержимом и радостном стремлении к разрушению. Когда они внезапно вспоминают о полицейском патруле, то затыкают себе рот ладонями, взгляды взбудораженные, дыхание прерывистое, пальцы исцарапаны.

– Где они теперь? – гадают они, показывая друг другу то одну, то другую фотографию, выуженную из обувной коробки.

– В Америке наверняка.

– А может, остались в городе. Купили квартиру у Понте-Россо.

– Голосуют за христианско-демократическую партию.

– Они вcе лицемеры.

– Как и хорваты.

Вили разбирается во всех тонкостях национальных различий, о которых она только смутно догадывается.

– Я их ненавижу, с ними невозможно жить, – говорит он.

– Ты рассуждаешь как фашист.

– Ты их не знаешь.

– А ты знаешь, что ли?

– Я слышал много рассказов.

Она сдерживается, чтобы не спросить, помнит ли он эти рассказы из разговоров своего детства там, или ему что-то рассказывает ее отец, когда они прогуливаются вдвоем в приграничной зоне.

Теперь старый порт перестал быть Запретным городом. Сменились политики, которые подмасливали охрану и освежали печати на дверях, чтобы порт оставался неприступным, на складах больше не чувствуется приграничный дух, как в ее отрочестве, и звуки шагов не отдаются эхом.

Когда Альма покинула город, чтобы жить в столице, она поняла, что европейская вольная гавань фактически ничего не значила для страны. Причины, из-за которых стерегли ворота и контролировали пристани, – оружие или наркотики или что там привозили по ночам, с молчаливого одобрения властей, дабы укрепить последний оплот Восточного блока у самых границ железного занавеса, – то, что в городе знали все, известно, однако, очень немногим в бронированных комнатах столицы, об этом говорили на секретных совещаниях на тосканских виллах, в перехваченных телефонных разговорах.

Это она поняла в тот день, когда отправилась искать работу в редакцию столичной газеты: прошло уже немало месяцев с тех пор, как она покинула город на востоке, все, что она писала до этого в прессе, не оставило и следа, и Балканы снова стали забытой Богом точкой на географической карте. В редакции ей предложили устраиваться поудобнее, поскольку главный редактор на совещании, она может подождать его тут, в коридоре, на одном из таких стульчиков, как в начальной школе, которые будто специально созданы, чтобы причинять неудобство тому, кто сидит в ожидании. В тот день дверь переговорной стремительно распахнулась, редактор вышел торопливо, бросив на нее раздраженный взгляд, и пригласил в свой кабинет, оставив дверь нараспашку, поскольку это было его отличительной чертой, как и нетерпеливость. Пролистал две странички, которые она принесла с собой, и, так как у него был нюх на темы, связанные с границами, и некоторые связи в спецслужбах, Альмино происхождение вызвало в нем смутное любопытство, примерно по этим же причинам он начал готовить этот материал, так или иначе, он сказал ей: «Отправляйся в здание правительства и пиши о том, что видишь». И она обнаружила, что умеет считывать кулуарные сплетни, разгадывать зашифрованные сообщения и намеки, у нее оказалась врожденная склонность к секретным темам: она знает об оружии, знает о деньгах, знает, что в восьмидесятые в ее городе оседали государственные чиновники, способные на грязную работу, ей известно, что значит выражение stay-behind[26]26
  Stay-behind (англ. «Остающиеся в тылу») – тайные военизированные организации, предназначенные для сопротивления в случае вторжения стран Варшавского договора в Италию после Второй мировой войны. – Прим. пер.


[Закрыть], а также об ужинах в отеле «Европа», куда она ребенком ходила набивать брюхо креветками, которые портились в ожидании секретных совещаний, на которые допускались только мужчины, приезжавшие на машинах с тонированными стеклами. Так в столице она нашла профессию, и никого не интересовало, откуда у нее такая осведомленность. И она оберегала это свое происхождение, как нечто такое, чего другие не поймут, как свою отличительную черту, от которой ее шаги вечерами вдоль виа Куатро Фонтане становились печальными. Она рассказывала о свободной гавани, но никогда не упоминала Запретный город, и люди, с которыми она общалась в столице, даже не представляли, что она туда входила и выходила совершенно свободно и это стало для нее убежищем, особенно когда они с Вили нашли матрас. Но это старая история, из тех, которыми не делятся, ведь заранее ясно, что их никто не поймет, и от непонимания воспоминания мельчают.

Однажды летом, когда им было шестнадцать-семнадцать, они нашли матрас, брошенный среди поилок в ангаре, раньше служившем для торговли скотом: матрас с вылезающей желтоватой набивкой стоял прислоненный к стене, и край простыни свисал с верхнего угла, будто флаг на потерпевшем крушение корабле. Идея пришла в голову Вили. Отнесем его наверх!

Самые безрассудные предложения в те дни находили отклик у обоих.

Так что они подхватывают матрас с двух сторон, поднимают над головой и тащат, стараясь не зацепиться за ржавые острые углы лестницы. Они поднимаются на самый верх, оглядываются в поисках места, свободного от хлама и голубиного помета. Кладут матрас под покатой крышей в самом низком месте, напротив разбитых окон, так, чтобы, лежа на нем, можно было видеть море и югославский берег, а в ясные дни даже угадывался маяк Савудрии.

В те дни матрас становится центром жизни.

– Ты когда-нибудь бывал в таких местах? – спрашивает Альма, протягивая Вили фотографию летних дач изгнанников где-то в Далмации.

Вили вертит ее в руках. Когда он был маленьким, его родители отправляли его на взморье к одной пожилой подруге, а потом в летние лагеря.

– Нет, вряд ли, – говорит он, изучая контрастность и свет на фотографиях с любопытством, которое годы спустя превратится в профессию. – Это богатые дома, в них живут партийные чиновники.

– А вы?

– А мы что?

– Вы не протестовали? Разве это не должны быть дома для народа?

– Не будь сталинисткой.

– А ты не будь христианским демократом.

Такие споры все ведут в шестнадцать-семнадцать лет.

– Но партия – это важно, – обиженно возражает Вили. – Тебе этого не понять, тут все по-другому. Если бы не партия, мы бы не выиграли войну и не руководили бы независимо от всех остальных стран.

– Ты будешь мне лекции читать?

– Нет, но не называй меня христианским демократом.

– А ты не будь как они.

– Все гораздо сложнее.

– Ты станешь политиком.

– Ни за что.

Они растягиваются на матрасе. Бок о бок, на ней футболка с короткими рукавами и шорты, а он всегда носит джинсы, такие все еще можно купить у челночницы Миреллы, их руки соприкасаются, головы в нескольких сантиметрах друг от друга на старых вышитых подушках. В такие моменты Вили задерживает дыхание, Альма больше не кажется крутой девчонкой, которая ходит сама куда вздумается, сейчас, когда она лежит рядом с ним, ее голос становится ниже, у нее вдруг не находится миллиона умных слов, как обычно, она молчит и смотрит на него, выдерживает его взгляд, и свет ее глаз становится бухтой, в которой можно плавать вместе, спокойно. Вили хочется что-то сказать, но ничего не приходит в голову, тогда он приподнимается на локтях и показывает на очертания берега на востоке, который видно через разбитые стекла. Море простирается перед ними безграничное, как собственные жизни.

Они никогда не говорят о жизни там в личном плане. Ни один из них не умеет вести задушевные беседы. Иногда они засыпают, и их будит шорох крыльев залетевшего на чердак голубя.

После того как они находят матрас, Запретный город притягивает их постоянно, они не учат уроки, не видятся с друзьями, не делают листовки для манифестаций. Им только и надо, что валяться на этом матрасе и листать чужие воспоминания, зачитывая друг другу вслух страницы книг, играя в теннис деревянной ракеткой и жестяной банкой, пока не порвутся струны. Они стали друг с другом менее враждебными, но и более молчаливыми. Иногда они делают вид, что спят, и держатся за руки. Открывая глаза, отдергивают руки и тут же показывают на новое голубиное гнездо или на закрытую коробку, которую еще предстоит изучить.

На день рождения Альмин отец привозит Вили русский «Зенит»-автомат: подарок от его родителей. Фотоаппарат становится для Вили отмычкой, разводным ключом, который наделяет его возможностью присвоить себе этот город, где он случайно оказался, быть там, где крутятся шестеренки жизни: он фотографирует солдат, которые патрулируют границы, заядлых игроков на скачках и жокеев, которые вкалывают какой-то препарат в шеи лошадей, футбольные матчи, душевнобольных на море, когда они окунаются прямо в халате и шерстяном берете, и врачей, когда они выжимают носки, политиков на шезлонгах в теннисном клубе, фотографирует Альму.

Ему хочется, чтобы она смотрела пленки, которые он научился проявлять на стиральной машине в ванной без окон. Как тебе? Нравится? Изредка она хвалит, дает советы, к которым Вили иногда прислушивается, а иногда нет. И он замечает, что его умение выбирать нужное расстояние для снимка и решать с первого взгляда, заслуживает ли негатив быть напечатанным, заставляет Альму проводить гораздо больше времени с ним, вместо того чтобы укатывать на своем ветхом велосипеде. Вскоре он начинает продавать свои снимки в местные газеты, и тогда дни в Запретном городе становятся более редкими, но они ищут встречи друг с другом более настойчиво.

Вили первым целует ее, потому что он смелее. Разумеется, это случается в старом порту. Не на их матрасе-убежище, и не лежа голова к голове и касаясь руками, а стоя на пороге чердака, и лето снаружи чистое и свежее. Утром Альма ушла в Запретный город одна, Вили видел, как она выходила, но на его вопрос «куда?» лишь бросила уклончиво: «Просто, в город, не знаю». Страх, который порождают в нас неосознанные предчувствия, желание замешкаться и тревога. Приходи, хоть раз в жизни, приходи. Они проводят порознь многие часы. В полдень Альма ищет его по улицам, она знает, где его найти (она всегда будет находить его даже через много лет), и когда наталкивается на него, как будто случайно на променаде Сант'Андреа, – там, где скромно торгуют телом и руки и уста тянутся к запретным рукам и устам под защитой густой листвы ясеней, там, где c бельведера открывается меланхоличный вид на восток и можно сделать красивые фотографии, – когда Альма на него наталкивается, то не знает, что сказать. Только приходи. Да, скоро, подожди меня.

Альма ждет его, на ступеньках склада № 18, и Вили нет очень долго. Это она способна бросить все, мигом сорваться и уйти, по утрам собирается гораздо быстрее, ей ничего не нужно, и в этой стремительности – часть ее обаяния. Вили идет медленно. Она видит его издалека на дорожке к свободной гавани, шаг за шагом, без фотоаппарата он просто черная точка, которая могла бы оказаться пиратом, бандитом, нелегалом, и частично в этом его обаяние.

Он поднимается по лестнице, где-то тут деревянная дверь, которая скрипит на петлях, снаружи простирается синева. Альма, завидев его, улыбается. Все уже решено. Он поднимается на последнюю ступеньку и целует ее, рубеж пройден. Альма кладет ладонь ему на грудь и чувствует между ними что-то новое. Волнение побуждает их прижиматься и в то же время отталкивает друг от друга. Напористые поцелуи, угол коленки, добраться до тела, их окутывает преждевременная печаль. Вили отстраняется и смотрит на нее: она дрожит перед ним и похожа на мальчишку. Он обнимает ее, и ее ноги прижимаются к его.

Они спускаются по лестнице, прижавшись друг к другу, доходят до пристани № 0, снова целуются, раздеваясь, каждый сам по себе, до трусов, потом окунаются, ворох одежды и кеды поднимают над головой и плывут до самого выхода из старого порта, к купальням железнодорожников. В воде они то плывут, то трогают друг друга, то держатся на плаву, то тонут – не могут выбрать, одежда намокает, в кеды набирается вода. Вили свободной рукой делает гребок, потом опускает под воду, там лодыжка Альмы, он скользит, она переплетает свою ногу с его, и они оба идут ко дну, потом выныривают, плюются водой и слюной, они отбросили волю, избавились от мыслей, им хочется только чувствовать прикосновение кожи друг друга; размахивая руками, они кое-как добираются до берега.

Надевают промокшую одежду, вторую кожу, растягиваются на солнышке. Он убирает ее ослепительно светлые пряди со щеки, с глаз; она прижимается к нему и передает ему свою нежность. Им хочется только целоваться. Эти поцелуи – доступ и обладание, не говорить больше, перебороть в поцелуе, показать свою власть. Молчи, я тебя целую, на остальное мне плевать! Она отстраняется первой. Вили улыбается ей, он ни в чем не нуждается и ничего не просит. Волосы высыхают, светлые глаза Альмы сияют, как сверкающее утро в глубине моря, он закрывает глаза, чтобы скрыть желание умереть, животы горят от соленой воды.

Дома в последующие дни они делают вид, что ничего не произошло. Не понимают друг друга, провоцируют, у обоих портится настроение.

Альма, увидев, что Вили собирается в православную церковь:

– Ты собираешься стать священником?

– Не лезь не в свое дело.

– А разве ты не коммунист?

– Нет.

– А должен быть.

– Почему это?

– Разве вы не все коммунисты?

– Иди к черту.

Наконец они прогуливают школу и встречаются в Запретном городе. Она раздевается более непринужденно, Вили тщательно складывает носки и штаны. Он не торопится, она спешит. Собственная нагота их успокаивает.

Все эти утра и все эти вечера делают их слабыми и заведомо безоружными: растянувшись на матрасе, они заслоняют линию горизонта, там, где море сходится с небом, сливаются и отрываются друг от друга только для того, чтобы перевести дух, лето позволяет им быть обнаженными и легкими, дымка заволакивает кривую земного и небесного времени. Они не разговаривают, обвивают друг друга руками и ногами – как город, в котором так много мыслей, что они все стираются на ультрамариновом фоне.

«Но на пути боли нет правил»[27]27
  Строка из стихотворения итальянского поэта Мило де Анджелиса. – Прим. пер.


[Закрыть]. И вот однажды, это мог быть ноябрь или март, когда небо сурового белого цвета, Альма перелезает через свою обычную лазейку в ограде и шагает среди зарослей терновника к складу № 18. Она не знает, придет ли Вили, – он всегда приходит, но она научилась у отца не воспринимать чье-то присутствие как должное. Они оба избегают. Избегание назначать встречи, некоторая дикость или необходимость отстаивать свою независимость.

Она поднимается по скрипучим ступеням, доверчивость и беспечность не дает ей заметить два рюкзака, брошенных без оглядки в углу, наверху она не видит ни наполовину выпитую бутылку джина Gordon's, оставленную посреди комнаты, ни даже разбросанных кед с завязанными шнурками. Сколько раз нам случалось прозевать все детали. Альма видит их, только когда уже заходит внутрь. Узнает его лопатки и родимое пятно у позвоночника. И нет нужды узнавать по рукам, стиснутым на спине, его одноклассницу, имя которой Вили все время путает.

Парочка не замечает, что кто-то вошел, не слышит, как она уходит, повернувшись к ним спиной. Осторожно, чтобы не помешать. Не слышат, как Альма спускается по лестнице, потому что она идет, затаив дыхание.

Снаружи старый хлам, сорняки хлещут по ногам. Альма бежит прямо по дороге призраков, и единственное утешение, которое можно тут найти, – это другой мужчина в форме таможенника или карабинера. Ей плевать, если ее застукают на этой запретной дороге и даже если схватят и закуют в наручники. Резкая боль пронзает ей руки, пальцы, как будто кости переламываются. Почему? Останавливается, уперев локти в колени, она запыхалась, легкие горят. Почему именно там? Словно именно в этом главное оскорбление или предательство. Она прижимает руки к груди, так, наверное, сжимается сердце.

В тот вечер оба отказываются от ужина. Потом много дней они не разговаривают, говорить или даже просто встретиться взглядом не сулит ничего хорошего. Альма еще быстрее, чем обычно, встает и выскакивает из дома – небо, прозрачность, воздух, ноги как будто искажаются в воде, исчезают на дне. Вили отдается своей медлительности, движения перед зеркалом в ванной становятся скрупулезными, время растягивается, пока наконец их всех не вытолкнет из дома, только тогда наступает тишина и он решается выйти: он ненавидит эти комнаты, своих родителей, которые его сослали сюда, и их громкие слова о свободе, ненавидит свою страну, он скучает по вылазкам в парк Калемегдан в поисках птиц покрупнее, чтобы стрелять по ним из рогатки, скучает по друзьям, по дням, когда можно растянуться на берегу Дуная, поджаривать спину и решать, кто нырнет первым, он скучает по своему детству и ненавидит Альминого отца с его анекдотами о жизни там. А как же Альма? Ему хочется, чтобы Альма исчезла, но она исчезает слишком сильно.