Книга: Мелкий бес - Федор Сологуб

Во всём виноват — Сологуб. С таких слов я бы мог начать свой новый приём у психотерапевта, милой Венеры Кирилловны, робко входя к ней в кабинет, словно нашкодивший школьник, с.. фингалом под глазом. Сологуб меня — искусил и довёл до слёз, и почти.. до ангелов. Да, можно допиться до чёртиков, а можно довести — до ангелов. Ах, если бы до смуглых! Правда, мой смуглый ангел? Читая роман Сологуба, мне казалось, что мои губы тихо и весело сходят с ума: даже в тёмной тоске, я замечал, что мои губы начинают оживать, и.. робко двигаться в сторону улыбки, словно лунатики на карнизе. В тоске всегда стыдишься своей улыбки, как… раны.

Вот сидишь ты на диване, безумно тоскуешь о смуглом ангеле, аж жжёт всё в груди и горле, и вдруг.. улыбка на лице! Как идиот-лунатик, бредёт куда-то ночью, с удочкой, на крышу. И ты так залюбуешься ею, милой, голой.. что невольно пару шагов проследуешь за нею, а потом и коснёшься неверными пальцами (как бывает неверный свет луны в классических романах), своей улыбки, своей.. недотыкомки, прости господи: так Сологуб в романе назвал инфернального и милого чёртика. Так могла бы меня назвать ласково, мой психотерапевт. Мне иногда кажется, что седина на её локоне, с левой стороны — из-за меня. Мне очень стыдно. Может поэтому я её так часто веселю и делаю вид.. что мне — лучше?

У романа Сологуба есть какое-то тайное очарование. Нет, я бы сказал — чара. Вот идёшь по улице, а на лавочке сидит красивая женщина, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, и улыбается чему-то, словно лунатик.. который ест мороженое, и ты думаешь: уж не читала она ночью Сологуба? Может.. она — уже, «наша»? Кстати, в романе и правда есть девушка с глазами, разного цвета. Или идёт по улице грустная старушка и тихо плачет, говоря не то с ангелами, не то по телефону с кем-то, и ты думаешь с грустной улыбкой: она утром читала Сологуба? Она моя.. Точнее — наша.

Когда меланхолия меня затягивает в своей тёмный омут, как влюблённая русалка, мне хочется умереть. У меня уже была неудачная попытка самоубийства. Теперь я знаю, что есть моменты жизни, которые хуже и больнее чем смерть. Сологуб довёл меня до слёз и самой мрачной меланхолии. И до ангелов, словно больного человека через светофоры планет.

Мне захотелось.. умереть. Как порой страстно, в жару, хочется фисташкового мороженого, или секса, в томлении по любимому человеку, когда слышишь его голос у себя на ладошке, так мне захотелось - умереть. Но мне нельзя умирать. Я пообещал моему смуглому ангелу, что больше не буду умирать из-за неё. Да она и сказала мне: если ещё раз умрёшь — убью. С одной стороны — романтично, а с другой — жутко.

Ближе к концу романа, чуточку отдыхая от него, я набрал ванную с горячей водой и.. посыпал в неё марганцовки. Ванна стала чудесно алой, как пушкинская осень. Осень воды. Словно уже всё свершилось и вены ласково зацвели на запястьях и ангелы, словно русалки, манят меня в синеву неба, плеская крыльями, словно улыбчивыми плавниками. Но нет, вены целы. Открытый томик Сологуба лежит на столике и улыбается потолку, словно лунатик в бреду. А мне хорошо. Мне кажется, что ванна — окрасилась моей кровью, и я вот-вот встречусь на небесах с частичкой души моего смуглого ангела и нам уже никто не помешает быть вместе.

Звонок. Смотрю - смуглый ангел. 12 часов ночи. Подношу телефон к виску, с элегантностью самоубийцы, подносящего револьвер к лицу. Отсветы слов робких приветствий, в разлуке превращающихся в танец теней на пуантах стыдливых междометий и пауз, в аду. - Что делал? Что читал? - Сологуба. Мелкий бес. - Чудесная и смешная книга.

Я с грустной улыбкой набираю в ладошку красную воду в ванне:

- Да, очень смешная книга.. Я не могу жить без тебя. Я люблю тебя..

Тишина. Где-то далеко от земли — на луне — нежные тени пятящейся нежности слов, встали на пуанты и сделали изящный пируэт.

Иногда, ванна с марганцовкой мне не помогает и тогда я перевязываю запястье, бинтом, смоченном клюквенным соком. Некая ласковая мастурбация смерти. С такой повязкой на запястье, я и дочитывал роман Сологуба. Есть в романе очаровательнейшая «побочная» веточка сюжета, похожая на главу — Мальчики, в Карамазовых: словно держишь не книгу в руках, а редкий янтарь, в сердцевине которого, в позе распятого, навсегда замер в невесомости незакатного света — не то комарик, не то — ангел.

Это история про девушку Людмилу и.. совсем ещё юного гимназиста — Сашу, которого.. нежно соблазнила, взрослая девушка, подобно русалке, увлекая мальчика, в голубую глубину девичьих ласк и снов. Удивительно, как этот Саша, снился сразу нескольким людям, словно он — ангел, который проходит сквозь стены снов и людских тел.

Впрочем, это уже тонкости. До слёз меня довело вот что: моё имя, — Саша, так трепетно цветущее на ладошках страниц, смуглых букинистических страниц, словно это ладошки моего московского ангела. Боже мой.. как мне захотелось, до мурашек на сердце, захотелось, чтобы эту книгу прочитала моя любимая и чтобы она читала о том, как Сашей бредила девушка и он снился ей нежно и она ласкала его.. И моя любимая бы отдалась этой нежности и вспомнила бы обо мне, и затосковала бы обо мне. И я бы приснился ей.. Она набрала бы ночью, горячую ванну с пенкой и.. позвонила мне.

Может тайно полететь в Москву, лишь за тем, что бы ночью, прокрасться к её милой квартире на 23-м этаже, робко позвонить в дверь, оставить томик Сологуба на коврике и… как школьник и недотыкомка, побежать по смеющимся ступенькам, вниз? И этажом ниже, прильнуть к стене, запыхавшимся, сияющим росплеском крыл, и слушать, жадно слушать как открывается дверь и как милый голосок любимой говорит кому-то робко: кто здесь? Ого.. книга. Сологуб? Как странно.. Саша, милый, это.. не ты? И я, шёпотом, закрывая свой рот сизым и горячим крылом: нет..

Я долгое время ошибочно полагал, что Мастер и Маргарита, в трансцендентальном смысле, это вторая часть Мёртвых душ: Гоголь задумывал три части: Ад, Чистилище, Рай. Слава богу, Чистилище он сжёг: искусство и музы Гоголя не были готовы к Чистилищу. Теперь я уверен: Трилогия завершена. Вторая часть Мёртвых душ — Мелкий бес Сологуба. Восхитительно мрачный шедевр Серебряного века, с чеширской улыбкой кота Бегемота.

Собственно, в романе Сологуба есть тень кота с человеческий рост и инфернальная чёрная хтонь, бегающая по люстрам и поджигающая дом, и даже.. бал у Дьявола. Правда, у Булгакова на балу была одна ведьма, а у Сологуба — все женщины на балу — ведьмы и ведьмочки, и одна милая японочка.. в виде переодетого мальчика. Да и эпиграф к роману словно бы написан бредящей рукой призрака Гоголя: я сжечь её хотел, колдунью злую.. Не понятно, это сказано о человеке, или.. о книге?

После написания такого гениального романа о сумасшествии, конечно, автору, хорошо бы застрелиться или.. хотя бы, сойти с ума. Сологуб — женился. Тоже, не так уж плохо. Если в Мёртвых душах, Чичиков, который на самом деле — есть мелкий чёрт, забывший об этом, и потому отправка второго тома Мёртвых душ в огонь — это элегическое возвращения Чичикова домой (мысль не моя — Набокова и Андрея Белого), собирал мёртвые души, то у Сологуба, описан захолустный лимб пребывания этих мёртвых душ. Этот проклятый и зачарованный город, в некоторой мере превосходит американский Сайлент Хилл, из известного фильма, где после звука сирены, город накрывает таинственный туман и чудовища выходят на охоту на людей.

У Сологуба, вместо тумана, кое что пострашнее: осенний русский провинциальный дождик, вечно бредящий и бредущий куда-то поступью лунатика, не то в ад, не то — в рай. В общем, обычный дождик барабашка, барабанящий в наши перепуганные окна и сны. И в этом накрапывающем аду и тьме, выходит самое страшное чудовище с топором: скука. Не улыбайтесь так. Это и правда, чудовище. Господи, если бы только человек видел сердцем, с какими чудовищами он порой играет, не ведая того! Помните гениальную миниатюру Пушкина — Сцена из Фауста? Начиналась она так: - Мне скучно, бес.. - Что делать, Фауст?

Скука, становится как бы спиритуалистическим вызовом беса. Сологуб гениально описал, как простая жизнь, быт, могут тихо изуродоваться скукой, томлением жизни, души, изуродоваться до такой степени, что душа и жизнь, и — отдельный город, станут словно бы зарастать вечностью, дождиком, как травой, и люди будут превращаться в живых мертвецов. И если довериться символам романа и вспомнить Человека в футляре, Чехова, то мы увидим, что эта идея доведена до солипсического ужаса абсолютного эго: люди стали живыми гробами, в которых томятся их души. Окна в мёртвых домах, стали просиявшими, как в конце света — разверстыми гробами (образы не Сологуба — мои).

В романе есть прелестный образ: рюмки, с отколотыми ножками: чтобы их нельзя было поставить. Мило и забавно, и.. жутко. Но если перевести это на язык души — будет, дивно: такой должна быть душа и любовь, дабы не знать покоя и сна, а люди в романе, словно бы погружены в морок чужого сна. Так и кажется, что конец света уже давно прошёл, всё человечество уже давно живёт в раю, переселившись в рай, словно на далёкую и счастливую звезду, а на земле, замёрзшей и мёртвой, летящей с бешеной скоростью и без солнца, к созвездию Волопаса, в глубинке России затерялся городок, в котором и знать ничего не знают о конце света.

Главный герой романа — учитель Передонов, одержимый идеей — стать инспектором. Эта идея — его бог. Женщины в этом зачарованном городке, одержимы идеей замужества. Эта идея — их бог. В идеале, жизнь человека должна так развиваться, чтобы расти в ширину и в высоту, в трёх измерениях, но здесь, даже вроде бы неплохие и милые идеи карьерного роста и брака, взятые как абсолют, как замена богу и Любви, обретают инфернальное качество двухмерного и хтонического мира: эти две координаты души, могущие в иных условиях расти вверх, словно бы пригнаны к земле, и душа, мрачным и смрадным червём ползёт за мечтой своей, уже не веря в бога, красоту, любовь.

И разве удивительно, что в такой двухмерной душе и жизни, растушёванной в мороке и бреде уставшего вещества, из сумрачных глубин этого вещества, в городке проявляется хтоническое существо — Недотыкомка: недовоплощённая сущность, застрявшая как бы между мирами, олицетворяя адскую черту в человеке: запущенность любви и мечты, серая неопрятность души и жизни, тлеющей в скучной и серой пустоте.

На самом деле, Передонов, это зеркало всех нас. Инфернальное зеркало. Просто Сологуб показал крайнюю степень болезни души, её солипсического проваливания в себя, как в чёрную дыру, когда уже ничего не радует: ни земное, ни небесное, а душа просто тлеет и стремиться к небытию и желает всё вокруг себя обратить в небытие, ибо красота и гармония, божье — уже причиняет боль и ад, как в аду. Если приглядеться в это мрачное зеркало и быть честным, то каждый, хоть на чуточку, но увидит в себе тень того или иного бреда Передоновского, его паранойи, и не важно: в жизни, в любовных делах, в диалогах с совестью своей или надеждами, страхами, обидами прошлого.

В этом безумном мире, мы все — осуждёны на смерть и боль, без вины, как в романах Кафки. И если Кафка гениально показал тоталитаризм самых основ жизни, её бюрократический молох, перемалывающий невинные людские судьбы и сердца, то Сологуб, до Кафки, показал тоталитарный ад в каждой душе человека, как легко в него соскользнуть, если душа ступит на шаг, в сторону от любви, совести, добра и милосердия. Каждый из нас параноик своей судьбы и надежд, но в равной степени. Сологуб показал — инфернальный максимум, как предостережение.

Откроешь томик Сологуба, словно зеркало: улыбаешься, умиляешься стилистическим красотам, которым бы позавидовал и Гоголь и Кафка, и вдруг.. словно бы увидишь в зеркале — рожки: у кота. Своего. Проморгаешься: показалось. Это его ушки. Потом, глянешь — и у тебя рожки. Или это так волосы легли с утра? А тёмное крылышко, словно робко улыбающийся ребёнок-непоседа выглядывающее из-за плеча?

Может по этой причине Передонов убрал со стены портрет Пушкина и отнёс его в сортир, а на его место повесил западного поэта? С этого начинается перевёрнутый, инфернальный мир в романе: небесное  — у сортира. Почти андрее-платоновский приём, если вспомнить гениальный рассказ Река Потудань. Сначала не очень понятно, почему все женщины в городе, так падки на мерзавца и тупицу Передонова, и хотят его на себе женить: они словно в дурмане. А потом думаешь: а ведь не так ли иррационально и чувства наши порой тянутся к бесовскому и тупому, как лунатики?

Если бы можно было прописывать улыбку, как микстуру, я бы прописал многие странички Мелкого беса, особенно гениальный эпизод с вечерним сватаньем Передонова, под окнами трёх почти чеховских сестёр: милейший гротеск на лермонтовского Демона, проникающий в окошко Тамаре: только тут Демон, перепуганный как Тамара, и демонические сестрички..

Для Передонова, ставшего инфернальной трещинкой и прободением в тёмном веществе жизни, до уровня которого он и загнал свою жизнь, породив на свет  — Недотыкомку, нет разницы между философской дилеммой: бытие определяет сознание или сознание — бытие: божье слово на его устах и устах жителей города — распято, оно превратилось в чеширскую улыбку, в ложь и доносы, пакости. За весь роман, вы не встретите ни одного слово — лицо: мелькают лишь звериные рыла, морды. По сути, это не роман, а гениальный театр имени Иеронима Босха и его оживших картин.

Передонову доставляет удовольствие «чичиковать» по домам родителей своих учеников и лгать на их детей, чтобы их отхлестали за их вымышленные грехи. По сути мы видим сологубовский образ пришествия Антихриста, но.. ещё предельно ущербного, маленького, но уже с ложью на устах и причинением ада — «малым сим», обидев которых, человек не войдёт в царствие Божье. До души Передонова, все явления мира доходят уже как мерзость и грязь, словно.. он находится на дне реки, где свет претворяется в тьму, или его душа где-то за миллиарды световых лет от земли и Солнца, и потому все звёзды мира и свет мира, уже стал — сумерками и вечным безмолвием.

С одной стороны, конечно, забавно наблюдать за тем, как Передонов и его сестра (с которой он тайно живёт и которая раздевается перед ним и мечтает женить на себе), и их инфернальные клоуны-дружки, похожие на улыбающиеся черновики Булгакова, описывающие свиту Воланда, чтобы досадить хозяйке дома, который они снимают, с весёлым и пьяным смехом топчут обои, плюют на них, выливают вино на обои: они скоро переедут, но хозяйке надо «досадить».

Если внимательно посмотреть на этот чудесный и реально смешно написанный эпизод, то станет ясна инфернальная сущность многих людей вокруг нас, особенно многих политиков или мерзавцев: этот прекрасный мир, где есть красота и бог и любовь и честь и совесть — уже не их мир. Они собираются выехать из него, и по чувствам, они уже вне этого мира, где то в аду, у себя, и потому они со сладострастием разрушают этот божий мир, дом, не их дом: разрушают понятия пола, родины, чести, бога, красоты, совести..

В романе есть чудесная строка: слухи пресмыкались во тьме и тайне. Думаю, это же можно сказать и о персонажах этой книги и о многих душах в реальной жизни: тут заложено гурманство для читателей лунатиков: Божье Слово и Человек, превращаются на устах людей — в слухи и домыслы, в бранные слова: распинается уже не Бог — ибо он уже был распят, но распинается последний отсвет бога и любви — Слово.

И как лучики в тёмном царстве — три чеховские сестрёнки, и.. мальчик Саша. Это не столько даже чеховские сестрички, ибо вместо Москвы, они бы с радостью отправились.. в ад или в рай, лишь бы вырваться из этого ада быта, который медленным тлением пожирает их ещё светлые души и мечты. Это три грации Боттичелли: весна в аду..

И мальчик Саша Пыльников, бесспорно, краешком своего образа (смуглый ангел), символизирует Пушкина (Саша П., но вместо Пушкина — пыль времени и вещества, пыль души, изуродовавшая красоту, спрятав её), и пушкинскую размётанность души, между язычеством и христианством. В этом плане понятно, почему в городе пустили слух, что Саша — переодетая в гимназиста — девочка.

Потрясающий эффект, словно от самосияющего света возле теней на полотнах Рембрандта, от сцен в романе, с.. нежным искушением взрослой девушкой — Саши. И вроде бы ты понимаешь, что если бы вместо Людмилы, был мужчина, а вместо Саши — девочка, то мы бы увидели классический ад растления, как в романе Достоевского — Бесы, но Сологуб намеренно играет на тайных, тёмных нотках романа Достоевсого, но.. словно бы — пёрышками крыла, и переворачивает образ ада, с ног на голову, с ног на — крылья: девушка соблазняет мальчика. Может в женщинах есть с рождения живая память о рае, разлитая даже в их теле и нежности, и потому даже в грехе женщины, есть что-то.. небесное?

Меня нежно измотали эти нежнейшие страницы искушения юного Саши, девушкой, с таким пушкинским именем: Людмила. С одной стороны, я вспомнил, как в 13 лет у меня было почти точно такое же соблазнение, но женщине (учительнице) было за 30. Это был мой первый секс. Мой первый ад. Фактически, изнасилование. С другой стороны, ты словно бы понимаешь, как ценитель искусства и просто чуткий к красоте человек, что описано это так трепетно и невесомо-нежно, так непошло, почти красками Боттичелли, что ты понимаешь, что в этом аду тлеющих сумерек жизни, каким был охвачен город у Сологуба, этот нежный грех Саши и Людмилы, светится таким мотыльковым счастьем и.. раем.

Да, грех — становится раем. И в этом чудо пера Сологуба и предостережение всем нам: страшен не сам грех, а отсутствие любви. Если присмотреться к жизни мотыльков на полянке, то мы увидим такой разврат, о котором не слыхал и де Сад. Не думаю, что ангелы на небесах сердятся на мотыльков и готовят им отдельный ад, как для самых «отпетых». А с третьей стороны, понятно, почему Людмила, заманив к себе Сашу и переодев его в свои платья и надушив японскими духами, так нежно обнимает его и целует: это встреча со своей чистой душой, в этом аду.

Потрясающий по тонкости момент. Многие уже знают о моём имморализме и что я считаю мораль — чудовищем. Я и правда думаю, что всё что есть прекрасного в человеке — принадлежит не морали, а любви и душе, тоталитарная машина морали, просто прикарманила лучшие сферы души и добра.

Так вот, в романе, Сологуб показал, как мораль, не меньше чем тьма и злоба, уродует душу: мальчика Сашу и Людмилу, которые нежно тянутся друг к другу, травят за их нежность и рай в их душах. Травят — по указке морали. Спускают мораль на них, несчастных, как злых собак. И Саша… ангел, ожесточается. Тление ада проникает и в его душу. Избыток нежности и света в его душе и судьбе, накрытый колпаком морали, превращается в ожесточение на объект любви: на Людмилу. Такие вот кафкианские метаморфозы: свет — превращается в тьму, под указкой морали.

И всё же свет должен победить. Я в это верю. Хотя Сологуб, как мне кажется, верил в то, что и свет, любовь и правда — не из этого мира, и потому они обречены на распятие в этом мире, если следовать и повиноваться монстрам этого мира: морали, страхам, сомнениям, эгоизму, земным «нормам» в любви и т.д. По Сологубу, подлинный небесный свет, таится в детях и женщинах. И то.. пока они любят. Пока верны любви в себе. А это ненадолго, по Сологубу. Словно любовь и бог, и правда, обречены на забвение в этом «лучшем из миров». Одна чудесная девушка в романе, словно пророк, скажет: лишь в безумии, счастье и мудрость. Блаженно забыться.. Есть два пути безумия и забытья: эгоистичный и тёмный: путь Передонова, ведущий его в ад. И высшее забвение — в любви.

Боже, когда нежные губы девушки целовали смуглые плечи раздетого Саши.. целовали невинно и ласково, то невинный Саша, ещё ничего не зная о сексе и тайне пола, нежно забывался в этой ласковой чаре женских поцелуев, в этой цветущей сирени женских поцелуев, и пол в нём, как у ангела, словно бы мерцал — везде, в душе и теле, он словно бы предчувствовал некую тайну и хотел что то нежное сделать для девушки, но не знал что..

И тут я блаженно забылся на миг и жаркие слёзы подступили к горлу, я вспомнил смуглого ангела… я закрыл глаза и на миг моя улыбка на лице, подумала, представила, что Саша в романе, нежно утомлённый поцелуями женщины, вот сейчас, сейчас, нежно вскрикнет, и тайна пола нежно вскрикнет у него на груди, и из груди у него зацветёт нежный флокс, или лилия: твои любимые цветы, о мой смуглый ангел.

Эта же девушка в романе удивлялась: и почему мальчики не ходят по улице голыми? И правда. Если бы наши души и тела были блаженно открыты и была видны наши чувства и мысли… самые тайные и интимные, то быть может тогда воцарился рай любви и не было бы ревности и ада любви и друг мог бы коснуться самой интимной части души нашей, словно пола нашего, и это было бы так же невинно и нежно, как.. поцеловать веточку сирени или стих Пушкина. Может тогда, мелком бесу не было где спрятаться в переулочках тёмных наших душ? Разумеется, не для всех. Многим захочется сохранить сумерки в душе. Где по вечерам весёлым перекати полем чертыхается Недотыкомка и сверкают зелёные глаза перепуганной кошки.