Читать книгу "Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов"

Второй день подряд Городской совет встречался с Советом старейшин на таких необычных собраниях; на этот раз Сарбан стал особым гостем. Им принесли горячий шоколад, кофе, пирожки с перепелиным мясом, много воды, но никто не притрагивался к еде и питью. Они сидели за большим круглым столом в зале Анелиды, с его огромными окнами и потолком, покрывшимся патиной от благовоний и табачного дыма; часы громко отсчитывали секунды. Сарбан старался дышать неглубоко; каждый раз, тревожа ребра, он вспоминал о бессонных ночах и непрожитых жизнях.

Пред ними лежал печальный, зловещий список: имена девушек были уже не человеческими именами, а прозваниями загадочной болезни; того, что необходимо искоренить.

– Башня предлагает, – сказал молодой человек с изящными усиками, – увеличить численность ночных патрулей, чтобы в эти смутные времена они обходили и Инфими. Разумеется, если Городской совет разрешит.

Совет согласился, как будто в мыслях и намерениях все его члены были едины.

– Вот как мы поступим, – продолжил молодой человек. – Позаботимся о том, чтобы постучаться в каждую дверь, даже ту, которая не выходит на улицу, чтобы проверить, все ли в доме в порядке.

После паузы он прибавил:

– А что делать с Бурта-Вачий?

Один из членов Городского совета покачал головой.

– Бурта всегда заботилась о себе самостоятельно, – проговорил он. – Более того, мы должны избегать паники. Люди могут убежать, а если это и впрямь болезнь… кто знает, когда она проявится?

– Верно, – согласились иссохшие старцы. – Все должны остаться в Прими, хотим мы того или нет.

– Вы с городскими лекарями уже говорили? С Кунратом, Маурусом, целителями из Инфими, из трущоб? – спросил Сарбан, гадая, зачем его сюда пригласили.

– Целители из Инфими нам не нужны, – резким тоном ответил один из членов Городского совета. – Достаточно одного целителя из Прими!

Кто-то рассмеялся. Все поняли, на кого он намекает: на Аламбика.

– Наш апофикар очень старается – у него, конечно, самые благие намерения.

Раздались шепоты. Мужчина продолжил свою мысль.

– Маурус не желает вмешиваться, пока не узнает, что зараза прошла через стены и попала в Медии. Кунрат – единственный, кто помогает от души, кто навестил и осмотрел девушек, прислушался к нашим бедам. Теперь нужно подождать. Городской совет полностью доверяет Альгору Кунрату, который решил отправиться ко Двору, чтобы посоветоваться с тамошними медицинскими сообществами. До той поры, пока Кунрат на нашей стороне, мы не нуждаемся в знахарках и прочих шарлатанах. У нас и так с ними проблем выше крыши. На данный момент вопрос касается только округа Прими, и мы ценим помощь мастера Альгора Кунрата.

– Мэтрэгунцы этого не забудут, – благодарно закивали старцы, а члены Городского совета последовали их примеру.

Сарбан чуть не рассмеялся, но рана между ребрами разверзлась вопящей пастью, обнажая влажное нутро, и священник едва не упал со стула. Мэтрэгунцы забывают, сказал он самому себе, забывать у них получается лучше всего. Откашлялся и окинул взглядом собравшихся. Один из старейшин сказал:

– Дорогой Сарбан, тебя сюда сегодня пригласили, чтобы посоветоваться относительно помощи, которую Прими и, в частности, церковь предложила бедолаге Игнацу, так нуждавшемуся в нас и принятому с распростертыми объятиями в минуту страданий. Теперь, как видишь, страдает Прими, причем ужасно страдает. Ты и сам прекрасно знаешь, что не все в городе были согласны с этим нашим… а точнее твоим усыновлением. Совет старейшин осознал необходимость творить добро и защитил интересы Игнаца. Но в то же время Совет старейшин оберегал тебя от самых резких слов, брошенных в адрес Игнаца теми, кто не желает, чтобы он жил в городе. Тебе следует знать, что эти слова умножились в последние дни и недели из-за беды, что свалилась на наши головы, и люди теперь все чаще вспоминают про Игнаца.

Священник вздохнул и выпрямился с лицом, искаженным от боли.

– Знаешь, Сарбан… люди все твердят, будто что-то услышали, увидели, наяву или во сне…

– Во сне? – перебил Сарбан. – Сон остается сном, нет в нем ничего…

Старейшина вскинул руку.

– Сейчас говорим мы, дорогой Сарбан.

Священник опустил глаза и извинился.

– Скажем тебе без обиняков, Сарбан. Многие мэтрэгунцы, включая некоторых важных персон из Медии, настойчиво просят нас принять решение, позволяющее Игнацу уйти.

– Но Игнац не хочет уходить, – сказал Сарбан.

– Сейчас говорим мы! – рявкнул старейшина, но тотчас же взял себя в руки. – Чужаки изрядно навредили Альрауне, Сарбан, ты же сам знаешь эти грустные истории, – а мэтрэгунцы, как всем известно, ничего не забывают.

Сарбан мысленно выругался; рана на боку ядовито ухмыльнулась.

– Игнац здоров, – сказал старейшина. – Ему пора.

– Но…

– Люди боятся, Сарбан! Мы не знаем, что это такое… не понимаем, что происходит. Кунрат старается, мы стараемся, знаем, что и ты из кожи вон лезешь. Но твои усилия должны включить и это. Пусть люди увидят.

– А если выяснится, что это болезнь и ее можно лечить? – спросил священник.

– Тогда, быть может, люди забудут. Будем надеяться.

«Можно подумать, они уже не забыли», – подумал Сарбан.

– Мы тоже не хотим его изгонять. Но грядут тяжкие дни, такова истина, и каждый из нас увидит, какая судьба ему предопределена. Я не прошу тебя принять решение сегодня, завтра или на следующей неделе, однако оно должно быть принято.

Вмешался член Городского совета.

– Мастер Сарбан, – жестким тоном проговорил этот солидный мужчина, – твой Игнац, он же вылечился?

– Вылечился, – подтвердил Сарбан.

– Он может позаботиться о себе?

– Может.

– Тогда что его удерживает?

– Мы! – вырвалось у Сарбана.

– В каком смысле, дорогой Сарбан? – спросил старик. – Как мы его удерживаем? Ты не понял ничего из моих…

– Его появление было предсказано, – сказал Сарбан, потупившись, усомнившись, и слова покидали его уста мертворожденными. – Безумный священник его предсказал…

Стало тихо. Мужчины откинулись на высокие спинки своих кресел.

– Мастер Сарбан, что заставляет вас говорить такое?

Священник не был убежден, что наступил самый подходящий момент для откровений, но точно знал, что Игнац должен остаться хотя бы на некоторое время, ведь он еще не готов, он… Игнац не мог уйти прямо сейчас.

– Я нашел рукопись, – сказал он и попытался перевести дух. Боль обожгла торс.

– Где?

– В доме. Под полом. Фрагменты последних месяцев его жизни. Это…

– Сочинения безумца, Сарбан! – взорвался один из членов Городского совета. – Ты же не знаешь, что с ним творилось. Это дело рук чокнутого! Тебя здесь не было, а то бы ты увидел, как он собрал в саду ведро червей и сжег посреди церкви, ты понятия не имеешь, какая стояла вонь! Ты не знаешь, что было, когда его вынесли из дома, какая там обнаружилась тошнотворная мерзость, и во всем виноват этот свихнувшийся человечий отброс. Черви, гвоздями прибитые! Сарбан, он помешался…

– Прошу прощения, – вмешался один из старейшин. – Дайте спросить! Сарбан, что написано в тех бумагах? Почему нас должны заботить слова бедного сумасшедшего священника?

Сарбан попытался выбраться из трясины, в которую сам себя завел. Все могло вот-вот рухнуть самым неожиданным образом, однако священник все еще надеялся на понимание со стороны Совета старейшин и Городского совета, быть может, по той единственной причине, что сам не слишком-то хорошо все понимал. Если все его усилия уходили корнями в необходимость отсрочить изгнание Игнаца, попытаться стоило, и он, устремив взгляд на собрание, принялся рассказывать, что обнаружил в рукописи безумного предшественника. Он поведал, как наткнулся на кучу листов, перевязанных красной веревкой, спрятанных под половицей; признался, что абзацы сами по себе как будто не имели смысла, но в совокупности пытались обрисовать контуры грядущей Альрауны. Его прервали всего однажды, когда один из членов Городского совета спросил, есть ли в бумагах что-нибудь про сон невинных дев, и Сарбану пришлось пожать плечами.

– Нет. Вроде бы нет. Если честно, не знаю.

Мужчины переглянулись, обмениваясь через стол невысказанными словами, как будто с сожалением задаваясь вопросом, что за проклятие постигло их город, в котором каждый священник, ступивший в церковь, сходит с ума. Сарбан уловил эти мысли, прочитал по их лицам, и сказал:

– Я не безумен. Я рассказываю лишь о том, что видел.

– Ну конечно, конечно, – прозвучало в ответ.

Затем Сарбан остановился на фрагменте, в котором смерть (чья?) приводит в город безликого святого, мужчину и женщину одновременно. Присутствующие, не сообразив, в чем дело, ждали продолжения.

– Это все? – спросили они.

– В общем-то, да.

– А там хоть где-то упомянута Альрауна?

– Нет.

– Мэтрэгунцы? Рэдэчини?

– Нет, – покачал головой Сарбан.

– Тогда с чего мы взяли, что это касается нас? Что все эти бредни чокнутого священника адресованы нам?

– Потому что… я думаю, что святой уже в городе.

– Мастер, ты несешь какую-то чушь. Мы бы про него узнали… он бы нам открылся, он бы… Вынуждены напомнить, что в этой истории мы сторона пострадавшая, и не слишком-то мудро священнику Прими говорить такую ерунду. Так что либо изъясняйся прямо, либо покинь это собрание немедленно и начинай готовить Игнаца к странствиям по Ступне Тапала. Мы тебе поможем с…

– Я думаю, что Игнац – безликий святой, – сказал Сарбан.

– Сарбан, – проговорил один из старейшин. – Сарбан, дружище. Ты же знаешь, нам твоя судьба не безразлична. Я тебя помню еще совсем крохой. Я видел, как ты покинул город, и пожелал тебе счастливого пути; я приветствовал тебя с распростертыми объятиями, когда ты вернулся. Сам знаешь, ветер молву разносит, и хорошую, и плохую, а из Бивары, невзирая на все беды, с тобой и про тебя пришли только славные вести. Про тебя там по-прежнему хорошо говорят, уважают твой труд и скучают по тебе. Как Совет старейшин, так и Городской совет знают, что ты хороший священник, мы в этом не сомневаемся. И следует признать… – тут говоривший отвел глаза, – …мы также ведаем, что Альрауне необходим новый святой, что мы отдалились от святости и блуждаем, нагие и одинокие, по пустыне бытия. Мы это знаем. Нам тоже от этого больно. И мы рады, что наше бремя тяготит и твою спину. Но, Сарбан… – старик наклонился, понизил голос, – …нельзя добиваться таких вещей любой ценой. По-твоему, как город воспримет весть о святом, предсказанном безумным священником? Некоторые до сих пор хранят легенду о втором пришествии святого Тауша и не так уж сильно доверяют святым. Особенно тем, кто не в силах как следует доказать свою святость.

– И действительно, – вмешался член Городского совета. – У тебя есть доказательства?

Сарбан опустил глаза и покачал головой.

– Нет.

– На чем же тогда основаны твои умозаключения?

– Игнац обгорел, достопочтенные, у него все тело обожжено, – сказал Сарбан. – Его лицо – комок неровной плоти, на котором ничего не различить; и тело его в своем уродстве сделалось таким же девственным и первозданным, так что с точки зрения стороннего наблюдателя он не мужчина и не женщина.

– Верно, – сказал член совета, – если говорить о постороннем, но ведь все знают, что Игнац – мужчина. Верно?

– Верно, – соврал Сарбан.

– Постороннему хватит взгляда, чтобы узреть истину, – заявил кто-то.

– Не все увиденное достойно доверия, – парировал Сарбан.

– Что ты пытаешься этим сказать, мастер Сарбан? Что нам следует разыграть перед мэтрэгунцами фарс? С такими вещами не шутят, особенно сейчас, в годину испытаний. Как ты вообще посмел…

– Я ничего подобного не говорил. Альрауне отчаянно необходим святой. Она всей своей сутью жаждет обрести пастыря. После того как истинный Тауш нас покинул, мэтрэгунцы попытались вообразить его сидящим на троне из корней в лесу на горе. Все дело в том, что он им нужен. Пепельные ученики поклоняются несуществующему святому, потому что он им нужен. Он нам всем нужен. Я лишь прошу еще немного времени. Давайте во всем разберемся, не позволим водить нас за нос, но и не отбросим то, что имеем, – если мы это имеем. Если Игнац – не тот святой, кого мы ждем, если он в это смутное время не дарует нам ни благодати, ни чудес, я подготовлю его к странствиям по Ступне Тапала. Но если окажется, что Игнац – тот самый святой, кого мы ждали столько веков, и мы его прогоним, боюсь, в Альрауне никогда не случится ничего хорошего, ибо Мир узнает землю бесплодную и будет ее избегать. А там, где нет Мира, может быть лишь одно: не'Мир.

– Ладно, – сказал один из старейшин. – Будет тебе время, но знай, что мы его даем скрепя сердце. С одним условием: тайный манускрипт безумного священника надлежит немедленно доставить в зал Анелиды и там запереть под строгим надзором Городского совета и Мощной Башни. Позже решим, как с ним поступить.

Сарбан тяжело вздохнул, и тело его было сплошной раной, полной гноя, едкого, словно издевка.

* * *

Многие ночи Вара была для него всем. Она одной рукой касалась заката, другой – рассвета; ее густые волосы превращались в облака над Ступней Тапала, и поскольку ее лик был таким огромным и таким близким к небесам, они его закрывали целиком. Лежа в постели, Сарбан смотрел в окно и искал впадинку над ее верхней губой, гадая, сколько там могло бы поместиться созвездий. Время от времени падающие звезды рассекали ее лицо от лба до подбородка, нижняя губа касалась горизонта; Сарбан ее видел и с закрытыми глазами – иногда по ночам, за окном, позади крыш Прими, вдалеке; Вара была всем. А потом священник просыпался от мучительного сна и наблюдал, как от лика Вары отрываются первые мгновения нового дня, проливаясь светом в хладную сонную комнату.

(В первые дни в Биваре, когда Сарбан прогуливался с приходским певчим по церковному двору, вокруг них бегали дети, кто в школу, кто из школы, и путь преградила юница – довольно тощая, но юркая. Сарбан из вежливости удалился и позволил певчему с ней поговорить. Прочитав в его взгляде невысказанный вопрос, певчий улыбнулся и сказал Сарбану:

– Это моя сестра. Ее зовут Вара.

Сарбан кивнул, и с того дня – Вара о том не знала, не ведала – она сделалась его частью. Он заключил ее внутри себя и никуда не отпускал. Когда певчий отправился по своим делам, Сарбан вернулся и поискал ее среди молодежи, но она ушла. И все-таки осталась.)

Мариса восседала на нем, как не'Святая сна, но не для того, чтобы высосать его жизнь, а для того, чтобы поделиться своей. Она целовала его губы и опухший глаз, она его ласкала, а Сарбан стонал от удовольствия, и рана между ребрами тоже блаженствовала. Мариса двигалась вверх и вниз по его пенису, как по лестнице в небо, унося скверну в облака, принося на землю чистоту. Она водила ладонями по его коже, тщательно избегая синяков, целовала подбородок и разбитые губы.

– Хорошо заживает, – прошептала она и ускорила ритм.

Сарбан застонал, и Мариса замерла.

– Тебе больно?

Сарбан указал на повязку на боку. Мариса слезла с него и погладила лишь кончик пениса влажными пальцами.

– Так лучше?

– Лучше.

Иногда он просил ее накраситься, а потом смотрел ей прямо в глаза и брал так, как священнику не положено. Переворачивал на живот и, словно Исконные у первого града, спускался в колодец, чтобы там затеряться в пучине безумия.

– Не сдерживай себя, – говорила Мариса, и он не сдерживал, изливался в колодец горячим и липким потоком, входил в нее все глубже, переходя из Мира в не'Мир и обратно.

Бывало, он просил ее снять макияж, а потом смотрел в окно, на небо, которое напоминало о ком-то другом.

В ночь после первой встречи с Варой Сарбан не спал; он едва дышал и мог поклясться, что сама земля застыла до зари, и никто, кроме него, об этом не ведал. Он ощущал себя посвященным в великие тайны человечества. Лишь благодаря ему мир пребывал на положенном месте. Он пообещал себе в тот момент и в том самом месте, ощущая, как бегут секунды, а земля все не движется, что Вара будет принадлежать ему, а он – ей, что она станет его женой и он состарится рядом с нею, не умрет от дряхлости раньше нее, чтобы она не мучилась в одиночестве. Он дал все эти обеты, пока бытие замерло и время было не временем, а промежутками между мгновениями; в тех промежутках Сарбан и схоронил обещания самому себе и Варе, о которых она не знала, не ведала.

Потом, к утру, земля пришла в движение, а время начало изливаться в промежутки между мгновениями, пряча и укрывая грезы Сарбана. И с той поры всякий раз, когда молодой священник оглядывался по сторонам, он знал, что где-то за фасадом сущего обретаются его мечтания и наступит момент, когда они исполнятся и явят себя. Так оно и случилось, потому что Сарбана теперь не слишком интересовало бытие, а только его подоплека, ибо – об этом никто не знал – она-то и скрывала главную грезу всей сарбановской жизни, про которую ведал лишь он один. Ни о чем не подозревая, бытие сдвинулось и, окутав Вару, уступило место времени, а то излилось, и через трещины в нем потекла сарбановская мечта, воплотившись в Варе.

Мариса высосала из Сарбана всю силу и отдала ему свою, поскольку была молода и полна жизни. Сарбан держал ее над собой и вдыхал ее запах. Я пахну тобой, как-то раз сказала Мариса, и Сарбан не понял. Он и сейчас ничего не понял, когда зарылся носом в ее волосы, выискивая ароматы.

– Мы найдем его, Сарбан, – проговорила Мариса. – Мы его разыщем, мы выгоним Ничто из твоей души, а на его месте посадим… что посадим? Мы вырастим сад из огромных грецких орехов, и ты будешь отдыхать в их тени, а я буду кормить грудью наших малышей.

Сарбан улыбнулся, но не прогнал ее мысль, ибо мысли – серны у источника; если прогонять их слишком часто, они перестанут приходить и умрут от непостижимой жажды.

– Я вытащу тебя отсюда, – пообещал Сарбан. – Я тебя заберу прямо на этой неделе, дам тебе комнатку в Прими, в моем доме. Ты будешь жить со мной и перестанешь работать.

– А если нас прогонят? – спросила Мариса.

– Значит, уйдем вместе.

– Ты этого хочешь? – спросила она, и Сарбан сказал, что да.

Она улыбнулась и вытянулась рядом с ним; провела ладонями по его животу, спускаясь все ниже и ниже, но потом, обнаружив, что он обмяк и смотрит в окно, задалась вопросом, может ли человек любить двух живых существ одновременно.

Былое: мечта сбылась, но принесла с собой тени с изнанки бытия, из промежутков между мгновениями, и семейная жизнь Сарбана, такая красивая и изобильная, была измарана чернотой. Время от времени в гости наведывалась печаль, чтобы задержаться на несколько дней, будто на постоялом дворе, и лишь ради сына они гоняли ее по чуланам и коридорам. В такие моменты Сарбан проклинал свою жизнь, особенно тот момент, когда заключил пари с миром и временем, поскольку теперь-то было ясно, что Мир требовал свою долю. А когда печаль становилась тяжелее всего (и горбились спины, ноги с трудом волочились, в горле застревал не комок, а сухой камень, ребра стискивал незримый кулак), Сарбан садился рядом с Варой и спрашивал, на что она смотрит. И Вара отвечала: на свое будущее.

– И что же ты там видишь, Вара?

Она говорила, что себя-то видит, а вот Сарбана – нет.

– Я смотрю и тебя не вижу, Сарбан, – тихо плакала Вара, и Сарбан все удивлялся, как странно расположены зеркала между людьми, и думал, что Вара совершенно права, как будто не осталось ничего важнее личной правды, которую она, в свою очередь, спрятала на изнанке бытия, в промежутке между одним мгновением и другим, и оттуда эта правда за ним неустанно наблюдала.

* * *

Следующая встреча мужчин состоялась не в Прими. Некоторым старейшинам было трудно покинуть сердце Альрауны, ибо они уже несколько десятилетий не выходили за пределы первой крепостной стены, однако теперь им пришлось так поступить, поскольку приглашение отправил Альгор Кунрат через одного из своих учеников, который кланялся у каждого порога и вручал членам Городского совета, Совета старейшин и Мощной Башни карточки с позолоченными инициалами доктора и вежливой просьбой явиться в его особняк.

Сарбан не хотел принимать участие в происходящем, он мгновенно придумал причину, по которой не мог покинуть свой приход даже на несколько часов, однако посланец был хорошо подготовлен на случай всевозможных отказов: он проявил настойчивость, и священник вопреки собственной воле сдался. Вскоре мимо Сарбана, который всегда ходил по городу пешком, ехали кареты, и из-за занавесок на него поглядывали гордые и молчаливые мужчины. Прежде чем покинуть Пьяца-Маре, Сарбан взглянул на аптеку Аламбика и с удивлением обнаружил, что она закрыта, а ставни полностью опущены; он задался вопросом, не был ли апофикар также приглашен к Кунрату – может, уже и добрался, – но когда священник наконец-то очутился в огромной гостиной доктора, где ждали всевозможные угощения, и поспешно окинул взглядом толпу гостей, Аламбика среди них не оказалось. Он решил подождать и не задавать пока что вопросов; разглядывал богатое убранство, немногих слуг, которые, склонив головы, раскладывали тут и там булочки размером с кулак (какая ирония: их же наверняка купили у Гундиша, который пролил в тесто немало слез, пока его месил), таская за собой столик, в котором был встроенный шкаф для спиртных напитков. Наполняя бокалы, слуги возвращали бутылки на место и возили это вместилище вокруг стола по мере надобности. Один из старцев, явно изнемогший после короткого путешествия из Прими в Медии, закрыл глаза и, похоже, задремал. Но то была ерунда, ведь Альгор Кунрат еще не явился. Через высокое окно размером почти во всю стену Сарбан видел пышный сад, и поодаль, среди невысоких кустов, на скамейке сидела девушка, погруженная в грустные раздумья.

Появился Кунрат, а за ним несколько учеников, в числе коих рыжие фавориты, толкали нечто на деревянных колесах, скрытое под вышитым покрывалом. Покончив с поклонами и приветствиями, Кунрат объявил о цели этой встречи.

– Дорогие мастера Совета и старейшины, добрые друзья из Мощной Башни, этим утром я готов представить вам способ преодоления темных времен, которые мы все нынче переживаем.

Когда слова прозвучали, его помощники открыли высокий предмет посреди комнаты, и толпа гостей вяло всколыхнулась, как неудачно запущенный фейерверк, зашепталась: на деревянной подставке на колесах была картина высотой около двух метров – человек, вид сверху, лежащий на столе, со вскрытым животом. Органы были разложены вокруг него на столе, полость живота и грудной клетки зияла посреди картины темным колодцем, и что-то глядело из бездны на зрителей. Руки и ноги были рассечены, кожа растянута и прибита гвоздиками к деревянному столу, вены – натянуты будто струны между гвоздями побольше. Было трудно сказать, мужчина ли этот распоротый человек или женщина, ибо гениталии оказались скромно прикрыты окровавленной тканью, а с лица тоже сняли кожу, и она сползла набок, словно несколько верхних слоев шелухи на тронутой плесенью, испорченной луковице. Голова была наголо обрита, а череп вскрыт, будто музыкальная шкатулка, и собравшиеся видели часть мозга. Лишь мускулатура, в основном обнаженная и достаточно развитая, намекала, что это, скорее всего, и впрямь мужчина.

Обстановка в гостиной быстро накалилась, ведь все знали, что в городе позволили осуществить вскрытие лишь однажды, еще до того, как Мандрагору переименовали в Альрауну. Сарбан огляделся и увидел, как Хальбер Крум хмурится от беспокойства. Священник встал и спросил, почему Аламбика нет на собрании, столь важном для города, однако его попросили сесть и объяснили, какие решения были приняты на других, тайных совещаниях. Так Сарбан узнал о карантине, вскрытии, обвинениях, выдвинутых против Аламбика, а еще ему напомнили, что у него, Сарбана, имеется незаконченное дело.

Чувствуя, как в голове все завертелось, словно туда пробрался вихрь, и как рана на ребрах новь открылась от удара невидимым кулаком, Сарбан тяжело плюхнулся на стул и отрешенно уставился мимо собравшихся мужчин, в окно, где девушки уже не было, зато в кустах моргнули и исчезли чьи-то большие черные глаза. Несколько часов спустя Сарбан списал видение на замешательство, вызванное безумной атмосферой того собрания. Он внутренне осуждал решения Совета старейшин и Городского совета, проклинал легковерных и боялся решения, предложенного Кунратом, но что-то подсказывало ему, что долг врача – попытаться, и это нельзя ни осуждать, ни проклинать. Обвинения в адрес Аламбика смехотворны, говорил себе Сарбан по пути домой, и он без колебаний заявил это вслух во время собрания, но ему напомнили, что высшее благо – помочь заснувшим юницам, и все прочее следует признать инструментом для достижения этого высшего блага. Ему строго велели держать свое недовольство при себе и никому не рассказывать о том, что последует дальше, и Сарбан знал, что, если он не сможет держать рот на замке, последствия будут болезненными не только для него, но, что еще важнее, для Игнаца, Марисы и Степана, для всех, кто жил в потаенных комнатах, скрывался в тени, страдал. Он должен был молчать и надеяться. Молиться он уже не мог.

Когда встреча закончилась, Сарбан отправился домой. Войдя в коридор, услышал голоса. Обошел комнату для учеников и направился к кладовой, открыл дверь. Две служанки забрались на пирамиду из стульев, а третья придерживала их за ножки, чтобы конструкция не рухнула. Девушки скоблили и старательно терли угол потолка, где от сырости вспучилась краска и толстым слоем наросла плесень.

– Она появилась ночью, господин, – сказала та служанка, что оставалась внизу. – С бухты-барахты. Но хорошо, что мы увидели и сразу взялись за уборку, а то плесень могла и на припасы перекинуться, сами понимаете… – прибавила она и взмахом руки указала на хлеба в корзинах и окорока, подвешенные к потолку, подальше от мышей.

Сарбан глубоко вдохнул и нахмурился. Пахло чем-то едким.

– Да, еще и воняет… Простите нас, господин! Мы принесли мяту и лаванду в мешочках, видите? Оставим тут. Вот увидите, до вечера все выветрится.

Священник улыбнулся и кивнул. Вышел из кладовой, вернулся к своим холодам – хорошему и плохому. Лег на кровать, закрыл глаза. Открыв, увидел в углу пятно, будто след от донышка бутылки. Плесень пробралась через стены и обосновалась в его комнате. Сарбан опять закрыл глаза и задремал. Когда проснулся через час, пятно как будто сделалось чуть больше и немного красивее.

Вара Сарбану не снилась. Ему не снились ни Бог, ни Мариса. Зато снилась уснувшая юница, вся белая от холода, повисшая на каменной руке святого Тауша перед храмом. Во сне она говорила с Сарбаном с высоты, но ее губы не шевелились. Он в растерянности крутился посреди пустого церковного двора, искал поддержки, искал смысла. Когда он наконец-то понял, откуда звучат слова, приблизился к юнице и заглянул под ночную рубашку. Увидев, как шевелятся меж бедер срамные губы, стал понимать и сказанное: это были фразы со страниц, вырванных из «Скырбы святого с красной веревкой». Сарбан посмотрел на аптеку Аламбика, но ее не было на положенном месте. Вместо нее появилась строительная площадка, окруженная лесами, из-за которых прохожий не сумел бы разглядеть, что происходит в котловане. Священник оставил повешенную девушку и отправился заглянуть в яму, вырытую на месте бывшей аптеки, однако через щель между досками увидел две глубокие траншеи, а в них – несколько обнаженных стен, поросших коротким волосом. Ветерок с горы трепал волоски по краям.

Проснувшись, он вспомнил про Аламбика. Зажег масляную лампу рядом с кроватью и поискал что-то в настенном книжном шкафу. Провел пальцем по пустому месту, где раньше стояла «Скырба святого с красной веревкой», и нахлынули сожаления. Он знал, что лучше бы предупредить Аламбика обо всем, что на него надвигается, но слишком много жизней было поставлено на кон: словно стадо на тысячи голов в ожидании топора. Он пообещал себе, что Игнац не пострадает, ибо он (она) – правдой или неправдой – обретет святость, а Сарбан станет делателем святых. Игнац без лица, женщина и мужчина одновременно, освободит мужчин и женщин от телесных оков.

Плесень смердела пуще прежнего. Сарбан открыл окно. Ночная прохлада проникла в комнату и встретилась с холодами, которые в ней обитали. Священник наблюдал сверху, как Игнац ходит туда-сюда в своей оранжерее. Обгорелый не спал. Он, похоже, бродил из угла в угол, заставляя огоньки свечей трепетать. Ну-ну, Сарбан. Ну-ну… Потом, когда священник вернулся в постель, нагрянул тяжкий сон без сновидений, которые до самой зари кто-то утаскивал, едва они рождались. Его разбудил Дармар, когда наступило утро.

– Надо помолиться, – сказал певчий в щель под дверью. – Еще одна…

* * *

Лили вышла за ворота, снедаемая беспокойством. Она чувствовала: нечто прилипло к ней, едва минувшая ночь обрела плотность и окружила ее, тяжким слоем легла на кожу; она это ощущала в каждом телесном изгибе, под мышками, внутри бедер, за ушами. Юница несколько раз в страхе оборачивалась, но на улицах Прими ничего не изменилось, жизнь по-прежнему изображала, что течет, как обычно по утрам.

Она обошла школу и направилась к Аламбику. Потянула дверь аптеки, но та не поддалась. Чуть шагнула назад: вроде все по-прежнему, однако он еще не открыл свое заведение. Странно, подумала Лили. В такой час Аламбик уже стоял в дверях и смотрел, как ученики толпятся у школьных ворот, класс за классом. Лили услышала свое имя и увидела ровесниц, которые махали ей рукой. Побежала к ним.

– Вы Аламбика случайно не видели? – спросила она, приблизившись.

– Нет, – прозвучало в ответ.

– Ты еще не слышала? – чуть слышно спросила одна из девушек. – Ильза… Блондинка, маленькая такая…

– Знаешь, где ее нашли? – спросила другая.

– В каком смысле «где»? – растерялась Лили.

– В таком, что не дома… Слушай: ее обнаружили прямо тут.

Девушка указала на статую Тауша. Тауш избегал их взглядов.

– Она висела на его пальце, прямо в ночнушке.

– И спала?

– Да.

– А мне мама сказала, что это неправда, это просто слухи, – возразила еще одна девочка. – Ее обнаружили спящей в своей постели.

– Нет, ее нашли тут, – заявила другая. – Аламбик нашел.

– И поэтому его нет в аптеке? – спросила Лили.

– Ага.

– Девочки, быстрее! – крикнул кто-то, а потом звонок вынудил их броситься бегом по ступенькам.

Госпожа Лейбер уже была в классе; она дождалась, пока все рассядутся, а потом проговорила хриплым голосом:

– Прежде чем мы начнем контрольную, которая необходима и уже давно была запланирована, я… хочу сказать, что многие родители просят нас, чтобы мы разрешили вам остаться дома. Очевидно, мы никому этого не запретим, мы все потрясены происходящим. Уроки будут…

Но голос пропал, стерся из мира, ученики ее слушали и как будто не слышали. Они совершенно отчетливо – воздух между ними и церковью был чист – видели Тауша в тени, который отворачивался от всех и указывал на них пальцем, тем самым пальцем, на который теперь десятки смотрящих из окон школы цепляли хрупкую юную блондинку в ночной рубашке.