Читать книгу "Будни работника гильдии"

Голос оборвался. Человек обмяк, из носа снова пошла кровь. Чужое ушло из глаз, как вода в песок, остался немолодой мужчина без сознания со стрелой в колене.

Жатва не одна.

Жатвы будут.

Я записал и закрыл блокнот. Руки не дрожали, и я этим гордился, потому что внутри всё дрожало.

– Перевяжите его, – сказал я паладинам, – он нужен живым. Ему есть, что рассказать.

Бабай подошёл, стряхивая последнюю солому, и встал рядом. Мы оба смотрели на пленника, на мешок тёмного серебра у мельницы и на пустое небо на востоке.

– Я бы выпил, – сказал Бабай.

– Я уже, – отозвалась Муся откуда-то из темноты.

Я закрыл глаза, вдохнул ночной воздух и на секунду позволил себе просто стоять. Не считать, не записывать, не планировать, просто стоять посреди пустыря, на котором только что вернули яйцо виверне, поймали культиста и, кажется, заглянули в начало чего-то гораздо большего.

Жатва не одна.

Ладно, хорошо, будем разбираться. Не первая папка и не последняя.

Но сначала отчёт. Он подождёт до утра, но в голове я уже начал составлять первый абзац: вночь на двадцатое в результате проведённой операции

Формулировки, всё упирается в формулировки.

Глава 10. Пополнение

Допрашивать одержимого мне ещё не доводилось. Я надеялся, что и не доведётся, но жизнь в последнее время вообще перестала прислушиваться к моим надеждам.

Пленника держали в сарае вязовского старосты. Сарай был каменный, с толстыми стенами и единственным окном под потолком, через которое сочился скудный свет. Хорошее помещение для допроса: не удерёшь, не позовёшь на помощь, и достаточно мрачно, чтобы создать соответствующее настроение. Хотя я предпочёл бы допрашивать кого-нибудь в светлом кабинете с чаем и сушками, а не в сарае, пахнущем сеном и навозом.

Колдун сидел на табурете у стены, уже с перевязанным коленом, бледный, со стянутыми за спиной руками. Обычный человек лет пятидесяти. Лицо совершенно обычно, какое забываешь, когда перестаешь смотреть. Заурядная внешность, если бы я встретил его на улице, прошёл бы мимо, даже не отметив. Идеальный член кровавого культа.

Бабай встал у него за плечом «просто на всякий случай», как он выразился. Освальд устроился в углу с хроникой и пером, готовый фиксировать каждое слово. Муся прокралась следом и села у двери, прижав уши. Я не стал её выгонять, у неё к серебру свой личный счёт, и в глубине души я понимал, что ей нужно здесь быть.

– Имя, – начал я.

– Тобиаш, – ответил один голос, человеческий тусклый, как стёртая монета. – Тобиаш Грей. Я писарь. Был писарем, в управе в Гримсби, двадцать лет.

Я отогнал неуместную мысль о том, что через двадцать лет сам могу выглядеть примерно так же: серый человек за столом, перебирающий чужие бумаги.

– Как писарь из управы стал курьером кровавого культа?

– Они платят, – ответил Тобиаш не поднимал глаз. Он смотрел в пол, на свои колени, куда угодно, только не на меня. – Сначала платят просто за мелочь: переписать бумагу, потерять бумагу, не заметить печать. Потом приходит человек и говорит, что мелочей накопилось на виселицу. А потом

Он сглотнул. Кадык прошёл по горлу сухо, словно глотать было нечем.

– Потом предлагают повышение и подселяют надзирателя.

– Демона, – хмыкнул Бабай и положил руку мужчине на плечо.

Тобиаш резко вздрогнул всем телом, как от удара током, и поднял голову. Только это был уже не он.

Глаза остались его, серые и усталые, но из глубины на нас смотрело что-то другое. Что-то, у чего нет ни возраста, ни пола, ни имени, и это что-то улыбалось чужими губами. Улыбка вышла аккуратной и вежливой. Так улыбается банковский клерк, когда отказывает в кредите.

– Вы пожалеете, что помешали нам, Отбитые из Ару

Договорить ему не дал Бабай.

Орк развернул пленника вместе с табуретом к себе, взял за подбородок, не грубо, но неотвратимо, и поднёс к лицу святой символ. Поднёс деловито, без замаха и молитвенного трепета.

– Так, слушай сюда, – сказал орк, – Спотыкающийся принимает всех: пьяниц, дураков, заблудших. Тебя не примет, но тебе все равно пора на выход.

– Жалкий служка падшего

– Вылазь из него, кому говорю, – повторил Бабай. Символ начал наливаться мутным золотом. – По-хорошему предлагаю, всего один раз.

Дальше было громко и коротко.

Тобиаш выгнулся на табурете так, что я испугался, что он хребет сломает. Двойной голос сорвался на вой, и нечто рванулось из человека дымной тенью, цепляясь за него, как смола цепляется за палку. Бабай прочёл молитву до конца, ни разу не сбившись, что для орка, который обычно путает слова собственной литургии, было подвигом. Тень оторвалась, заметалась по сараю, ткнулась в стены раз, другой и сгорела в свете символа с тонким визгом, оставив запах палёного волоса.

Тобиаш обмяк на табурете и тихо заплакал, по-стариковски. Плечи его дрожали, и было видно, что он плачет не от боли, а от облегчения. От того, что в голове наконец-то тихо.

– И всё? – Бабай убрал символ с лёгким разочарованием, как рыбак, у которого клюнуло, а на крючке пескарь. – Я думал, подерёмся. Соскучился я по славной драке

После этого Тобиаш говорил два часа без остановки. Без утайки, без пауз без попыток юлить рассказывал всё, что мы спрашивали и даже больше. Его словно прорвало: плотину держали годами, а сейчас она рухнула, и всё, что копилось за ней, хлынуло наружу потоком.

Картина складывалась поганая. Он был курьером между ячейками культа: возил серебро и приказы. Лиц не видел, имён не знал, знал только точки. Овражки были одной из них. Яйцо у мельницы – второй. О третьей ему знать не полагалось, но он слышал слово «север».

Культ этот не имеет названия. У них нет ни здания с вывеской, ни устава, ни пафосного девиза. Просто «круг» с верхушкой из семерых, которых называют старшими. Тобиаш видел из них троих и одного назвал.

Магистр Эзельман, бывший преподаватель столичной академии, отстранённый за «методические разногласия» двадцать лет назад.

Я записал и поставил рядом красный значок. Методические разногласия – красивый термин. Интересно, что за ним стоит.

– Серебро, откуда оно, – спросил я.

– Сверху выдают, – Тобиаш съёжился, и мне показалось, что он стал меньше ростом. – Я тоже спросил один раз, почему оно такое тяжёлое. Мне ответили, что его чеканят там, где жатва удалась, и чтобы я больше не спрашивал.

Я записал и поставил знак вопроса, хотя вопроса, по сути, не было. Где-то жатва уже удалась, где-то уже люди лишились своих душ, которые поглотил демон. И то серебро, возможно, было даровано демоном в качестве награды за жертв.

– И последнее. Колдун из Овражков, его забрали из городской тюрьмы. Кто?

– Свои, – Тобиаш сказал это просто, как очевидность, как говорят «завтра будет вторник» или «вода течёт вниз». – У них люди в страже, господин, есть все бумаги, подписи и печати. Я сам такие печати – мужчина осёкся и опустил глаза. – Я двадцать лет писарь. Я знаю, как выглядит настоящая печать и знаю, кто умеет делать ненастоящие.

Вот и ответ на мой запрос, оставшийся без ответа. Колдуна забрали благодаря печатям, которые выглядели настоящими, потому что их делал человек, двадцать лет изготовлявший настоящие.

Я закрыл блокнот.

У двери Муся встала, подошла к мешку с серебром, который лежал тут же, под охраной и посмотрела на Бабая.

– А его можно приватизировать?

Орк хмыкнул, поднял мешок и долго держал над ним символ, бормоча молитву. Золотой свет тёк по мешочку как мёд – медленно и густо. И на секунду мне почудилось, что мешок выдохнул, словно что-то, что было стиснуто, расправилось.

Муся наклонила ухо к мешку и прислушалась. Надолго, с закрытыми глазами.

Потом выпрямилась, и ушки её впервые за все эти дни поднялись торчком.

– Тихо, – сказала она. – Больше не плачет.

***

Когда мы вернулись в город, началась бумажная война.

Это была моя стихия, моё поле боя, моя виверна, только без огня и с большим количеством чернил. И честно говоря, бумажные бои мне даются лучше настоящих. По крайней мере, в бумажных никто не пытается меня сжечь на самом деле. Максимум кидали испепеляющими взглядами и отправляли на самые нижние круги бюрократического ада, но я был закален ими.

Казначей гильдии, господин Боргман, встретил меня первым. Боргман такой человек, у которого вместо сердца лежит гроссбух, а вместо крови течет чернильная суспензия. Он носил одни и те же очки на кончике носа последние тридцать лет, и за эти тридцать лет ни одна монета не прошла мимо его внимания.

Его первый вопрос был:

– Где туша?

– Простите?

– Туша виверны. Контракт красного ранга выписан на уничтожение виверны. Виверны нет, туши нет, – мужчина посмотрел на меня поверх очков, и в этом взгляде читалась простая и безжалостная логика. – Выплаты ордену и группе, по моей логике, тоже быть не может.

– Основание контракта – угроза населению, – сказал я, выкладывая бумаги по одной, как карты в покере. – Параграф второй: контракт считается исполненным при устранении угрозы. Угроза устранена: причиной нападений была кража кладки, кладка возвращена, за две недели ни одного инцидента. Рапорт командира орденского отряда и хроника брата Освальда, заверенная мной, вот в этой папке. И изъятое серебро, сто монет.

Я сделал паузу для эффекта. По результатам переговоров с Гвидо понятно, что это хороший приём.

– И еще вот это.

Поверх стопки легла благодарность старосты Вязовки на гербовой бумаге с печатью. Староста, узнав, что виверна больше не вернётся, расщедрился.

Боргман читал двадцать минут. Я считал, потому что двадцать минут – это хороший знак. Если бы хотел отказать, хватило бы пяти.

Потом мужчина снял очки.

– Вы переписали контракт на уничтожение в контракт на устранение задним числом.

– Я уточнил формулировку в соответствии с фактическими обстоятельствами.

– Это одно и то же.

– Поэтому я и говорю «уточнил».

Боргман смотрел на меня долго. По-моему, где-то глубоко в нём шевельнулось что-то похожее на уважение. Маленькое, робкое, немедленно задавленное гроссбухом, но все же шевельнулось.

– Выплаты будут проведены, но за контракт более низкого ранга, соответственно, – сухо сказал он, а потом добавил: – Господин Ёр, никогда не переходите в казначейство. Я этого не переживу.

Я решил считать это высшей формой комплимента, на которую способен Боргман.

А вот оформление новичков заняло остаток дня и далось тяжелее казначея, тяжелее виверны и, пожалуй, тяжелее всего, с чем я сталкивался за два года, включая тот раз, когда я случайно поджёг библиотеку.

Проблема была не в процедуре, процедуру я знал наизусть: бланк, личные данные, род занятий, особые приметы, судимости, подпись. Десять минут на человека, двадцать, если с вопросами.

Проблема была в Грише.

В графе «род занятий» он потребовал написать «консультант по сохранности имущества».

– Гриша, ты вор.

– Я плут! Честный деловой плут! Это принципиально разные вещи!

– Да кто же ставит слова «честный» и «плут» рядом?

– Тогда пишите «консультант по воровским вопросам». Я консультирую людей о том, как плохо защищено их имущество, методом наглядной демонстрации.

В графе «особые приметы» он продиктовал «неотразим». Я посмотрел на него: метр двадцать чешуйчатого тела, мелкие глазки, хвост, торчащий из-под куртки. Лучше молча так и запишу, спорить бессмысленно. Я уже понял, что с Гришей спорить – это как спорить с морем: оно тебя не слышит, и ему всё равно.

В графе «судимости» наступила долгая пауза. Очень долгая.

– Ну? – сказал я.

– Что «ну»? – невинно спросил Гриша.

– Судимости.

– А, это – он закатил глаза к потолку, и я физически видел, как в его голове перематывается длинный-длинный свиток. – Ну смотрите, что считается судимостью? Если меня поймали и отпустили – это считается?

– Нет.

– А если поймали, побили и отпустили?

– Нет.

– А если поймали, побили, посадили, но я сбежал?

– Это считается.

– Тогда пишите «сведения уточняются».

Мы сошлись на этой формулировке, но не потому, что она была правильной, а потому что перечисление судимостей, я подозреваю, заняло бы отдельный бланк. Возможно, два.

С Мусей было проще и одновременно сложнее. Проще потому, что она не спорила. Сложнее, потому что подписаться она не могла. Грамоте кошкодевочку, видимо, не учили.

– Вот тут, – я показал ей строку для подписи.

Муся посмотрела на перо и на бумагу, потом обмакнула лапку в чернила и поставила отпечаток подушечками. Аккуратный такой, пять маленьких точек и одна большая.

– Красиво, – сказала она, любуясь результатом.

– Нестандартно, – парировал я, – но думаю, сойдет

– Это подпись Муси! Уникальная. Ни у кого такой нет.

Формально она была права. Я заверил отпечаток своей подписью и пошёл дальше.

Бабай стоял рядом и сиял, по-другому не скажешь. Весь его огромный зелёный облик излучал гордость. Это он внёс обоих в список группы, лично, и попробовал бы кто возразить. Он смотрел на Гришу и Мусю так, как отец смотрит на детей, которых привёл записывать в школу.

Лалуна возражать не стала, она просто отвела Гришу в сторону и что-то тихо ему объяснила, держа в руке стрелу, не направляя на него, а просто держа как аргумент. С тех пор Гриша смотрел на неё исключительно в район подбородка, а при приближении эльфийки начинал изучать потолок с глубокой архитектурной заинтересованностью.

Взаимодействие ящера с Анкуриком вышло неожиданнее всего. Они с Гришей с полчаса мерились взглядами рост в рост, глаза в глаза, как два кота на заборе. Я уже готовился к псиблейдам, когда полуэльф вдруг протянул ладонь.

– Пакт, – сказал он. – Если кто-то смотрит на тебя как на хафлинга – я бью. Если на меня – бьёшь ты.

Гриша посмотрел на протянутую ладонь, потом на Анкурика и пожал.

– А если я не замечу?

– Я замечаю за двоих!

– Божественный попугай благословляет союз коротышек! – каркнула сверху Каркаша. – Плодитесь и бдите!

– МЫ НЕ КОРОТЫШКИ!

Хором у них получилось на удивление слаженно. Консур в углу уже что-то записывал на клочке бумаги, бормоча про партию для двух голосов.

***

Через несколько дней, перед отъездом Зари, в столовой я нашёл Рианну.

Орден отзывал отряд конвоировать пленных и докладывать о культе. Паладины уже грузили обоз во дворе.

Девушка сидела за дальним столом с кружкой травяного отвара, без доспеха, в простой форменной куртке. Без сияния, в смысле, без этих нестерпимо отполированных наплечников и нагрудника, она выглядела моложе и устало. Так устало, как не выглядела даже после боя с виверной.

– Господин координатор, – она кивнула на скамью напротив, – садитесь. Рагу сегодня удалось.

Я сел со своей порцией. Какое-то время мы просто ели, и молчать с ней оказалось так же удобно, как думать. Это было не тяжёлое молчание, не неловкое, просто рабочее молчание двух людей, которым не нужно заполнять тишину словами, потому что и без слов всё понятно.

– Тобиаша мы тоже забираем, – сказала она наконец. – В капитуле есть люди, которые всерьез возьмутся за кровавый культ, и тюрьма, из которой не выдают заключенных по поддельной печати.

– Передайте им про «север».

– Обязательно.

Рианна повертела кружку в руках, и я заметил, что пальцы у неё длинные, сильные и с мозолями от меча. Точно не руки придворной дамы. Это руки человека, который каждый день берёт в них что-то тяжёлое и опасное.

– Знаете, что я напишу в рапорте? Что совместная операция с группой «Отбитые из Арушина» прошла успешно.

Я пару секунд молча смотрел на неё.

– Меня поднимут на смех на первом же капитуле.

– Освальд подтвердит, у него всё запротоколировано.

– Особенно ворона, – Рианна улыбнулась. Улыбка было не командирская, а обычная, человеческая, но не менее прекрасная. – Да, кстати, у меня кое-что есть для вас.

Девушка выложила на стол свиток.

– Это копия решения капитула по делу культа для вашей папки. А ещё вот это.

Второй свиток был толще. Я развернул и прочитал заголовок: “Протокол взаимодействия со сторонними группами и дикими тварями. Утверждено капитулом».

– Не может быть.

– Может. Освальда повысили до старшего хрониста, он теперь пишет устав, – Рианна понизила голос. – Там есть пункт «не вступать в богословские споры с бощественными воплощениями».

– Выстраданный пункт.

– Кровью и нервами.

Мы рассмеялись, и я поймал себя на мысли, что не помню, когда последний раз смеялся в рабочее время. Может быть, никогда.

Потом Рианна вспомнила главное.

– Да, и ещё. Мы ходили трактом мимо Косого брода и сделали крюк к скалам, я хотела проверить гнездо, – девушка помолчала, и улыбка у неё стала другой, более мягкой. – Под нишей вся осыпь в скорлупе. И следы, маленькие такие, размером с собачьи. Кажется, детеныш всё-таки вылупился.

Я представил это: осыпь, усеянную скорлупой, и маленькие следы на камне. И где-то в груди потеплело, чем я был немало удивлён. Подумаешь, ящерица. Подумаешь, мы за неё чуть не легли всем сводным отрядом. Но теплело всё равно.

– Вязаный чехол, случайно, не нашли?

– Я высматривала, но не нашла, – серьёзно сказала Рианна. Именно серьёзно, без тени иронии, словно речь шла о важной разведывательной задаче. – Думаю, он теперь часть гнезда.

– Муся будет горда.

Формальные дела кончились, бумаги подписаны, свитки переданы. По всем правилам дальше следовало попрощаться, но Рианна не уходила. Она вертела в руках перчатки и смотрела куда-то в район края стола.

– У меня сегодня свободный вечер, – сказала она наконец, – первый за полтора месяца, и я подумала Вы ведь местный, знаете какое-нибудь тихое местечко? Где можно просто посидеть и выпить в приятной компании?

Сердце сделало что-то странное. Не остановилось и не ускорилось, просто на секунду сбило ритм и тут же вернуло как ни в чём не бывало. Но я заметил это, бухгалтеры замечают любые отклонения от нормы.

– Знаю, – ответил я раньше, чем успел подумать над словами.

– Тогда в семь?

– В семь. «Сонный пескарь», за рыбным рядом. Самая тихая таверна в городе, искатели туда обычно не ходят. Там слишком скучно для них, а хозяин гордится тем, что последняя драка была лет пять назад.

– Скучно,значит, – повторила Рианна и улыбнулась так, словно «скучно» было лучшим, что она слышала за полтора месяца. – Звучит как именно то, чего я хотела бы от сегодняшнего вечера.

Девушка встала и ушла, а я вернулся к остаткам рагу.

После обеда я поднялся к гильдмейстеру. На стол перед ним легли две папки. Старая по культу, разбухшая до неприличия, и новая по «северу», в которую я сложил всё, что Тобиаш выдал в сарае.

Гильдмейстер читал долго. Он перелистывал страницы аккуратно, двумя пальцами, как человек, привыкший обращаться с бумагами, которые могут стать важными. Когда наконец закрыл их, посмотрел на меня поверх папок.

– Надзор за Отбитыми продлевается. Ты неплохо себя показал, Седрик, и кажется, эффективность Отбитых благодаря тебе сильно возросла.

Мужчина поднял ладонь, не давая мне открыть рот.

– История с колдуном дурно пахнет, и ты уже начал расследование в этом направлении. Да, группа разрушает всё, к чему прикасается, но не с тобой, как мы видим своими глазами. Ты хорошо на них влияешь, Сэдрик.

Я высыпал на гильдмейстера кучу возражений, но с самого начала понял, что он не станет к ним прислушиваться. Бьёрн мне говорил, что я останусь с ним надолго, и вот мой надзор продлевают второй раз Как в воду глядел.

На любые мои слова гильдмейстер находил аргументы, так что вскоре я уже просто молча ждал, что он скажет дальше.

– Это теперь твоё постоянное дело, Седрик: кровавый культ, серебро и беглый колдун. Будешь вести параллельно с надзором за группой.

– У меня есть выбор?

– Гоблины.

Три секунды я честно взвешивал гоблинов.

– Понял.

Я взял папку и пошёл к двери.

– Кстати, поздравляю, – сказал мужчина мне в спину. – После сегодняшних подписей у тебя самый большой отряд в гильдии. Семь бойцов, ворона и лучший показатель по спасённым деревням за квартал.

– Это не мой отряд.

Гильдмейстер на это лишь усмехнулся.

***

Внизу, в приёмном зале, Отбитые дожидались выплаты.

Бабай и Муся склонились над чем-то на столе и что-то яростно обсуждали, тыча пальцами. Я присмотрелся и понял, что это карта таверн. Они составляли карту таверн города, и, судя по количеству крестиков, обошли уже не меньше десятка. Гриша в стороне медленно пересчитывал свой аванс с видом ювелира, оценивающего камни. Лалуна стояла рядом и следила за его лапами, и каждый раз, когда Гришины когти задерживались на монете чуть дольше положенного, она едва заметно шевелила пальцами на тетиве. Анкурик следил за всеми остальными, вращая головой, как сова. Консур настраивал лютню, и Каркаша уже набирала воздух для чего-то торжественного.

Я спустился по лестнице, и семь голов повернулись ко мне. Восемь, если считать ворону.

– Ну что, начальник, – пискнул Гриша, – куда нас теперь посылают?

Начальник.

Я открыл рот, чтобы возразить, что я не начальник. Что я координатор, надзиратель, в худшем случае бухгалтер при группе безумцев. Что я никого никуда не веду, а просто иду рядом и показываю, где подписывать.

Но посмотрел на них, на всех семерых и ворону, и не стал ничего говорить.