Текст книги "Берсеркер: Маска Марса. Брат берсеркер. Планета смерти"

– Я? – Шут поглядел в полумрак, но не увидел говорящего. – Да, я тебя понимаю. Но кто ты такой?

– Я тот, кто в данном языке именуется берсеркером.

Шут уделял галактическим делам постыдно мало внимания, но это слово напугало даже его.

– Это означает, что ты автоматический боевой корабль? – пролепетал он.

Последовала пауза.

– Я не уверен, – пробубнил скрипучий голос почти тем же тоном, что президент, будто тот спрятался среди стропил. – Возможно, война имеет отношение к моей цели, но моя цель все еще не до конца ясна мне, ибо я остался незаконченным. Некоторое время я выжидал там, где был построен, уверенный, что не завершена какая-то финальная операция. Наконец я пришел в движение, чтобы узнать больше о своей цели. Приближаясь к этому светилу, я обнаружил передающее устройство, которое демонтировал. Но о своей цели не узнал.

Шут сидел на мягком, удобном полу. Чем больше он вспоминал о берсеркерах, тем сильнее трепетал.

– Понимаю. Во всяком случае, кажется, начинаю понимать. Так что же ты все-таки знаешь о своей цели?

– Моя цель – уничтожать все живое при его обнаружении.

Шут сжался в комочек. Потом едва слышно спросил:

– А что тебе не ясно?

На этот вопрос берсеркер ответил двумя своими:

– Что такое жизнь? И как ее уничтожают?

В течение полуминуты раздавался звук, который компьютеры берсеркера распознать не смогли. Он исходил от протоплазменной вычислительной единицы, но если это была речь, то на языке, неизвестном берсеркеру.

– Что за звук ты издаешь? – осведомилась машина.

Шут запыхтел, стараясь отдышаться.

– Это смех. Ох, смех! Итак. Ты не закончен. – Он содрогнулся, вновь осознав весь ужас своего положения: это отрезвило его. Но тут же последовал новый приступ смеха; уж слишком нелепой выглядела ситуация. – Что такое жизнь? – наконец проговорил он. – Я скажу тебе. Жизнь – это великая угрюмая серость, и она посылает страх, боль и одиночество всем, кого окутывает. Ты хочешь знать, как ее уничтожить? Что ж, вряд ли тебе это по силам. Но я открою тебе лучший способ для сражения с жизнью – это смех. Пока мы сможем сражаться с нею при помощи смеха, она нас не одолеет.

– Должен ли я смеяться, дабы помешать этой огромной-угрюмой-серости поглотить меня? – поинтересовался корабль.

Шут задумался.

– Нет, ты машина. Ты не… – Он прикусил язык. – Протоплазменный. Страх, боль и одиночество никогда не побеспокоят тебя.

– Меня ничто не беспокоит. Где мне найти жизнь и как произвести смех, чтобы бороться с ней?

Шут внезапно ощутил вес кубика, болтавшегося у него на шее.

– Дай мне пораскинуть умом.

Минуты через три он встал:

– Если у тебя имеется визуализатор вроде тех, которыми пользуются люди, я сумею показать тебе, как создается смех. Пожалуй, даже смогу направить тебя в то место, где есть жизнь. Кстати, не можешь ли ты срезать эту нить с моей шеи? Разумеется, не причинив мне вреда!

Пару недель спустя вековая дрема, царившая в главном штабе планеты А, внезапно рассеялась. Стационарные роботы верещали, жужжали и вспыхивали, а мобильные метались туда-сюда. Минут через пять они сумели разбудить надзиравших над ними людей, и те поспешили в штаб, затягивая портупеи и заикаясь.

– Это учебная тревога, правда ведь? – высказал вслух надежду дежурный офицер. – Кто-то проводит проверку? Кто-то?

Он и сам скрежетал, будто берсеркер. Опустившись на четвереньки, он снял панель с основания самого большого робота и заглянул внутрь в расчете обнаружить причину неполадки. К несчастью, он не имел ни малейшего понятия о робототехнике; вспомнив об этом, он поставил панель на место и вскочил на ноги. О планетарной обороне он тоже ничего не знал, и стоило вспомнить об этом, как он с воплем понесся прочь, взывая о помощи.

Итак, планета не оказала сопротивления – ни действенного, ни какого-либо еще. Но атаки тоже не последовало.

Не встретив сопротивления, сорокамильная сфера зависла прямо над Столицей – достаточно низко, чтобы ее тень заставила множество озадаченных птиц улечься спать прямо в полдень. Люди и птицы в этот день потеряли массу продуктивных рабочих часов; но эта потеря почему-то повлияла на них куда меньше, чем предполагало большинство людей. Прошли те дни, когда представителям человеческой расы на планете А позволяло выжить только величайшее внимание к своим обязанностям, хотя большинство их этого еще не осознали.

– Велите президенту поторопиться, – потребовал шут с видеоэкрана, установленного в штабе. Все стряхнули с себя сонное оцепенение. – Скажите, что я должен срочно переговорить с ним.

Тяжело дыша, подошел президент:

– Я здесь. Я узнаю вас и помню суд над вами.

– Как ни странно, я тоже.

– Вы что, склонились к предательству? Будьте уверены: если вы привели к нам берсеркера, то не сможете рассчитывать на снисхождение правительства.

Шут на экране, запрокинув голову и открыв рот, издал запретный отрывистый звук.

– Ох, умоляю, могущественный президент! Даже мне известно, что ваше министерство обороны – а-н-е-к-д-о-т, прошу простить за непристойное слово. Это сточная канава для изгоев и неумех. Так что я пришел предложить милосердие, а не просить о нем. Кроме того, я решил официально принять имя «Шут». Будьте любезны в дальнейшем обращаться ко мне именно так.

– Нам нечего вам сказать! – рявкнул министр обороны, вошедший как раз вовремя, чтобы услышать оскорбления в адрес своего министерства; его лицо побагровело, став цвета красного гранита.

– Я не возражаю против разговора с вами! – поспешно возразил президент. Не сумев произвести впечатление на Шута через экран, он почти физически ощутил вес берсеркера над своей головой.

– Тогда давайте потолкуем, – произнес экранный Шут. – Но не тет-а-тет. Вот чего я хочу.

Я хочу, сказал Шут, чтобы двусторонние переговоры с Комитетом передавались в прямом эфире по всепланетной трехмерке. Он объявил, что явится на переговоры «с достойным эскортом», и заверил, что берсеркер находится под его полным контролем, хотя и не объяснил, как добился этого. Корабль, сказал он, не начнет стрельбу.

А министр обороны вообще не был способен ничего начать. Но он и его адъютанты поспешно строили секретные планы.

Как почти всякий другой гражданин, кандидат в президенты от либеральной партии в тот роковой вечер уселся перед трехмеркой, чтобы посмотреть встречу. В душе у него затеплилась надежда, ибо любая неожиданность – шанс для политических неудачников.

Мало кто счел явление берсеркера добрым знаком, но массовой паники все-таки не возникло. Берсеркеры и война все еще оставались для жителей планеты А, давным-давно отрезанных от мира, чем-то нереальным.

– Мы готовы? – нервно осведомился Шут, озирая делегацию механических устройств, готовую вместе с ним погрузиться на катер, чтобы спуститься в Столицу.

– Я все сделал так, как ты приказал, – проскрипел голос берсеркера из тени над головой Шута.

– Помни, – предупредил тот, – протоплазменные единицы внизу находятся под сильным влиянием жизни. Не обращай внимания на то, что они говорят. Будь осторожен, чтобы не повредить им, но в остальном можешь импровизировать, не отклоняясь от моего генерального плана.

– Все это было в твоих предыдущих приказах и занесено в мою память, – терпеливо отозвалась машина.

– Тогда пошли. – Шут расправил плечи. – Принесите мою мантию!

Большой, ярко освещенный Зал собраний столицы отличался жесткой красотой: везде – прямые углы. В центре зала поместили длинный полированный стол с шеренгами стульев по обе стороны.

Ровно в назначенное время миллионы зрителей увидели, как входные двери распахиваются с математической точностью. В них вошли люди-герольды, около дюжины, в шапках из медвежьих шкур, из-за чего их лица смахивали на лики роботов. Все остановились синхронно, как один. Прозвучало ясное пение фанфар.

Под натужно звучащую запись «Помпы и обстоятельств» в зал прошествовал президент – в пышном мундире, приличествовавшем его рангу.

Он двигался медленно, как человек, идущий на эшафот, но эта неторопливость проистекала из чувства собственного достоинства, а не из страха. Члены Комитета большинством голосов отвергли протесты пунцового МинОба, убедив себя в том, что военная угроза незначительна. Настоящие берсеркеры не просят о переговорах, а сразу начинают бойню. Комитет так и не смог заставить себя относиться к Шуту серьезно, но и смеяться над ним тоже не осмеливался. Его члены намеревались угождать Шуту во всем до тех пор, пока снова не овладеют ситуацией.

Следом за президентом в зал двумя колоннами промаршировали министры с гранитными лицами. Пришлось играть «Помпу и обстоятельства» минут пять, прежде чем все они разместились согласно протоколу.

Зрители увидели, как с берсеркера спускается бот и выкатившиеся из него экипажи направляются к Залу собраний. Все заключили, что Шут готов к встрече, и камеры исправно повернулись ко входу, предназначенному для него.

В назначенную минуту двери с математической точностью распахнулись, и в них вошла дюжина роботов ростом с человека – герольды, ибо на них были шапки из медвежьих шкур, и каждый нес сверкавшую медью трубу.

Все они шагали в ногу, кроме тромбониста в шапочке из куньего меха, сбившегося на полшага.

Сигнал фанфар механического караула почти полностью совпадал с человеческим, но только почти. В конце тромбонист оплошал – когда все дружно стихли, он еще тянул жалобную, выдыхающуюся ноту.

Механические герольды берсеркера медленно переглянулись, как бы в ужасе, затем одна за другой их головы поворотились, устремив взгляды всех объективов на тромбониста.

Робот – хотя зрителям казалось, что это человек, – растерянно озирался. Потом постучал по своему тромбону, словно хотел исправить какой-то дефект. Помедлил.

Наблюдая за ним, президент ощутил, как в его душе шевельнулся зарождавшийся ужас. В числе улик был фильм о землянине древних времен, лысеющем комическом скрипаче, умевшем точно так же выдерживать паузу – только паузу. И вызывать у своей зрительской аудитории грандиозные взрывы…

Герольды трубили еще дважды. Еще дважды издыхала фальшивая нота. Когда не удалась и третья попытка, одиннадцать «правильных» роботов переглянулись и кивнули в знак согласия.

Затем с проворством, свойственным роботам, извлекли спрятанное оружие и изрешетили нарушителя.

На всей планете плотина напряжения дала трещину, сквозь нее начали пробиваться ручейки и роднички смеха. А когда двое собратьев торжественно потащили тромбониста прочь, возложив исковерканную трубу на железную грудь, будто лилию, плотина начала рушиться.

Но в Зале собраний не смеялся никто. Министр обороны сделал невинный с виду жест, давая отбой изощренному плану: отбой, отбой. Не стоило пытаться захватить Шута, потому что роботы-герольды берсеркера, или кем они там были, скорее всего, действовали очень эффективно.

Как только превратившегося в дуршлаг герольда утащили прочь, вошел Шут. Раздались звуки «Помпы и обстоятельств», хотя и с опозданием. Горделиво выпрямившись, Шут королевской поступью подошел к своему месту в центре стола, напротив президента. Как и президент, Шут был облачен в элегантную мантию, застегнутую спереди и ниспадавшую до щиколоток. Роботы, вошедшие следом под видом советников, имели не менее пышный вид.

И каждый лицом и фигурой напоминал одного из министров Комитета – металлическая пародия на человека.

Когда же объемный робот, изображавший министра образования, поглядел на камеру трехмерки сквозь лорнет, миллионы зрителей разразились – неслыханное дело! – смехом. Даже те, кто мог разгневаться при воспоминании об этом, смеялись, не в силах сдержать радости оттого, что кажущаяся опасность обернулась фарсом. А уж улыбнулись вообще все, кроме самых мрачных.

Шут-король элегантным жестом сбросил мантию. Под ней оказался нелепый купальный костюм. В ответ на холодно-официальное приветствие президента – его могла вывести из себя только угроза прямого нападения – Шут задумчиво надул губы, потом раздвинул их и выдул из резиноподобного вещества большущий розовый пузырь.

Президент продолжал непреднамеренно играть роль заторможенного простака, и в этот фарс умело включились все члены Комитета, за исключением одного. Только министр обороны повернулся к собравшимся спиной и двинулся к выходу, печатая шаг.

И наткнулся на двух стальных герольдов, замерших перед дверью и наглухо перекрывших подступы к ней. Уничтожая их взором, МинОб пролаял приказ отойти. Металлические часовые отдали ему шутовской салют, но с места не сдвинулись.

Расхрабрившийся от ярости МинОб тщетно попытался протиснуться мимо роботов-герольдов. Уклонившись от следующего салюта, он услышал за спиной громогласную чеканную поступь и оглянулся. К нему через зал маршировал его двойник – выше министра на добрый фут, с двойным слоем звенящих медалей на бочкообразной груди.

Не успел МинОб остановиться и подумать о последствиях, как его рука уже метнулась к пистолету. Но его металлическое подобие оказалось куда проворнее, выхватив абсурдную пушку со стволом, куда без труда вошел бы кулак, и тотчас же выстрелив.

– Ах!

МинОб отшатнулся, его глаза застлала алая пелена… а потом он поймал себя на том, что стирает с лица массу, подозрительно напоминающую на вкус томатный сок. Пушка пальнула то ли целым овощем, то ли его убедительной, сочной имитацией.

МинКом вскочил на ноги и начал разглагольствовать о том, что процедура становится чересчур фривольной. Его двойник тоже подскочил, невнятно затараторив стремительным фальцетом.

Псевдоминистра философии, вставшего будто бы для выступления, озорной герольд уколол длиннющей булавкой, и тот взмыл в воздух, как проколотый шарик, сдуваясь в полете. Человеческий Комитет впал в панику, и началось вавилонское столпотворение. Под руководством стального МинДиета настоящий министр – архизлодей, ярый фанатик избавления от избыточной массы – помимо воли начал принимать участие в демонстрации пищевой дисциплины. Схватив министра, машины начали кормить его с ложечки угрюмой серой пищей, утирать салфеткой и впрыскивать ему в рот напиток – а затем, будто случайно, принялись сбиваться с такта, все чаще попадая мимо рта.

Только президент неколебимо стоял, храня достоинство. На всякий случай он сунул одну руку в карман брюк, потому что ощутил озорное прикосновение роботов и не без оснований заподозрил, что его подтяжки перерезаны.

Когда же ему по носу въехали помидором, а задыхающийся МинДиет, из ушей которого текли сбалансированные питательные вещества, принялся извиваться в хватке безжалостных кормильцев, президент зажмурился.

Как ни крути, Шут был всего-навсего самоучкой и любителем, ни разу не работавшим перед настоящей публикой. Он был не в состоянии угадать кульминационную точку представления. Поэтому, исчерпав все свои шутки, он просто-напросто призвал своих вассалов, сделал трехмеркам ручкой на прощание и вышел.

У выхода из Зала его весьма воодушевили овации и смех людей, быстро собиравшихся на улицах, и Шут заставил свои машины развлекать их импровизированной погоней и бегством к катеру, оставленному на окраине столицы.

Он уже собирался сесть в катер, чтобы вернуться на берсеркер и ждать развития событий, когда от толпы отделилась небольшая группа людей, взывавших к нему.

– Мистер Шут!

Теперь актер мог расслабиться и немного посмеяться.

– Мне нравится звучание этого имени! Чем могу служить, господа?

Они с улыбкой поспешили к нему.

– Если вы без риска избавитесь от этого берсеркера или как его там, – заявил их предводитель, – то можете вступить в либеральную партию. В качестве вице-президента!

Шуту пришлось слушать их еще пару минут, прежде чем он понял, что они говорят совершенно серьезно.

– Но я всего лишь хотел посмеяться над ними, – запротестовал он, – заставить их чуток встряхнуться.

– Вы катализатор, мистер Шут. Вы образовали ядро обороны. Вы встряхнули и заставили задуматься всю планету.

В конце концов Шут принял предложение либералов. Они все еще сидели перед катером, беседуя и строя планы, когда на них вдруг пролился свет полной луны планеты А.

Поглядев вверх, они увидели, как громадный берсеркер уменьшается в небесах, устремляясь к звездам в жутком молчании. По случаю его отбытия в верхних слоях атмосферы стали развеваться облачные вымпелы северного сияния.

– Не знаю, – снова и снова повторял Шут в ответ на десятки взбудораженных вопросов. – Не знаю.

Он поглядел в небо, озадаченный, как и все остальные. В его душе снова зашевелился червячок страха. Роботы, изображавшие членов Комитета и герольдов, начали падать один за другим, будто умирающие люди.

Внезапно небеса озарила разрастающаяся вспышка; словно молния, она не нарушила безмолвия звезд. Десять минут спустя поступили первые новости: берсеркер уничтожен.

Затем президент выступил по трехмерке, чуть было не выказав эмоции. Он объявил, что под личным героическим руководством министра обороны несколько доблестных боевых кораблей планеты А встретили и одержали победу над врагом, полностью уничтожив его. Ни один человек не пострадал, хотя флагманский корабль МинОба сильно поврежден.

Услышав об уничтожении своего могущественного механического союзника, Шут ощутил что-то сродни скорби. Но радость быстро прогнала горе. В конце концов, никто не пострадал. Испытав безмерное облегчение, Шут на минутку отвернулся от трехмерки.

И пропустил кульминационный момент речи – президент все-таки забылся и вынул обе руки из карманов.

Министр обороны, а ныне новый кандидат на пост президента от консервативной партии, взбудораженный, пришедший в угрюмое воодушевление после вчерашнего подвига, был озадачен поведением некоторых людей, считавших, что он только испортил шутку, а не спас планету – словно испортить шутку не есть благо само по себе! Но его заявление о том, что берсеркер представлял собой настоящую угрозу, заставило большинство людей снова отдать свои симпатии консерваторам.

В этот насыщенный день МинОб позволил себе урвать минутку для визита в штаб-квартиру либеральной партии, чтобы немного похвастаться. Он милостиво предоставил лидерам оппозиции текст, уже ставший его стандартной речью.

– Когда он ответил на мой вызов и ринулся в бой, мы двинулись вперед, воспользовавшись традиционной тактикой окружения, – так колибри берут в кольцо стервятника. Неужели вы всерьез думаете, что он шутил? Позвольте заверить вас, что берсеркер содрал защитные поля моего корабля, будто шелуху. А затем запустил в меня этой ужасной штуковиной, громадным диском. Может быть, мои артиллеристы были в плохой форме, но, так или иначе, они не сумели остановить эту штуковину, и она врезалась в нас. Признаюсь честно, я подумал, что мне крышка. Мой корабль все еще болтается на орбите для обеззараживания, я боюсь получить сообщение, что металл плавится или что-нибудь в этом роде… Словом, мы ринулись вперед и ударили по разбойнику изо всех орудий. Больше мне нечего сказать о своем экипаже. Но вот чего я не понимаю: как только наши ракеты угодили в цель, берсеркер обратился в дым, словно не имел никакой защиты. Да?

– Вам звонят, министр, – доложил адъютант, который стоял с радиофоном, ожидая возможности вклиниться в разговор.

– Спасибо. – МинОб стал слушать, улыбка сползла с его лица. Он окаменел. – Что показал анализ оружия? Синтетические протеины и вода? – Вскочив на ноги, он устремил вверх испепеляющий взгляд, словно хотел пронзить им потолок и увидеть корабль на орбите. – Что вы хотите сказать? Что значит «всего-навсего гигантский торт»?!

Шут своими стараниями рассмешил других, но ни за что не смог бы исторгнуть смех из себя.

Я же касался разумов тех, кто изо всех сил старался веселиться. Мужчин и женщин, тративших время, богатства и дарования на создание костюмов, музыки и улыбающихся масок, чтобы скрыться от ужасов мира… но не обретавших смеха.

И спасения.

Маска красного смещения

Когда Фелипе Ногара не был ничем занят и оказывался в одиночестве, он всем сердцем отдавался созерцанию того, что привело его сюда, за край Галактики. Покинув роскошные апартаменты, он вошел в личный смотровой купол. Там, в окружении невидимого стекла, он словно стоял на корпусе своего флагманского корабля «Нирвана».

Под кораблем, «ниже» снабженной искусственной гравитацией «Нирваны», находился светлый наклонный диск Галактики, в одной из ветвей которого помещались все звездные системы, исследованные человечеством до сей поры. Но куда бы ни глядел Ногара, везде виднелись яркие пятнышки и точки – другие галактики, мчавшиеся к оптическому горизонту Вселенной со скоростью несколько десятков тысяч миль в секунду.

Однако Ногара прибыл сюда отнюдь не для того, чтобы любоваться галактиками; он хотел поглядеть на нечто новое, на феномен, еще ни разу не виденный человеком с такого близкого расстояния.

Феномен был виден благодаря очевидной деформации света находившихся позади него галактик, а также облакам и потокам пыли, низвергавшимся в него. Звезда, ставшая центром феномена, оставалась недоступной для человеческого зрения из-за своей гравитации. Ее масса, в миллиард раз больше, чем у Солнца, так искривила пространство-время вокруг себя, что ни один фотон света не мог вырваться из нее на волнах видимой части спектра.

Пыльные обломки глубокого космоса кувыркались и бурлили, падая в объятия гипермассы. Низвергавшаяся пыль накапливала статические заряды, пока молнии не обращали ее в сияющие грозовые тучи; вспышки колоссальных молний смещались в сторону красного конца спектра, исчезая из вида у дна гравитационного колодца. Наверное, даже нейтрино были не в силах покинуть эту звезду. И ни один корабль не осмеливался подойти к ней так близко, как «Нирвана».

Ногара прибыл сюда, чтобы выяснить, не грозит ли недавно открытый феномен населенным планетам; обычные светила, оказавшись на пути гипермассы, были бы затянуты в воронку, будто щепки. Но, судя по всему, до эвакуации планет оставалось еще около тысячелетия; до того гипермасса могла пресытиться пылью, и тогда ее ядро взорвалось бы, после чего изрядная часть его вещества вернулась бы во Вселенную в доступном глазу и менее опасном обличье.

Так или иначе, через тысячу лет эту проблему пришлось бы решать другим. Но пока это выглядело личной проблемой Ногары – ибо говорили, что он правит Галактикой, если такое можно было сказать хоть о ком-нибудь.

Послышался сигнал интеркома, призвавший его обратно в роскошные апартаменты, и Ногара быстро прошел к столу, радуясь поводу вырваться из-под чар галактик.

– Что? – спросил он, коснувшись пластины пальцем.

– Государь, прибыл курьер. Из системы Фламланда. На нем доставили…

– Говорите прямо. Доставили тело моего брата?

– Да, государь. Катер с гробом уже приближается к «Нирване».

– Я встречусь с капитаном курьера один на один в Большом зале. Не хочу никаких церемоний. Пусть роботы в воздушном шлюзе проверят эскорт и наружную поверхность гроба на предмет инфекций.

– Слушаю, государь.

Ногара упомянул о болезни лишь для отвода глаз. Иоганна уложила в гроб не фламландская чума, хотя официальная версия гласила именно так. Доктора якобы прибегли к гибернации героя Каменной Россыпи, чтобы предотвратить его неизбежную смерть.

Официальная ложь потребовалась потому, что даже верховный повелитель Ногара не мог вот так запросто убрать с дороги единственного человека, чье вмешательство переломило ход событий в Каменной Россыпи. После этой битвы сложилось впечатление, что жизнь в Галактике уцелеет, хотя бои с берсеркерами все еще не утратили прежнего накала.

Большой зал предназначался для пиров и развлечений: Ногара ежедневно приглашал к себе сорок-пятьдесят человек, находившихся вместе с ним на борту «Нирваны» в качестве советников, членов экипажа или лиц, забавлявших его. Но теперь, войдя в зал, он не увидел никого, кроме единственного человека, стоявшего на часах у гроба.

Тело Иоганна Карлсена и остатки его жизни покоились под запечатанной стеклянной крышкой тяжелого саркофага с собственной системой охлаждения и оживления, управляемой волоконно-оптическим ключом, сделать дубликат которого было невозможно даже теоретически. Этот ключ Ногара потребовал знаком у капитана курьера.

Ключ висел у капитана на шее – понадобилось время, чтобы стянуть золотую цепочку через голову и вручить ее Ногаре. Еще какое-то время понадобилось, чтобы вспомнить о поклоне; он был звездоплавателем, а не придворным. Ногара не обратил внимания на нехватку куртуазности; его губернаторы и адмиралы настаивали на строгом соблюдении всех церемоний, ему же не было ни малейшего дела до жестов и поз подчиненных – только бы они с умом выполняли его повеления.

Лишь теперь, держа ключ в руке, Ногара поглядел на замороженного сводного брата. Участвовавшие в заговоре врачи сбрили бородку и волосы Иоганна. Его губы стали бледными, как мрамор, а невидящие открытые глаза обратились в лед. И все-таки лицо над складками промороженного савана, несомненно, принадлежало Иоганну. Холод был не властен над ним.

– Оставьте меня на время, – бросил Ногара. Потом повернулся к оконечности Большого зала и стал ждать, глядя сквозь широкие иллюминаторы туда, где гипермасса размывала пространство, будто скверная линза.

Услышав, как за капитаном курьера закрывается дверь, Ногара обернулся – и обнаружил, что перед ним выросла невысокая фигура: Оливер Микаль, которого он выбрал преемником Иоганна на посту губернатора Фламланда. Должно быть, Микаль вошел, когда звездоплаватель выходил, и Ногара подумал, что это событие можно счесть в каком-то смысле символическим. Уверенно положив ладони на гроб, Микаль приподнял седеющую бровь, напустив на себя привычный вид: утомление вместе с удивлением. Его одутловатое лицо искривилось в сверхлюбезной улыбке.

– Как там Браунинг? – вслух гадал Микаль, глядя на Карлсена сверху вниз. – Трудом монаршим занят он весь день…[2]2
  Цитата из поэмы Р. Браунинга «Мужчина и женщина».


[Закрыть] и вот награда за добродетель.

– Оставь меня, – отрезал Ногара. Микаль участвовал в заговоре, в который не был посвящен почти никто, кроме фламландских врачей.