Читать книгу "Будни работника гильдии"

Глава 5. Совместная операция

Отчёт по Овражкам занял четыре страницы, и я переписывал его трижды.

Проблема была не в фактах, факты я помнил прекрасно, у меня бухгалтерская память на детали. Проблема была в формулировках. Как написать «демон уничтожил амбар в рамках выполнения контракта» так, чтобы это не звучало как бред сумасшедшего? Я перепробовал пять вариантов. «Применение сторонних сил» – слишком расплывчато. «Огневое воздействие нечеловеческого происхождения» – слишком похоже на военный рапорт. «Случайное возгорание вследствие магического инцидента» – враньё, и Марта раскусит за секунду.

В итоге остановился на «привлечении сторонних сил без согласования». Бухгалтерия всё равно поседеет, но хотя бы не вся сразу.

Марта забрала бумаги и пробежалась глазами. Она прочла их быстро, как и всегда, но на одной строчке задержалась.

– Жатва душ, значит.

– Угу.

– И премия барду за магическую экспертизу?

– Он же провёл экспертизу, – пожал я плечами, – и магическую. Кровавые руны, ритуальный круг, расшифровка – всё по делу.

– Ох, он воняет как выгребная яма.

– В отчёте это указывать необязательно.

Марта фыркнула и унесла бумаги. Я вернулся к столу, где меня ждала свежая стопка бланков. Гоблины сами себя не посчитают. Иногда мне кажется, что они размножаются быстрее, чем я успеваю их фиксировать, и однажды гоблиновые бланки погребут меня заживо. И найдут меня через неделю, засохшего, с самопишущим пером в мёртвых пальцах.

Спокойствие в моем кабинете царило часа полтора, а потом в каморку заглянул Лерой.

– Седрик, тебя опять наверх.

Я отложил перо и мысленно подсчитал статистику. За два года меня вызывали к гильдмейстеру уже четыре раза, и два из них случились за последнюю неделю. Тенденция складывается тревожная. Если так пойдёт, через месяц я буду жить в его кабинете.

По лестнице я поднимался с нехорошим предчувствием. Оно сидело где-то под рёбрами, маленькое, холодное и очень уверенное в себе.

Гильдмейстер сидел за столом и читал мой отчёт. Судя по лицу, он дошёл как раз до магической экспертизы или до строки о премии, одно из двух.

– «Привлечение сторонних сил», – процитировал он. – Хорошо излагаешь.

– Стараюсь.

– Садись.

Я сел. На столе передо мной уже лежала папка, новая и тонкая.

Тонкие папки я не люблю ещё больше, чем толстые. Толстые означают много работы, а тонкие означают, что эту работу ещё только предстоит создать. Тонкая папка про то, что «мы пока не знаем, что именно будет, но будет наверняка что-то замечательное».

– Со старостой ты разобрался лучше, чем я рассчитывал, – гильдмейстер отодвинул отчёт. – Деревня цела, гильдия должна один колодец вместо пятидесяти золотых, а Отбитые – внезапно герои. Не знаю, как ты это провернул, но это очень достойная работа.

Гильдмейстер сложил руки на столе и посмотрел мне прямо в глаза, отчего моя тревога забила в колокола.

– У меня для тебя две новости. Начну с той, которая тебе не понравится.

– А вторая понравится?

– Нет.

Честный человек. Это я в нём ценю, за два года в этом мире я научился ценить честность, потому что тут её примерно столько же, сколько принтеров.

– Надзор за Отбитыми продлевается. Бессрочно.

Мужчина поднял ладонь, видя, что я открываю рот.

– История с колдуном дурно пахнет, и ты единственный, кто в ней разобрался. Да, группа разрушает всё, к чему прикасается, но с тобой они за два дня вывели нас на кровавый культ и ничего нового не уничтожили.

– Колдуна они поймали до меня, – попытался возразить я, но в глубине души понимал, что это бесполезно.

Бьёрн как в воду глядел, когда говорил, что меня к ним приставят. Тогда я бросил «справлюсь», но одно дело – бросить, а другое – осознать, что и правда придется быть с Отбитыми постоянно. Ну или до тех пор, пока они не сожгут что-нибудь настолько масштабное, что даже мои формулировки не спасут.

– С тобой за это не пришлось платить пятьдесят золотых, и в итоге это нам заплатили.

Возразить было нечего. Арифметика, она всегда побеждает. Я просто молча ждал вторую новость.

Гильдмейстер подвинул мне папку. На обложке стояла красная печать, я такие до сих пор видел только в архиве на полке за стеклом, куда мне было запрещено залезать.

– Виверна. За неделю две сожжённые фермы и обоз. Вчера прошла над Косым бродом средь бела дня, на глазах у всей деревни. Контракт повышен до красного ранга.

– «Золотая заря» подавала заявку, – припомнил я Рианну. Как она там? Добралась до виверны, или

– Одобрена, но с одним условием.

Вот теперь я понял, зачем меня позвали. Нехорошее предчувствие, сидевшее под рёбрами, тихо сказало: «А я предупреждало».

– Устав ордена запрещает отряду брать красный контракт без поддержки, а у гильдии свободных групп нужного ранга нет.

Пауза.

– Кроме одной.

– Не-е-е-ет, – протянул я, уже чувствуя, как эта самая одна группа наваливается на меня, как Бабай на лавку.

– Седрик.

– Вы хотите отправить Отбитых на совместное задание с паладинами ордена Рассвета?

– Я хочу, чтобы виверна перестала жечь фермы.

– Они же поубивают друг друга, и это в лучшем случае!

– А в худшем?

Я задумался. Представил себе Бабая и паладинов за одним столом, Консура, поющего серенаду Рианне под выкрики Каркаши, и Анкурика, принимающего каждый паладинский взгляд за оскорбление.

– В худшем подружатся.

Гильдмейстер усмехнулся,и вот эта усмешка мне совершенно не понравилась. Это была усмешка человека, который видит шахматную доску целиком, когда ты смотришь на одну фигуру.

– Поэтому с ними едешь ты, координатором от гильдии. Бумаги, споры, оценка ущерба – всё как ты любишь, – гильдмейстер постучал пальцем по папке. – Выезд завтра. Командир Зари уже в городе, общий сбор назначен на полдень.

Я взял папку и встал, но у двери всё-таки обернулся.

– А если я откажусь?

– Вернёшься к гоблинам.

Три секунды я честно взвешивал гоблинов против виверны, паладинов и Отбитых.

Гоблины безопаснее, гоблины скучнее, гоблины это гоблины.

– Во сколько, говорите, сбор?

***

К полудню приёмный зал гильдии разделился на два лагеря. Граница между ними была видна невооружённым глазом и, честно говоря, обоняема невооружённым носом.

Справа стояла Золотая заря. Именно стояла: пятеро паладинов выстроились у стены ровной шеренгой. Плащи отглажены, наплечники сияют, сапоги начищены до зеркального блеска, осанка строевая, подбородки параллельны полу. Я не удивился бы, узнав, что они и спят строем.

Рианна держалась чуть впереди, изучая разложенную на столе карту.

Слева расположились Отбитые. И слово «расположились» здесь несёт предельно буквальный смысл: они были расположены в пространстве без малейших признаков порядка, системы или общего замысла. Бабай лежал на лавке и дремал, свесив одну ногу на пол. Лалуна сидела у него в ногах и разглядывала ногти – как я понял, привычное занятие для моментов, когда мир её недостоин. Консур дремал в обнимку с лютней, а Каркаша расхаживала по его спине, словно по палубе корабля. Анкурик стоял в углу и сверлил взглядом паладинов. Паладины старательно не смотрели в ответ. Мудрые люди.

Два мира, две культуры в одном помещении и между ними – я.

Бьёрн встретил меня у входа.

– Это шутка? – спросил он вместо приветствия.

– Красный ранг. Такое задание только совместное.

– Мы не работаем с орденами.

– Теперь работаете, – я протянул ему копию приказа, – со вчерашнего дня.

Бьёрн пробежал бумагу глазами и скривился так, словно ему предложили парировать запах Консура.

– Бабай в прошлом году выбросил орденского жреца в реку.

– За что?

– Тот сказал, что орки не способны нести знамя истинной веры.

– И что, прямо в реку?

– С моста. Жрец плавать умел, так что обошлось, но с тех пор ордена нас не жалуют.

– Надеюсь, этого жреца среди союзного отряда нет.

– Надейся.

Рианна заметила нас и подошла. Вблизи её доспех сиял ещё нестерпимее, словно кто-то специально полировал его для этой встречи. Может, и полировал. Интересно, она сама этим занимается, или у ордена есть штатный полировщик?

– Господин Ёр, – девушка кивнула мне, потом Бьёрну.

Бьёрн кивать не стал, просто стоял, скрестив руки, и смотрел на неё с выражением, которое мог позволить себе только человек, парирующий молнии.

– Просто Седрик. Похоже, работаем вместе.

– Похоже, – Рианна оглядела левую половину зала. Кстати, без осуждения, скорее, с исследовательским интересом. – Я читала их досье. Впечатляет.

– Какая часть?

– Толщина.

А она мне нравится.

За её плечом внезапно возник паладин постарше: лет сорока, сухое лицо, складка между бровей такой глубины, что в ней можно было бы хранить мелкие монеты. На груди, помимо орденского символа, висела походная чернильница на цепочке. Я посмотрел на неё и почувствовал мгновенное родство. Человек с чернильницей – мой человек.

– Брат Освальд, – представила мужчину Рианна. – Хронист отряда и мой заместитель.

– Я подготовил протокол взаимодействия, – Освальд извлёк из-под плаща толстый свиток. Очень толстый. Такой толщины свиток я видел только однажды: когда бухгалтерия присылала годовой реестр расходов. – Двадцать шесть пунктов. Предлагаю зачитать вслух обеим группам, после чего каждый член сводного отряда поставит подпись

– Он всегда такой? – тихонько спросил я у Рианны.

– Вы привыкнете, – с присущей ей лучезарной улыбкой ответила девушка.

– первый: запрет богохульства в расположении отряда, – тем временем продолжал Освальд, не обращая на нас внимания. – Пункт второй: запрет распития

Бабай открыл один глаз.

Затем второй.

Вот он лежал на лавке, храпел и пускал слюни на подлокотник, но при словах «запрет распития» его глаза открылись с точностью волчьего капкана.

– Чего запрет?

– Распития горячительных напитков при исполнении, – отчеканил Освальд, даже не моргнув.

Орк сел. Лавка протяжно скрипнула. В зале стало заметно тише, и скрип этот прозвучал почти угрожающе.

– Сынок, я паладин Гхыр-Маташа, Спотыкающегося бога, – сказал Бабай почти ласково. Так говорят, когда собираются сделать что-нибудь, наоборот, очень неласковое. – Распитие у нас называется литургией.

– Не существует такого бога! – заявил Освальд с убеждённостью человека, который прочитал все книги и ни в одной такого бога не нашёл.

– Скажи это моей фляге.

– Каркаша подтверждает! – Ворона вспорхнула с бардовой спины и описала круг над шеренгой паладинов, заставив самого молодого инстинктивно пригнуться. – Спотыкающийся бог существует! Божественный попугай видел его лично! Дважды! Оба раза в канаве!

Освальд проводил птицу взглядом и медленно повернулся ко мне. В его глазах читался вопрос, на который у меня нет ответа и не будет никогда.

– Да, это ворона, – сказал я.

– Она говорит.

– Постоянно.

– Птицам не положено

– Ей не сообщили.

Консур тем временем проснулся, увидел Рианну и преобразился. Спина выпрямилась, как от удара током, глаза заблестели, лютня прыгнула в руки, и я готов поклясться, что она прыгнула сама.

– О-о-о, – протянул он, – какая дама! Командир, я слышал? Воительница! Позвольте старому барду сложить балладу о вашей красоте и доблести. Особенно о красоте

– Позволяю, – спокойно сказала Рианна.

Бард осёкся. Лютня замолчала на полуноте, а его рот остался открытым. Видимо, обычно его останавливали гораздо раньше, и дальше «позвольте» разговор никогда не заходил.

– Что правда?

– При одном условии: сначала вымоетесь.

Консур надолго задумался. По лицу было видно, что борьба идёт тяжёлая. На одной чаше весов – баллада о красоте командира паладинов, на другой – мытьё. Выбор для него мучительный, как я полагаю. Секунд десять я наблюдал, как две фундаментальные сущности его существования – искусство и нечистоплотность – сражаются за господство.

– Баллада того не стоит, – решил наконец Консур и вернулся к лавке.

В этот момент один из младших паладинов совершил ма-а-а-аленькую, невинную ошибку. И фатальную.

Он посмотрел на Анкурика.

Просто посмотрел, без задней мысли, без вызова, без какого-либо намерения. Скорее всего, просто скользнул взглядом, осматривая зал. Обычное дело.

– Что, – медленно произнёс Анкурик, – никогда хафлинга не видел?

Зал замер. Я уже прикидывал расстояние, успею ли вклиниться между ними до псиблейдов, когда Анкурик вдруг нахмурился. Что-то произошло в его голове, какая-то шестерёнка сдвинулась, какой-то контакт замкнул. Он мысленно повторил собственную фразу – я видел, как шевельнулись его губы – и осознал.

– Стоп. Я не хафлинг! – палец ткнулся в сторону паладина. – ТЫ ДУМАЛ, ЧТО Я ХАФЛИНГ, И Я ИЗ-ЗА ТЕБЯ ЗАПУТАЛСЯ!

– ПСИБЛЕЙДЫ! – поддержала Каркаша с потолка.

– НЕ ПОДСКАЗЫВАЙ!

– Анкурик, – Лалуна даже не подняла на него взгляд, – сядь.

Полуэльф засопел, но сел, а наполовину сформировавшееся лезвие погасло. Молодой паладин стоял белый, прямо как его парадный плащ, и, по-моему, заново оценивал свой жизненный выбор.

– Пункт четырнадцатый, – пробормотал Освальд, листая свиток, – запрет применения магии внутри помещений гильдии. Добавлю про лезвия отдельно.

Перо Освальда заскрипело. Я видел, как он дописывает строку, вычёркивает, дописывает заново. Человек с чернильницей, мой человек.

Когда страсти относительно улеглись, потому что полностью в этой компании они улечься вряд ли могут, мы наконец занялись делом.

Рианна подозвала всех к карте, и обе группы сгрудились вокруг стола. Зрелище было примечательное: пятеро отполированных паладинов с одной стороны, облако хаоса с другой, и я посередине как буфер.

Лалуна снизошла до того, чтобы подойти, оценила взглядом лук за спиной одной из паладинш и легонько одобрительно кивнула головой. Причем без высокомерия, я даже удивился такой теплоте.

– Последний раз виверну видели здесь, – Рианна указала на гряду холмов к востоку от Косого брода. – Гнездовье предположительно в скалах, точное место неизвестно. Орден предлагает встать лагерем у Брода и работать оттуда.

– Разумно, – согласился я. – До холмов день пути. Выходим на рассвете, к вечеру лагерь, следующим утром разведка.

– По уставу разведку ведёт орден, – вставил Освальд.

– Лалуна следопыт получше ваших, – отозвался Бьёрн.

– Не существует протокола совместной разведки

– Так напишите, – хором сказали мы с Рианной.

Мы переглянулись и одновременно, как по команде, улыбнулись. Освальд обвёл нас взглядом мученика, снял с цепочки чернильницу и пристроился писать на столе.

Я ему сочувствовал, по-настоящему, искренне. Он ведь не понимает ещё, во что ввязался. Думал, что двадцать шесть пунктов хватит, бедный человек. К концу этой операции пунктов будет сто двадцать шесть, и каждый будет написан кровью, потом и слезами.

– А зачем вообще разведка? – Бьёрн пожал плечами. – Найдём тварь, я парирую пламя, Лалуна снимет её на подлёте.

– Виверну нельзя «снять на подлёте», – ответил Освальд, не отрываясь от свитка, – её чешуя на груди

– Он однажды парировал молнию, – заметил Бабай.

– Молнию нельзя парировать!

– Скажи это молнии.

Перо Освальда на секунду зависло над свитком. Я физически видел, как он борется с желанием завести отдельный протокол по молниям и выигрывает в ней с огромным трудом.

Дальше мы обсуждали припасы, транспорт и порядок марша. Спор вспыхнул только однажды: Бабай требовал включить в обоз бочку литургического, Освальд цитировал пункт второй, а Рианна молчала с лицом человека, считающего до десяти на трёх языках сразу. Я решил вмешаться.

– Предлагаю компромисс: малый бочонок, – сказал я.

Бабай посмотрел на меня. Освальд посмотрел на меня. Рианна посмотрела на меня.

– Малый, – повторил я. – Наш орк пьёт, ваш хронист пишет, все довольны.

В итоге сошлись на малом бочонке. Я записал это себе как первую дипломатическую победу и мысленно отметил, что за два года работы с документами я, оказывается, научился чему-то ещё. Например, договариваться с орками.

К концу сбора в моём блокноте значились маршрут, смета и семь новых пунктов протокола. У Освальда едва не дымилось перо от скорости письма. У Рианны за два часа не дрогнул ни один мускул на лице, и это вызывало глубокое, искреннее уважение.

– Выезд на рассвете, – подвёл я итог. – Сбор у восточных ворот. Постарайтесь до тех пор

– Ничего не сжечь, – кивнул Бьёрн.

– Не взорвать, – добавил Анкурик.

– Не соблазнить! – Консур поднял палец. – Я помню, это запрещено.

Освальд зашуршал свитком в поисках пункта про соблазнение. Такого пункта не было, и перо снова заскрипело.

Народ начал расходиться. Рианна задержалась у стола, сворачивая карту.

– Слышала про Овражки, – сказала она негромко, когда мы остались почти одни. – Кровавый культ, жатва душ. Это правда?

– К сожалению, да.

– Колдуна взяла стража?

– Его Лалуна подстрелила и сдала им. – я помедлил и продолжил: – Вчера я отправил страже запрос, чтобы прислали отчёт по допросу.

– И?

– Тишина.

Рианна нахмурилась. Складка у неё выходила аккуратнее, чем у Освальда, более тонкая и ровная, но смысл был тот же: что-то не так.

– Может, обычная волокита?

– Может, – я пожал плечами, стараясь не выдавать беспокойства. – Утром отправлю повторный. Просто колдун готовил ритуал на конкретную дату: на двадцатое. И мне будет спокойнее знать, что двадцатое он встретит в камере.

– А если нет?

– Тогда это уже не моя забота. Я считаю гоблинов и оцениваю ущерб.

Прозвучало неубедительно даже для меня самого, и судя по её взгляду, для девушки тоже.

Она помолчала, глядя на свёрнутую карту в руках, потом подняла глаза.

– Можно ещё вопрос? – сказала она уже другим тоном, более простым, не командирским. – Вы с Отбитыми без году неделя, а они вас слушают. Почему?

Я честно задумался. Почему? Хороший вопрос. Бабай весит вдвое больше меня, Лалуна стреляет лучше, чем я считаю, Бьёрн парирует молнии, а Анкурик в любой момент может решить, что я хафлинг, и его разъяренное лицо будет последним, что я увижу. Почему они меня слушают?

– Наверное, потому что я не пытаюсь ими командовать, – сказал я наконец. – Просто иду впереди и показываю, где подписывать.

– Я запомню, – Рианна убрала карту под плащ и улыбнулась той самой улыбкой, которую я видел в столовой в первый день: яркой, настоящей, от которой хочется улыбнуться в ответ.

– До рассвета, Седрик.

– До рассвета.

Рианна ушла, догоняя своих, а я остался у стола с блокнотом и красной папкой.

Итак, сборный отряд из двенадцати человек плюс ворона. Два командира, один хронист с чернильницей, один малый бочонок литургического и одна виверна красного ранга где-то в холмах.

И один координатор, который за всё это отвечает.

Координатор, который не умеет драться, не умеет колдовать и до прошлой недели не выезжал за пределы города.

По дороге вниз я занёс Марте копию приказа. Она глянула на красную печать и присвистнула.

– Виверна, паладины и Отбитые в одном отряде.

– Угу.

– Удачи, Седрик.

Почему все так говорят?..

Глава 6. След

Выехали мы на рассвете. И первые трудности начались метров через двести от ворот.

Почему я не удивлён? Потому что перестал удивляться ещё вчера. Удивление – это роскошь, которую координатор сводного отряда с Отбитыми в составе позволить себе не может.

Золотая заря двигалась строем: Рианна во главе, двое за ней, телега, остальные позади. Чётко, ровно, как по линейке. Я мог бы засечь дистанцию между всадниками, и она была бы одинаковой, я уверен.

Отбитые двигались как хотели. Бабай привычно дремал в седле, каким-то чудом не падая, словно гравитация заключила с ним персональное перемирие. Лалуна так же привычно правила его лошадью. Консур болтался где-то сбоку, то отставая, то обгоняя, описывая вокруг каравана неровные круги. Анкурик прикрывал тыл от воображаемых врагов, которых видел он один. Бьёрн пристроился ко мне.

Освальд минут двадцать пытался совместить эти два порядка в один.

Двадцать. Минут. Я считал.

Он подъезжал к Бабаю, объяснял, что паладин должен ехать в строю. Бабай в ответ лишь храпел. Он подъезжал к Консуру, предлагал занять позицию слева – Консур занимал позицию справа. Он подъезжал к Анкурику и тут же отъезжал обратно, потому что полуэльф смотрел на него очень нехорошо.

В конце концов Освальд сдался, достал чернильницу и стал писать в хронику что-то длинное и, почему-то мне так казалось при взгляде на него, поэтичное.

– Что он пишет? – поинтересовался я у Рианны, поравнявшись с ней и покосившись на Освальда.

– «Походный порядок смешанного типа», полагаю, – девушка пожала плечами. – Он мастер формулировок.

– Мастер формулировок, значит, – усмехнулся я. – Думаю, в Серебряном грифоне ему было бы самое место.

Рианна рассмеялась, негромко, но по-настоящему, и у меня появилось чувство, что я только что выиграл в какой-то невидимой лотерее. Вообще наше с ней общение выходило удивительно лёгким, без подбирания слов, без тех неловких пауз, которые обычно возникают между незнакомыми людьми, словно мы давно друг друга знаем, просто раньше не разговаривали.

Но всё хорошее заканчивается, потому что через час Консур запел.

Я напрягся, помня дорогу в Овражки и молочницу из Арушина, но бард покосился на паладинов, видимо, проанализировал аудиторию и выдал нечто почти приличное: балладу о рыцаре, полюбившем русалку. Мелодия была красивая, и первые четыре куплета я даже расслабился.

К пятому стало ясно, куда он клонит. Подробности пошли такие, что у молодого паладина впереди покраснела шея. К шестому куплету покраснели уши, к седьмому я начал прикидывать, успею ли вмешаться, прежде чем покраснеет Освальд, но уже от гнева.

– Пункт девятый! – не выдержал хронист. – Запрет непристойностей!

– Это народное творчество! Искусство требует смелости!

– Каркаша требует продолжения! – тут же поддержала барда ворона.

Рианна молча поравнялась с бардом и что-то тихо ему сказала. Я не расслышал, что именно, но результат был поразительный: Консур просиял и сменил репертуар.

До самого полудня он пел орденские гимны. Удивительно, но он знал их все до единого, и голос вдруг стал чистым и торжественным, как орган в храме. Паладины подпевали, сначала неуверенно, потом в полный голос, и наш караван на пару часов превратился в передвижной хор. Бабай морщился во сне, но не просыпался.

– Что вы ему сказали? – спросил я в перерыве между песнями у Рианны.

– Что за гимны в ордене наливают.

– А наливают?

– Узнает на месте.

С каждым часом она нравится мне всё больше, и это одновременно приятно и тревожно, потому что мне не до чувств. Мне сейчас есть дело до виверны, до расследования, до красной папки в моей сумке. Но Рианна импонирует мне вопреки всему, и ничего с этим поделать я не могу.

Через час-полтора после полудня мы добрались до полей у Косого брода, и там с нашим отрядом случилось пугало.

Оно стояло на меже: палка с пучком соломы и старая шляпа сверху. Самое обычное пугало, каких тысячи на каждом поле. Служит для отпугивания ворон, не говорит, не двигается, не имеет мнения о расовой принадлежности прохожих.

Анкурик проехал мимо. Потом остановился. Потом развернул лошадь.

– Оно смотрит...

Я почувствовал, как внутри меня что-то тихо умирает. Может быть, надежда.

– У него нет глаз, – сказал я на всякий случай. – Это палка с соломой.

– ИМЕННО! А ОНО ВСЁ РАВНО СМОТРИТ! ЗНАЕШЬ, КТО ТАК УМЕЕТ?!

– Никто?

– ТЕ, КТО ДУМАЮТ, ЧТО Я ХАФЛИНГ! ПСИБЛЕЙДЫ!

Я не успел. Лалуна не успела. Даже Бьёрн не успел, а у него, вообще-то, лучшая реакция в отряде.

Сияющее фиолетовое лезвие просвистело через поле. Пугало разлетелось торжественным соломенным взрывов, старая шляпа спланировала куда-то в канаву, описав в воздухе элегантную дугу.

Всё это произошло за две секунды.

Освальд медленно открыл хронику. Я видел, как перо его зависает над чистой строкой, и в глазах хрониста отражается борьба: записывать или притвориться, что не видел.

– Ущерб имуществу третьих лиц, – пробубнел он наконец.

– Тут на два медяка, – сказал я ему. – Палка, солома, изношенная шляпа Впишите два медяка, я оформлю компенсацию по возвращении.

– Вы оцениваете на глаз?

– У меня большая практика.

Анкурик удовлетворённо убрал клинки и сообщил пугалу напоследок, что оно никого не обмануло.

За следующий час мы добрались до Брода и доехали без потерь, если не считать пугала и душевного равновесия Освальда.

Ферма Олафа Крепкого стояла в полумиле от Брода и переживала не лучшие времена: дом уцелел, а от хлева остался чёрный прямоугольник с торчащими обугленными брёвнами. Воняло палёным деревом и чем-то ещё, сладковатым и тяжёлым, от чего хотелось дышать через рот.

Сам Олаф, коренастый мужик с обгоревшей бородой – судя по этой детали, тушил хлев он лично – встретил нас у ворот.

– Компенсация будет? – без предисловий начал он.

Я мысленно вздохнул. Люблю людей, которые сразу переходят к главному, но не люблю, когда главное – деньги, а я тот, у кого их просят.

– Будет оценка, – твёрдо ответил я, – а пока покажите, что произошло.

Олаф показывал с удовольствием человека, которому наконец дали выговориться. Виверна прилетела на закате, спалила хлев одним выдохом и убила четырёх коров. Не унесла, не сожрала, просто убила и оставила лежать.

– Даже не сожрала! – Олаф был оскорблён до глубины крестьянской души. – Хоть бы съела, я бы понял! Жалко скотину, но хотя бы понятно. А то перебила всех и улетела. Невоспитанная тварь!

Мы с Рианной переглянулись. Она думала о том же, что и я: виверны не убивают без причины. Это хищники, а не вандалы. У хищника есть мотив, а значит, либо виверна взбесилась, либо

– Покажите туши, – попросила Рианна.

Туши лежали за хлевом и уже начали попахивать, но ещё терпимо. Бабай подошел и осмотрел их с видом знатока: присел, потрогал раны, понюхал, чуть ли не попробовал на зуб. Я уже ничему не удивлялся.

– Один удар на каждую. Хвостом, скорее всего, – орк рубанул воздух ладонью, демонстрируя траекторию. – Это больше похоже на предупреждение.

– Предупреждение? – переспросил я. – О чём?

– Чтобы узнать это, мы и здесь, – подала голос Лалуна.

Она стояла у края выжженного пятна и смотрела себе под ноги, но не на пепел и обломки хлева, а на землю рядом. На ту полоску, которую огонь не достал.

– Здесь были следы, ещё до пожара. Огонь съел почти всё, но у канавы один отпечаток уцелел.

Эльфийка повернулась к нам и показала ладонями довольно маленький размер.

– Детские сапоги? – насторожился Олаф.

– Это не ребёнок. Каблук вдавлен глубоко – вес взрослый. И рядом виден второй след: босая нога, узкая, – Лалуна присела и выудила что-то из канавы. – И еще вот это.

В её пальцах оказалась маленькая глиняная бутылочка. Эльфийка понюхала горлышко и скривилась так, словно ей предложили выйти замуж за Консура.

– Что там?

– Не знаю, как это называется у людей, а у нас это называется «оскорбление вкуса».

Бабай отобрал бутылку, понюхал и раньше, чем кто-либо успел возразить, сделал глоток. Просто сделал глоток из бутылки, найденной в канаве возле сожжённого хлева.

– Сливовая бормотуха, – орк почмокал, оценивая содержимое, и выдал нам заключение с видом эксперта. – Дрянь, но крепкая.

– Там могла быть отрава! – возмутился Освальд.

– Теперь уже нет.

Я не стал комментировать, просто добавил в мысленное досье новый пункт: Бабай пьёт всё, что жидкое, из любого источника, без проверки. Внести в протокол пункт об обязательной проверке напитков перед употреблением. Вероятность соблюдения: ноль процентов».

Олаф, подумав, вспомнил ещё кое-что: вечером накануне пожара у хлева кто-то возился. Он решил, что хорьки, и не пошёл проверять.

Вряд ли это были хорьки. Хорьки не носят сапоги и не пьют бормотуху.

Рианна разложила карту на телеге, и мы нанесли точки: обе фермы, сожжённый обоз, вчерашний пролёт над Бродом. Я стоял рядом и смотрел, как под её пальцем вырисовывается картина.

– Смотрите, – Рианна провела линию. – Всё ложится на дугу. А центр дуги вот здесь, в скалах.

– Расширяющийся круг, – сказал я. – Очень похоже на поиск. Она кого-то ищет. Возможно, ту парочку, чьи следы мы нашли.

– И что же у этих двоих есть такого, что нужно виверне?

Хороший вопрос. Ответ, судя по карте, лежит в скалах.

***

Лагерь разбили на лугу за деревней, а после я пошёл в Косой брод опрашивать местных. С собой взял Рианну для солидности и Бьёрна, потому что он сам увязался. Я не возражал. С Бьёрном рядом как-то спокойнее. И не потому, что он может парировать что угодно, а потому что с ним не нужно всё время разговаривать. Он умеет молчать, и это ценнее, чем кажется.

Деревня встретила нас настороженно, слухи об Отбитых добрались сюда раньше нас. Какая-то бабка при виде Бьёрна стала петь молитву, а двое мальчишек, наоборот, увязались следом и шёпотом спорили, правда ли орк съедает по паладину в день.

В какой-то момент Бьёрну это надоело. Он резко обернулся, выхватил меч, подцепил камешек с земли и рассёк его надвое в воздухе прямо на глазах у ребятни. Половинки камня разлетелись в стороны с тихим щелчком.

Мальчишки замерли, секунду таращились, но потом Бьёрн сделал шаг к ним, всего один шаг, и их словно ветром сдуло. Только пятки сверкнули.

Рианна посмотрела на него с укором, но промолчала. Я тоже. Воспитательные беседы с человеком, рассекающим камни на лету, я предпочту отложить на неопределённый срок.

Для расспроса выбрали самое очевидное место – местный трактир. Трактирщик, тощий мужичок по имени Юзеф, наливал нам разбавленное пиво и говорил охотно. Виверну видели уже дважды. Местные на ночь загоняют скотину, детей оставляют дома, торговля встала.

– А чужие в деревне были за последние недели? – спросил я.

– Чужих полно, тракт же, – Юзеф задумался, протирая кружку привычным движением, от которого кружка чище не становилась. – Хотя был один примечательный. С месяц назад заходил и потом ещё пару раз. Маленький такой, мне по пояс, в плаще с капюшоном. Я сперва решил, что хафлинг.

Бьёрн издал звук, средний между кашлем и смехом. Я машинально оглянулся в сторону выхода, убеждаясь, что Анкурик далеко.

– Не говорите этого слова при нашем низкорослом друге, если он будет с нами в другой раз, – попросил я. – Так что с тем путником?

– Он потом капюшон сдвинул, а там морда чешуйчатая! Ящеролюд оказался! Я их раньше только на ярмарке в столице видел. Голосок мерзкий такой, тонкий, как ножом по стеклу. Брал сливовую настойку, много настойки. Ящеры вообще пьют?

– Этот, похоже, не себе брал, – сказала Рианна.

– Во-во! С ним девка была, на улице ждала. Тоже мелкая, тёмненькая, ушки вот так торчком, – Юзеф приставил ладони к голове, – из кошачьего народа. Милая такая, пока не заревела на всю улицу. Заревела знатно, я думал, пожар.

– Из-за чего ревела?

– Кто ж её знает. Ящер ей бутылку сунул, она и успокоилась, – трактирщик пожал плечами.

Ящеролюд в сапогах и кошкодевочка – любительница бормотухи. Парочка из рассказа обзавелась лицами. Ну, мордами, если быть точным. Одна чешуйчатая, другая усатая.

Я попросил Юзефа вспомнить, чем расплачивался ящер. Трактирщик полез под стойку, покопался и выложил монету. Это оказалось серебро, но странное: потемневшее, словно его держали в дыму, с полустёртым чеканом, которого я не узнал.