Читать книгу "Будни работника гильдии"

– Вот такими платил. Я ещё подумал, не фальшивая ли, на зуб пробовал. Серебро настоящее, только – мужчина замялся, – нехорошее какое-то. Жена велела его в дом не приносить.

Я взял монету в руки. Она была тёплой, теплее, чем должна быть, и тяжелой. Не намного тяжелее обычных, но я два года взвешивал монеты и сразу почувствовал разницу.

– Я её выкуплю, – я положил на стойку обычную серебрушку, – для гильдии, как вещественное доказательство.

Юзеф обменял монету с заметным облегчением.

Тёмное серебро с незнакомым чеканом – где-то я уже о таком слышал совсем недавно. В бумагах Веслана? В записках из Овражков? Вспомнить бы, где

***

Следующим днём, когда рассвело, Лалуна повела разведку к гряде.

С нами пошли Рианна, Бьёрн и двое паладинов. Остальных оставили в лагере под двойным надзором Освальда и Каркаши, которая уж очень активно выдвигала свою кандидатуру на роль старшего.

Подъём по скалам занял полдня. Лалуна шла впереди, и в горах она внезапно стала совсем другим существом, не скучающей эльфийкой, разглядывающей ногти, а собранным, точным следопытом. Каждый шаг выверен, каждый камень проверен. Она двигалась по скалам так, как я двигался по бланкам: привычно и уверенно, не делая ни одного лишнего движения.

Гнездовье виверны нашлось в широкой нише под скальным козырьком. Его обрамляли ветки толщиной с руку, кости и обрывки шкур. В центре темнело углубление, выстланное сухой травой и пухом.

Пустое.

– Яйцо, – сказала Рианна тихо. – Здесь лежало яйцо...

– Абсолютно верно, – подтвердила Лалуна, проведя ладонью над травой. – Вот что странно: скорлупы нет. Если бы детёныш вылупился, остались бы осколки. Если бы яйцо разбил хищник – тем более.

– А если яйцо ушло отсюда целым? – спросил я.

– Тогда оно ушло на чьих-то ногах.

Лалуна показала на край ниши. На небольшом песчаном участке отпечатались следы: маленькие сапоги и узкие босые ступни. Дальше по расщелине вниз тянулись свежие царапины, кто-то съезжал, цепляясь за камень. На остром выступе висел обрывок верёвки.

– Получается, кто-то спёр у виверны яйцо, – подвёл итог Бьёрн. – Залез в гнездо виверны и украл.

– Это безумие, – сказал один из паладинов. Голос у него был такой, словно он пытался убедить в этом реальность, а реальность не слушала.

– Это смелость, – возразил Бьёрн, и в его голосе звучало что-то подозрительно похожее на уважение. – Безумие и отвага.

– Если только виверна его не поджарит за это, – скривился я. – Виверны, насколько я помню из справочника, очень трепетно относятся к своей кладке.

Я посмотрел на пустое углубление, и картина наконец сложилась. Тварь не взбесилась и не одичала. У неё украли кладку, и она прочёсывает округу, выжигая каждое место, где побывали воры. Фермы, обоз, Брод – круг растет, и где-то внутри этого круга бегают двое с яйцом, ящер в сапогах и босая кошка.

– Контракт выписан на уничтожение, – произнесла Рианна. Она стояла у края ниши и смотрела вниз, на долину. – На уничтожение бешеной твари, угрожающей людям.

– Формулировка устаревает на глазах, – согласился я.

– Она же мать, Седрик.

И в этих словах было всё: и проблема, и решение, и невозможность этого решения.

– Она мать, которая сожгла две фермы и завтра сожжёт третью, – сказал я. – Обе вещи правдивы одновременно. В этом и беда.

Рианна ничего не ответила.

Спускались мы молча, и даже Бьёрн не стал предлагать что-нибудь парировать.

Лагерь стоял на месте, ничего не горело, ничего не взорвалось, и я мысленно поставил Освальду высший балл. Возможно, он заслужил медаль или даже памятник. Удержать Отбитых от разрушений в течение почти целого дня – это подвиг, сопоставимый с тем, за что дают ордена.

Вечером выяснилось, что за гимны в ордене действительно наливают.

Консур исполнил гимн номер четырнадцать, «О стойкости в искушении», и исполнил его так, что у паладинов встали слёзы в глазах. Они торжественно поднесли барду кружку, и он посмотрел на Рианну глазами, полными благоговения.

– Командир, – сказал он, – если бы я встретил вас лет двести назад

– Вам не двести лет.

– Душе моей не двести, душе моей – все пятьсот.

Я покосился на него. Он сказал «пятьсот»? Это шутка такая? Преувеличение? Или Я вспомнил его точные движения, когда он работал с ритуальным кругом, имя, которое нельзя называть, и знание, которого не должно быть у бродячего барда.

Когда-нибудь я с ним поговорю. Обязательно.

За ужином мы изложили остальным находки. Бабай слушал, постепенно мрачнея, и под конец высказался в том духе, что красть детей нельзя ни у кого, даже у твари, и что вору он лично объяснит это правило. Анкурик сначала предложил искать «маленького в сапогах» среди хафлингов, потому что «кто ещё», но потом услышал про ящеролюда и надулся.

Спать разошлись уже за полночь и караул выставили двойной: один из паладинов у телеги, Лалуна у костра. Я засыпал почти спокойно.

Ключевое слово – «почти».

Разбудил меня рёв.

Не виверны, хуже. Бабай стоял у телеги в предрассветных сумерках, и на руках у него висела верёвка. Просто верёвка, на которой ещё вчера висел малый бочонок литургического. Верёвка была аккуратно перерезана, а вот бочонка на ней не было. И фляги на его поясе тоже.

Орк стоял и смотрел на эту верёвку с выражением, которого я у него не видел ни разу за всё наше знакомство. Это был не гнев, это было горе. Личное, глубокое горе оскорбленного человека, у которого украли святое. Буквально: литургическое – это его религия.

– Лалуна! – орк повернулся к жене. – Ты слышала что-нибудь?

– Нет, – эльфийка выглядела так, словно её ударили. Не физически, нет, ударили в то, что для неё важнее физической целостности – в профессиональную гордость. – Никто не проходил, никто не мог пройти!

– Однако прошёл, – сказал я и присел у телеги.

На утоптанной земле в полосе света от тлеющего костра отпечатались маленькие сапоги. А рядом, аккуратно обходя сухие ветки, так аккуратно, что ни одна не хрустнула, шли узкие босые следы.

– Они забрали литургическое, – сказал Бабай.

Голос у него был спокойный, даже слишком спокойный. Так звучит лавина за секунду до схода. Так звучит вулкан перед извержением. Так звучит Бабай, когда дело касается выпивки.

– Божественный попугай объявляет крестовый поход! – каркнула Каркаша.

– Как мне это записать? – Освальд уже стоял рядом с раскрытой хроникой. Перо в готовности, чернильница на цепочке, лицо – ответственного хрониста, фиксирующего историю.

– Пишите: появилась зацепка, – сказал я.

“И очень мотивированный следопыт”, – подумал про себя, косясь на Лалуну.

Глава 7. Гриша, Муся и Яйцо

Утро началось с того, что Бабай встал на след.

Выглядело это жутковато. Нет, не так. Выглядело это как кадр из фильма ужасов, снятого комедийным режиссёром. Двухметровый орк почти полз по лугу, пригнувшись к самой траве, и втягивал воздух с шумом и силой кузнечных мехов. Трава перед его лицом колыхалась при каждом вдохе, и я поймал себя на мысли, что если бы не знал контекста, решил бы, что орк пытается пастись.

Время от времени он замирал, прикрывал глаза и шевелил губами, словно молился. Возможно, и молился. Я не исключаю, что Спотыкающийся бог, покровитель пьяных и дураков, в деле розыска краденой выпивки разбирается лучше прочих. Это, в конце концов, его прямая компетенция.

– Здесь открывали бочонок, – глухо сообщил Бабай, остановившись у ручья. – Попробовали и пошли дальше.

– Ты это по запаху определил? – не поверил молодой паладин, шедший с нами.

– Я это сердцем определил.

Паладин открыл рот, подумал и решил не спорить. Мудрый юноша, сам бы я на его месте поступил так же, потому что спорить с орком о природе его связи с алкоголем – занятие неблагодарное и потенциально опасное для здоровья.

Лалуна шла рядом и переводила Бабаевские озарения на язык следопытов: трава примята, вот каблук, вот босая ступня, шли не торопясь. Воры чувствовали себя в безопасности, и этот факт эльфийку оскорблял на личном уровне. Ей всё ещё не давала покоя минувшая ночь, когда кто-то босой прошёл мимо её ушей, которые, на секундочку, слышат мышиный зевок за сто шагов.

Для Лалуны произошедшее было не просто кражей, это было профессиональным унижением.

След тянулся вдоль ручья около часа и упёрся в заросший склон. Я уже начал думать, что мы потеряли воров, когда Лалуна молча указала на неприметную щель между корнями поваленного дерева. В склоне обнаружилась, внезапно, дверь. Там оказалась старая охотничья землянка, прикрытая дёрном так искусно, что я бы прошёл мимо раз двадцать и ни разу не заметил.

Из-за двери доносились звуки. Тонкий голос, мерзкий настолько, что у меня заныли зубы, словно кто-то провёл гвоздём по стеклу, считал вслух:

– ...сорок шесть, сорок семь... Муся, не дыши на серебро.

Второй голос, нежный и мурлыкающий, тянул песенку без слов и периодически икал, так что песенка получалась «пунктирной».

Рианна молча развела паладинов веером вокруг входа. Бабай примерился к двери. Я успел лишь подумать, что надо бы постучать, всё-таки мы представители гильдии, а не карательная экспедиция.

Дверь Бабай снёс вместе с косяком.

Не открыл. Не выбил. Снёс целиком. Косяк вылетел из земляных стен, как пробка из бутылки, и грохнулся где-то в глубине землянки.

– ЛИТУРГИЧЕСКОЕ! – взревел орк в темноту. – ГДЕ?!

Изнутри ответили визгом на два голоса.

Дальше события понеслись так быстро, что я не успевал осознавать происходящее.

Из землянки повалил едкий дым, видимо, опрокинулась жаровня, и что-то маленькое и быстрое выскочило из лаза сбоку, прокатилось по траве кубарем и вскочило на ноги прямо перед Анкуриком.

Они уставились друг на друга. Рост в рост. Глаза в глаза.

Маленький ящер в кожаной куртке и сапогах против полуэльфа в походном снаряжении. Оба коротышки, оба взъерошенные, оба смотрели друг на друга с тем выражением, с каким смотрят в зеркало и не узнают отражение.

– Ты кто такой?! – пискнул ящер.

– Это ты кто такой?!

– А чего сразу я?! Сам-то! Хафлинг, что ли?!

Вдруг стало очень тихо. Даже дым, кажется, повалил медленнее. Птицы замолчали, и даже ветер, по-моему, притормозил, чтобы посмотреть, что будет дальше. Я видел, как лицо Анкурика проходит стадии от удивления через неверие к чистому, незамутнённому бешенству. Это заняло примерно полторы секунды.

– ПСИБЛЕЙДЫ!!!

Следующие секунды ящер показывал лучший спринт, который я видел в жизни. Он петлял зайцем, менял направление так резко, что оставлял за собой клубы пыли, а светящиеся лезвия вспахивали землю у самого его хвоста. Буквально у хвоста: у ящера был хвост, тонкий, подвижный, и он вилял из стороны в сторону, как маятник.

Неизвестно, чем бы всё кончилось, не подставь Бьёрн ногу. Беглец кувыркнулся через неё, пролетел метра полтора по воздуху и был пойман за шкирку раньше, чем приземлился. Второй рукой Бьёрн перехватил налетающего Анкурика.

Так он и стоял, держа обоих на вытянутых руках, будто нашкодивших.

– ОН НАЗВАЛ МЕНЯ...

– Он извинится, – Бьёрн встряхнул добычу. – Извинишься же?

– Уже извиняюсь! Приношу глубочайшие извинения! Я обознался, господин... господин высокий воин!

Голос у ящера был тонкий, скрипучий и до невозможности угодливый. Так разговаривают торговцы на рынке, когда понимают, что покупатель сейчас уйдёт, а товар сам себя не продаст.

Из землянки тем временем Бабай вынес остальное.

В одной лапе он держал пустой бочонок. В другой, тоже за шиворот, девушку из кошачьего народа.

Вообще-то я знаю, что кошачий народ существует, читал об этом в справочнике рас, который пылился в архиве гильдии. Но видеть вживую – это другое. Тёмные волосы, огромные глаза с вертикальными зрачками, маленький нос и треугольные ушки на макушке, сейчас прижатые к голове. Тонкая, гибкая, из тех девушек, при взгляде на которых хочется сказать «хрупкая», хотя это наверняка обманчивое впечатление.

Девушка висела в лапе Бабая смирно и смотрела на всех с такой кротостью, что у половины отряда, по-моему, дрогнуло сердце.

– Пустой, – сказал Бабай страшным голосом.

Он поднял бочонок и потряс. Бочонок не булькнул, в нём не осталось ни капли.

– Малый бочонок литургического за одну ночь...

Повисла такая тишина, какая обычно предшествует либо взрыву, либо историческому событию. Иногда и тому, и другому одновременно.

– Оно было слишком вкусным, не смогла удержаться, мяу – сообщила девушка нежным и мурлыкающим голосом. – Простите меня, пожалуйста. Я Муся, кстати. А может, у вас ещё бочонок завалялся? А лучше два или даже три

– Нет, – хором сказали Бабай, Освальд и я.

Впервые за всё время совместной операции мы втроём были единодушны.

Дальнейшее я могу описать только как стихийное бедствие, причём из той категории, к которой невозможно подготовиться, потому что никто в здравом уме не предполагает, что такое вообще бывает.

Муся набрала воздуха И её истерика накрыла поляну, как цунами накрывает побережье.

Она рыдала так, что с ближайших деревьев снялась стая ворон. Девушка заламывала лапки и обвиняла всех присутствующих в жестокости к маленькой кошечке. Икала, всхлипывала и обещала умереть прямо здесь, вот прямо сейчас, от голода, и холода, и от того, что никто её не любит, и пусть нам всем будет стыдно, особенно тому большому зелёному, который схватил бедную Мусечку за шкирку.

Лалуна подошла и попробовала фирменный щелчок по уху, который на Бабае работал безотказно.

Муся зарыдала вдвое громче и добавила, что её ещё и бьют.

– Дай ей выпить, – посоветовал ящер из кулака Бьёрна. Говорил он тоном человека, прошедшего через это не раз и не два и давно. – Иначе это на час минимум.

– Поощрять такие манипуляции нельзя, – отрезал Освальд. Голос его был твёрд, позиция пряма и непреклонна, как устав ордена Рассвета.

Через десять минут он сам лично с каменным лицом протянул Мусе фляжку с орденской наливкой.

Истерика выключилась мгновенно, как свечу задули. Муся сделала глоток, просияла всем своим заплаканным личиком и стала такой милой, что молодой паладин рядом со мной непроизвольно заулыбался. Я его понимал, и сам чуть не улыбнулся.

– Записываю в хронику, – пробормотал Освальд, доставая перо с видом человека, переживающего внутренний кризис, – «Применение алкогольных напитков в миротворческих целях».

Бабай тем временем стоял над пустым бочонком и производил в уме какие-то вычисления. Я видел, как шевелятся его губы, как он переводит взгляд с бочонка на Мусю, с Муси на бочонок. По его лицу было видно, что цифры не сходятся.

– Ты, – орк повернулся к кошкодевочке. – Ты выпила это за ночь?

– Угу, – она виновато прижала уши. – Половинку. Вторую половинку я выпила под утро.

– Малый бочонок. Литургического. Сорокаградусного, – орк присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза. Его огромное зелёное лицо находилось совсем рядом с её маленьким, и контраст был такой, что хотелось нарисовать, если бы я умел рисовать. – И ты ходишь и говоришь.

– Ещё я могу колесо! Показать?

– Не надо! – быстро сказал я. Мне и без колеса хватило впечатлений на сегодня.

Бабай медленно выпрямился. На его лице происходила эпическая, масштабная борьба, достойная отдельной баллады, которую Консур наверняка когда-нибудь напишет. Праведный гнев обворованного сражался с чем-то другим, более глубоким. С чем-то, что живёт в душе каждого настоящего выпивохи – с уважением к равному.

Глубокое победило.

– Тридцать лет, – произнёс он торжественно, – я искал того, кто разделит со мной литургию и устоит. Я искал среди орков и среди гномов и зря тратил время!

– Бабай, – предупреждающе сказала Лалуна. В её голосе было что-то, от чего нормальный муж должен был замолчать и отступить.

Бабай не был нормальным мужем.

– Она святая, женщина! Ты посмотри на неё! В ней веса как в моей ноге!

– Она воровка, которая прошла ночью мимо меня, – почти прошипела Лалуна, повернувшись к Мусе, и взгляд у неё был нехороший, очень-очень нехороший. – Кстати, как?

– Я на подушечках, – честно ответила Муся и показала лапку, маленькую, мягкую, с розовыми подушечками. – Вот так: топ-топ-топ. Только тихонечко.

– Я слышу, как мышь зевает за сто шагов.

– А я не зевала.

Лалуна смотрела на неё секунд пять, молча и неподвижно, а потом отвернулась с видом человека, который заносит имя в очень короткий и очень недобрый список.

Муся очень мило улыбнулась ей в спину.

Допрос устроили тут же, у землянки.

Пленников усадили на бревно. Ящер моментально освоился: закинул ногу на ногу и оглядел нас с видом купца, оценивающего ярмарку. Привычка, выработанная годами, и эта привычка мне о многом говорит. Человек, который, оказавшись в плену, первым делом принимает удобную позу, либо идиот, либо профессионал. Судя по глазам ящера, бегающим и цепким, он из вторых.

На Лалуне его взгляд задержался и скользнул заметно ниже лица, на Рианне споткнулся о нагрудник, и ящер вздохнул с такой искренней досадой, словно ему лично броня испортила день.

– Глаза, – холодно сказала Лалуна.

– А что глаза? Глаза смотрят на прекрасное, это законом не запрещено!

– Сейчас будет запрещено.

– Понял. Смотрю на траву, прекрасная трава.

– Имя, – сказал я, открывая блокнот. Ничто так не настраивает допрашиваемого на нужный лад, как вид человека с блокнотом.

– Гриегссашшихх, – прошипел ящер с достоинством. – Из рода Гриегссашшихх.

Я посмотрел на блокнот, потом на ящера, потом снова на блокнот.

– Можно по буквам?

– Ой, да ладно. В порту меня звали Гриша, так что можно Гриша. Честный деловой плут. Подчёркиваю, честный!

– Честный плут, – повторил я, и эти два слова рядом звучали примерно так же логично, как «сухая вода» или «тихий Анкурик».

– У меня кодекс! – Гриша поднял лапку с растопыренными когтями и стал загибать. – Кошельки, фамильные цацки и любование дамскими прелестями. Всё! В мокрые дела не лезу, в политику не лезу, в магию тем более, – он покосился на Мусю с её хрупкой фигуркой и помрачнел. – Хотя с прелестями судьба со мной обошлась жестоко. Сами видите, с кем работаю. Талант от бога, слух, грация, замки открывает усом, а вот прелестей

Усом. Он сказал «усом». Я решил не уточнять и не переспрашивать, а просто принять это как факт. С недавних пор моя жизнь наполнена странностями.

Лалуна тем временем вынесла из землянки свёрток, большой, тяжёлый, обмотанный каким-то покрывалом, а поверх него – вязаный чехол. С помпоном.

– Это Муся связала, – поспешил похвастаться Гриша, – чтобы не мёрзло. Мы же не звери какие.

Рианна подошла к эльфийке и осторожно развернула ткань.

В одеяле лежало яйцо, размером с хороший такой арбуз, серо-стальное, в тёмных прожилках. От него ощутимо тянуло теплом, даже через чехол чувствовалось, что внутри жизнь. Что-то пульсировало, еле заметно, как сердцебиение.

– Вы понимаете, что это? – тихо спросила Рианна.

– Кладка каменной змеи, – бодро ответил Гриша. – Редкая штука, безвредная. Заказчик так сказал.

– Это яйцо виверны.

На миг воцарилась тишина.

Лицо Гриши прошло через несколько стадий. Сначала он улыбался, рефлекторно, потому что привык улыбаться, потом улыбка застыла, потом медленно сползла. Потом глаза ящера стали очень большими.

– Что?

– Яйцо виверны, – повторила Рианна с терпением человека, объясняющего ребёнку, почему не надо совать пальцы в огонь. – Такие опасные существа, летают, дышат огнём. Одна такая третью неделю выжигает округу. Сожжённые фермы видел? Это она вас ищет по запаху.

– Не-не-не, – замотал головой Гриша, – это яйцо каменной змеи. Мне было сказано: гнездо в скалах, мамаша уползает на охоту по утрам, берёшь яйцо и

– И все-таки это виверна, Гриша, – повторил я. – Она идёт кругами от гнезда и каждое место, где вы наследили, превращает в угли.

Ящер посмотрел на яйцо и завис. Его чешуя приобрела отчётливый серый оттенок. Я не знал, что ящеролюды могут бледнеть, но Гриша наглядно это продемонстрировал.

– Муся, – сказал он тонко, переглянувшись с напарницей, – нас обманули

– Ты говорил, заказ простой, – отозвалась Муся. Ушки у неё по-прежнему были прижаты, и голос звучал обиженно, по-детски.

– МНЕ говорили, что заказ простой!

– Кто говорил? – я приготовил перо. – С самого начала: кто, где, когда, сколько?

Гриша мгновенно пришёл в себя. Вот что значит профессионал: страх на его морде сменился выражением, которое я прекрасно знал по торговым рядам. Выражение существа, почуявшего сделку.

– А что мне за это будет?

– Тебе за это не будет статьи об укрывательстве преступника.

– Не пойдёт, – ящер заложил лапки за спину и прошёлся вдоль бревна, три шага вперёд, три назад. – Смотрите сами, господин писарь, у меня товар: сведения о заказчике. Штучный товар, горячий. А у вас что? Угрозы. Угрозами, уж простите, сыт не будешь.

– У нас ещё есть Бабай, – заметил Бьёрн.

– Запугивание свидетеля! Освальд, запишите!

– Я вам не секретарь, – оскорбился Освальд, но перо, по-моему, дёрнулось.

Рефлекс, видимо.

– Хорошо, – я закрыл блокнот и встал, – тогда так: сведения ты не продаёшь, а мы сворачиваемся и уходим. Ты остаёшься здесь, с яйцом и без охраны. А мамаша яйца, напоминаю, идёт по твоему запаху и жжёт всё, что им пахнет.

Я сделал паузу для эффекта.

– Удачных переговоров с ней.

Гриша посмотрел на небо. Небо было пока пустым, голубое, безоблачное и мирное. Но аргумент ощущался просматривался отчётливо. Где-то там, за этой голубизной кружит тварь, которая очень хочет найти своё яйцо и тех, кто его украл.

– Грабёж, – сказал Гриша горько, – чистый грабёж. Ладно, но я требую занести в бумаги, что я сотрудничал добровольно и с энтузиазмом!

– С большим энтузиазмом, – согласился я, снова открывая блокнот.

Запираться он больше не стал, наоборот, обиделся на заказчика и выкладывал информацию с готовностью, какую я видел только у налоговых уклонистов, когда им предлагают сделку со следствием.

Заказ этой парочке пришёл через Хромого Венцеля, скупщика из Гнилого ряда. Имя я записал и подчеркнул дважды. Сам заказчик встречался с ними один раз, ночью: человек в сером капюшоне, лица не видно.

– А голос? – спросил я.

– Голос неправильный, – Гришу передёрнуло, и это не было актёрской игрой. Его передёрнуло по-настоящему, от кончика хвоста до макушки. – Двойной такой, словно говорят двое сразу, один обычный, второй где-то глубоко. Я такие вещи спинным хребтом чую, у меня хребет на неприятности натаскан. Но он заплатил половину вперёд, а у нас – Гриша покосился на Мусю, – были расходы.

– Чем заплатил?

– Серебром. Странным, тёмным таким.

Я молча достал монету Юзефа и положил на бревно. Гриша глянул и тут же кивнул.

– Оно самое. Полста таких вперёд, полста при передаче.

– Мне от него сны плохие, – вдруг сказала Муся.

Все повернулись к ней. Она сидела на краю бревна, обхватив колени лапками, и вид у неё был непривычно серьёзный. Хмель словно отступил, и из-под него проступило другое лицо, не весёлой пьянчужки, а девушки, которой по-настоящему страшно.

– Я на мешочке поспала один раз, больше не буду. Там внутри кто-то плачет.

Все замолчали, даже Каркаша не каркнула.

Я посмотрел на серебро со стёртым чеканом в моей руке и почувствовал, как по спине прошёл холодок, не имеющий отношения к утреннему ветру.

– Передача когда и где? – спросил я, хотя уже знал половину ответа, чувствовал его тем самым чутьём, которое подсказывает, что цифры в отчёте сходятся слишком красиво, чтобы быть настоящими.

– В ночь на двадцатое. У старой мельницы за Вязовкой, на отшибе. Приходим, отдаём яйцо, получаем остаток и забываем друг друга.

Двадцатое.

Я посмотрел на Рианну, и она кивнула. Помнит наш разговор у стола, колдун в Овражках готовил жатву душ на двадцатое, и неизвестный с двойным голосом назначил передачу яйца на двадцатое. Совпадение?

Нет.

Совпадений не бывает, бывают закономерности.

– Это не совпадение, – сказала Рианна вслух то, что я думал.

– Кто-то собирает компоненты к сроку, – ответил я, – но всей округе и разными руками. И колдун был одной из этих рук.

– Так, стоп! – Гриша вскинул лапки. – Я слышу слова «компоненты» и «колдун», и мне они очень не нравятся! Я в демонические дела не лезу! У меня кодекс! Кошельки и прелести, всё!

– Поздно, – хмыкнул Бьёрн, – ты уже компонент.

– Я не компонент! Я честный плут!

– Божественный попугай нарекает тебя компонентом! – каркнула Каркаша с плеча Консура. – Смирись, чешуйчатый!

Гриша хотел ответить, не успел. Муся вдруг выпрямилась на бревне. Ушки её встали торчком и развернулись, как локаторы, а зрачки вовсю расширились. Всё тело её за одну секунду изменилось из мягкого в натянутую струну.

– Летит, – сказала она трезвым голосом.

Я сначала ничего не понял, а потом услышал далёкий мерный свист, словно кто-то гигантской косой резал воздух. Еще тихий, но быстро нарастающий.

– ЛЕТИТ! – заорала Каркаша. – БОЛЬШАЯ! БОЖЕСТВЕННЫЙ ПОПУГАЙ СОВЕТУЕТ КУСТЫ!

– К землянке! – скомандовала Рианна. – Щиты!

Тень скользнула по лугу и накрыв нас как ладонь муху. Я успел увидеть лишь распахнутые крылья, широченные, перепончатые и с когтями на сгибах, длинный шипастый хвост и как разгорается оранжевым приоткрытая пасть.

Внезапно Бьёрн вышел вперёд. Он встал между нами и небом и я это увидел отчётливо – размял кисть, как боксёр перед боем, как человек, собирающийся сделать что-то абсолютно невозможное, но привычное.

– ПСИБЛЕЙДЫ! – взвыл Анкурик.

И впервые за всё время никто ему не возразил.