Текст книги "Берсеркер: Маска Марса. Брат берсеркер. Планета смерти"

Что сделали мы с Т

Сперва я осознаю, где нахожусь. В большом коническом помещении, внутри какого-то громадного транспортного средства, мчащегося через космос. Вселенная знакома мне, хотя я только-только появился в ней.

– Он пришел в себя!

Черноволосая девушка с испугом смотрит на меня. Передо мной, медленно обретая четкость в поле моего зрения, появляются люди в отрепьях, с полдюжины, из них трое – давно небритые мужчины.

В поле моего зрения? Моя левая рука поднимается, чтобы ощупать лицо, и натыкается на повязку, закрывающую левый глаз.

– Не трогайте! – говорит самый высокий мужчина. Наверное, раньше он был весьма представительным. Он говорит резким тоном, но держится с некоторым подобострастием, будто я – важная особа. А я всего лишь… кто же?

– Что стряслось? – спрашиваю я. Мне с трудом даются даже самые простые слова. Правая рука болтается вдоль бока, словно плеть, но, подгоняемая мыслями, шевелится, с ее помощью я слегка поднимаюсь и сажусь, отчего голову стискивает резкая боль, приходит дурнота.

Две женщины пятятся прочь от меня. Дюжий молодой человек покровительственно обнимает их за плечи. Эти люди знакомы мне, но я никак не могу нашарить в памяти их имена.

– Лучше не напрягайтесь, – говорит высокий. Его руки – руки врача – ощупывают мою голову, проверяют пульс и снова укладывают меня на стол с мягкой обивкой.

Теперь я вижу, что по бокам от меня стоят роботы, и предполагаю, что доктор в любую секунду может велеть им отвезти меня в больничную палату. Впрочем, нет, ничего подобного. Это не больница. Когда я смогу припомнить правду, она окажется ужасной.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает третий мужчина, старец, склоняясь надо мной.

– Нормально. По-моему. – Речь моя складывается из жалких обрывков. – Что стряслось?

– Был бой, – поясняет доктор. – Вы были ранены, но я спас вам жизнь.

– Ладно. Хорошо.

Боль и головокружение потихоньку отступают.

– Как и следовало ожидать, вы испытываете затруднения при разговоре, – удовлетворенным тоном отмечает доктор. – Вот, попробуйте-ка прочесть это.

Он поднимает карточку, покрытую ровными рядами значков – видимо, букв или цифр. Я хорошо вижу каждый символ, но они не значат для меня ничего, ровным счетом ничего.

– Нет, – в конце концов говорю я, закрывая глаз и откидывая голову на ложе. Я отчетливо чувствую, что все здесь настроены ко мне враждебно. Почему? – Что стряслось? – не унимаюсь я.

– Мы все – пленники, находимся внутри машины, – слышу я голос пожилого. – Хоть это вы помните?

– Да, – киваю я. Воспоминания брезжат в памяти, но совсем смутно. – Меня зовут?

Старик издает сухой смешок, будто испытав облегчение.

– Почему бы не Тад – от Тадеуш?

– Тад? – переспрашивает доктор. Я снова открываю глаз. Уверенность и решительность доктора растут: я что-то сделал или, наоборот, не стал чего-то делать. – Вас зовут Тад.

– Мы пленники? – спрашиваю я у него. – Пленники машины?

– Берсеркера, – вздыхает он. – Это вам что-нибудь говорит?

В дальнем уголке рассудка это слово что-то означает для меня, но его значение непереносимо. Приходит спасение – я засыпаю.

Вновь пробудившись, я чувствую, что силы возвращаются. Стол пропал, я лежу на мягком полу этой комнаты или камеры, белого места заключения конической формы. Оба робота стоят сбоку от меня, не знаю почему.

– Эцог! – вскрикиваю я вслух под напором нахлынувших воспоминаний. Я находился на планете Эцог, когда на нее напали берсеркеры. Механические агрессоры вынесли нас семерых, в числе прочих, из глубокого убежища. Воспоминания остаются смутными и путаными, но при этом непередаваемо ужасными.

– Он проснулся! – снова говорит кто-то. И снова женщины шарахаются от меня. Старик поднимает трясущуюся голову, чтобы поглядеть на меня оттуда, где совещался с доктором. Молодой здоровяк вскакивает на ноги, лицом ко мне, сжимая кулаки, будто я представляю для него угрозу.

– Как вы себя чувствуете, Тад? – окликает доктор. Потом, поглядев на меня, сам же и отвечает: – Он в порядке. Девушки, помогите ему поесть, кто-нибудь. Или вы, Холстед.

– Помочь ему?! Боже!

Черноволосая девушка прижимается спиной к стене, стараясь оказаться как можно дальше от меня. Две другие женщины склонились над раковиной, стирая в ней чье-то одеяние. Бросив на меня беглый взгляд, они снова поворачиваются к раковине.

Голова моя забинтована не просто так. Должно быть, я выгляжу просто жутко, лицо мое чудовищно изувечено, раз все три женщины не испытывают ко мне ни малейшей жалости.

– Кто-нибудь, покормите его, – теряет терпение доктор. – Все равно придется это сделать.

– От меня он помощи не дождется, – заявляет здоровяк. – Есть же предел всему!

Черноволосая девушка начинает пробираться ко мне с другого конца помещения. Взгляды остальных устремлены на нее.

– Ты собираешься? – удивляется крепыш, тряхнув головой.

Она движется медленно, будто ей больно ступать. Несомненно, она тоже пострадала во время боя: ее лицо покрыто застарелыми, рассасывающимися синяками. Опустившись на колени рядом со мной, она направляет мою левую руку, помогая мне есть, и дает воды. Правая половина моего тела не парализована, но почему-то не слушается меня.

Когда доктор снова подходит, я интересуюсь:

– А мой глаз? Он будет видеть?

Доктор поспешно отталкивает мои пальцы от повязки.

– Пока что вам придется обходиться левым глазом. Вы подверглись операции на головном мозге. Позвольте предупредить: если вы сейчас снимете повязку, последствия могут оказаться крайне пагубными.

По-моему, он говорит о повязке на глазу как-то уклончиво. Почему?

– Ты больше ничего не вспомнил? – спрашивает у меня черноволосая.

– Вспомнил. Перед падением Эцога говорили… Иоганн Карлсен возглавил флот. Оборонять Солнце.

Все смотрят на меня и ждут продолжения. Но они же должны лучше знать, что произошло.

– Карлсен выиграл сражение? – с мольбой спрашиваю я. Потом сознаю, что мы все еще в плену. И плачу.

– Новых пленных сюда не доставляли, – сообщает доктор, внимательно наблюдая за мной. – Думаю, Карлсен побил берсеркеров. По-моему, этот самый берсеркер сейчас удирает от человеческого флота. Что вы чувствуете в связи с этим?

– Что? – Неужто вместе с грамотностью я лишился способности понимать слова? – Радость.

Все чуточку расслабляются.

– Когда нас швыряло туда-сюда во время сражения, вы раскроили себе череп, – сообщает старик. – Вам еще повезло, что тут присутствует знаменитый хирург. – Он кивает в сторону доктора. – Машина хочет оставить нас всех в живых, чтобы изучать. Она дала доктору все необходимое для операции, и, если бы он позволил вам умереть или стать паралитиком, ему пришлось бы несладко. Да, сэр, машина ясно дала это понять.

– А зеркало? – осведомляюсь я, указывая на свое лицо. – Должен видеть. Насколько скверно.

– У нас нет зеркала, – говорит одна из женщин возле раковины таким тоном, будто это моя вина.

– Ваше лицо? Оно вовсе не обезображено, – возражает доктор. Его слова звучат убедительно – то есть звучали бы убедительно, не будь я полностью убежден в собственном уродстве.

Я жалею о том, что эти добрые люди должны мириться с присутствием такого монстра, ведь у них и без того хватает горестей.

– Простите, – бормочу я, отворачиваясь от них и пытаясь спрятать лицо.

– Так ты и в самом деле не знаешь, – вдруг подает голос черноволосая, долго наблюдавшая за мной и хранившая при этом молчание. – Он не знает! – Голос ее пресекается от избытка чувств. – О… Тад. Твое лицо в полном порядке.

И в самом деле, на ощупь кожа вполне гладкая и нормальная. Черноволосая девушка с жалостью смотрит на меня. Под ее платьем виднеются идущие через плечо полузажившие ссадины, смахивающие на след от кнута.

– Кто-то поранил тебя, – с испугом говорю я. Одна из женщин у раковины издает нервный смешок. Здоровяк ворчит. Я поднимаю левую ладонь, чтобы заслонить свое ужасное лицо. Правая тоже поднимается, проводя по пальцам, лежащим на краю повязки.

Внезапно здоровяк изрыгает проклятие и указывает на открывшуюся в стене дверь.

– Машина хочет посоветоваться с тобой о чем-то, – резко бросает он мне. Он держится как человек, желающий рассердиться, только не осмеливающийся. Кто я такой, что я такое, если эти люди настолько ненавидят меня?

Я встаю на ноги. Я достаточно окреп, чтобы идти. Я помню, что я – тот, кто ходит беседовать с машиной один на один.

В коридоре она являет свое видимое лицо: два сканера и громкоговоритель. Я знаю, что окружен механизмами берсеркера – целые кубические мили, – несущими меня сквозь космос, и вспоминаю, как стоял на этом самом месте перед сражением и беседовал с ним. Но я понятия не имею, что говорил тогда. И, по правде говоря, вообще не в состоянии припомнить ни одного разговора из прошлого.

– Предложенный тобой план провалился, Карлсен все еще функционирует, – скрежещет голос машины, шипя и хрипя, будто опереточный злодей.

Что же я мог предложить этой жуткой машине?

– Я помню очень мало, – признаюсь я. – Мой мозг был поврежден.

– Если ты лжешь о том, что помнишь, то должен понять, что я не введен в заблуждение. Наказав тебя за провал твоего плана, я не приближу достижение своей цели. Я знаю, что ты не подчиняешься законам человеческого сообщества, что ты даже отказался использовать полное человеческое имя. Зная тебя, я верю, что ты поможешь мне в борьбе против разумных живых существ. Ты остаешься начальником над остальными заключенными. Позаботься о том, чтобы твои поврежденные ткани восстановили как можно лучше. Скоро мы нападем на жизнь новым способом.

Наступает пауза, но мне нечего сказать. Шипящий громкоговоритель со скрежетом смолкает, глаза-сканеры угасают. Не наблюдает ли он за мной по-прежнему, уже тайком? Но он сказал, что доверяет мне, этот кошмарный враг сказал, что верит в мою порочность, сделавшую меня его союзником.

Теперь я помню достаточно много и знаю: берсеркер говорит обо мне правду. Мое отчаяние так велико, что я полностью уверен в поражении Карлсена. Надежды нет нигде, потому что во мне угнездился ужас. Я предал все живое. До каких же низостей докатился я в своей бездонной порочности?

Я отворачиваюсь от безжизненных сканеров и уголком глаза улавливаю какое-то движение – его совершает мое отражение в полированном металле. Я оборачиваюсь к сверкающей плоской переборке и разглядываю себя.

Макушка и левый глаз забинтованы. Это я уже знаю. Под кожей вокруг правого глаза – расплывшийся давний кровоподтек, но ничего шокирующего или омерзительного в моем облике нет. Я вижу, что волосы у меня светло-каштановые, как и всклокоченная двухмесячная борода. Нос, рот и челюсть довольно заурядны. Ничего ужасного.

Ужас затаился во мне самом. Я добровольно служил берсеркеру.

Кожа вокруг повязки, как и под правым глазом, синевато-зеленовато-желтая – разлившийся под кожей и распадающийся теперь гемоглобин, результат хирургической операции на моей голове.

Я помню предупреждение доктора, но повязка на глазу – такое же искушение для пальцев, как больной зуб для языка, только стократ сильнее. Ужас сосредоточен в моем порочном левом глазу, и я, не в силах удержаться, ощупываю его. Моя правая рука энергичным движением срывает повязку.

Я моргаю, мир затуманивается. Я вижу двумя глазами – а затем умираю.

Т ковылял по коридору, объятый яростью, с ворчанием и стонами, сжимая в руке черную повязку. Дар речи вернулся к нему, и он сыпал грязными словами, пока не выдохся. Спотыкаясь, он спешил по коридору, негодуя на этих недоделанных умников, придумавших ловкое ухищрение, чтобы избавиться от него. То ли гипноз, то ли еще что. Значит, переименовать его вздумали, да?! Ну он им покажет Тадеуша!

Добравшись до двери, Т распахнул ее, от слабости ловя воздух ртом, и вошел в тюремную камеру. По ошарашенному лицу докторишки он сразу понял, что тот мигом уразумел: Т снова у руля.

– Где мой кнут?! – Т озирался, глаза его пылали. – Какой недоделанный умник спрятал его?

Женщины заверещали. Молокосос Холстед понял, что с Тадеушем не выгорело; издав вопль отчаяния, он ринулся в атаку, вихляя как безумный. Разумеется, роботы-телохранители Т были куда проворнее любого человека. Один из них парировал удар Холстеда металлическим кулаком. Здоровяк вскрикнул и сложился пополам, баюкая свою руку.

– Дайте мне кнут!

Робот тотчас же подошел к раковине, сунул руку за нее, извлек пластиковый шнур с узлами и принес хозяину.

Жизнерадостно хлопнув робота ладонью, Т ухмыльнулся при виде остальных пленников, стоявших в раболепных позах. Он протянул кнут между пальцами; левая рука отчего-то онемела. Т раздраженно пошевелил пальцами.

– Чего это с вами, мистер Холстед? Ручка болит, что ль? Может, пожмете мне руку, поздоровкаемся? Давай, вали-ка сюда!

Холстед так смешно скорчился на полу, что Т помедлил, разрешая себе вволю посмеяться.

– Слышь, народ, – отдышавшись, продолжил он. – Друзья мои милые. Машина говорит, что я покамест начальник, ясно? Те обрывки сведений о Карлсене, что я ей дал, свое дело сделали. Бум! Хо-хо-хо! Уж постарайтесь мне угодить, потому как машина поддерживает меня на все сто. Эй, док. – Левая рука Т непроизвольно затряслась, и он взмахнул ею в воздухе. – Хотел меня поменять, а? Провернул какой-то трюк, чтобы подловить меня?

Док держал свои драгоценные руки за спиной, словно надеялся защитить их.

– Я не сумел бы сформировать вам новый характер, даже если бы попытался – разве что решил бы дойти до конца и превратить вас в овощ. Это было мне по силам.

– А теперь жалеешь, что не сделал. Боялся того, что машина сделала бы с вами. Но что-то провернуть все ж таки пытался, а?

– Да, ради спасения вашей жизни. – Док выпрямился во весь рост. – Ваша травма повлекла острейший, почти непрерывный эпилептический припадок, а устранение гематомы из вашего мозга не принесло облегчения. Посему я разделил мозолистое тело.

– Это еще чего такое? – взмахнул кнутом Т.

– Видите ли… Правое полушарие мозга в основном управляет левой половиной тела. Левое же, доминирующее у большинства людей, управляет правой половиной и отвечает за большинство суждений, касающихся абстрактных понятий.

– Знаю. При ударе кровоизлияние случается напротив парализованной половины тела.

– Совершенно верно. – Док вскинул подбородок. – Т, я располовинил ваш мозг, отделил правое полушарие от левого. Проще объяснить не могу. Старинный, но эффективный метод лечения острой эпилепсии, в данных условиях это лучшее, что я мог для вас сделать. Я готов присягнуть в этом или пройти проверку на детекторе лжи…

– Заткнись! Я тебе покажу детектор лжи! – Т, трясясь, шагнул вперед. – И чего со мной будет?

– Как хирург, могу лишь сказать, что вас ждет много лет практически нормальной жизни.

– Нормальной?! – Сделав еще шаг, Т замахнулся кнутом. – А зачем ты завязал мне совершенно здоровый глаз и начал звать меня Тадеушем?

– Это была моя идея, – дрожащим голосом вставил старик. – Я подумал… в таком человеке, как вы, должен быть кто-то, какой-то компонент вроде Тада. Вот я и подумал, что под психологическим давлением, которому мы тут подвергаемся, Тад может выплыть наружу, если мы дадим ему шанс в правом полушарии. Моя идея. Если она причинила вам вред, спрашивайте с меня.

– И спрошу. – Но в этот момент любопытство пересилило в нем гнев. – Что за тип этот Тадеуш?

– Вы, – откликнулся доктор. – Никого другого в вашем черепе быть не может.

– Джуда Тадеуш, – подхватил старик, – был современным Иудой Искариотом. Простое сходство имен, но… – Он развел руками.

Т фыркнул:

– Ты решил, что во мне есть добро, а? Что оно непременно когда-нибудь выплывет? В общем, я бы сказал, что ты рехнулся, кабы ты не был прав. Тадеуш и в самом деле существовал. Немножко пожил в моей черепушке. Может, и щас где-нибудь прячется. Как бы мне до него добраться, а? – Подняв правую руку, Т осторожно ткнул пальцем в уголок правого глаза. – Ой! Я не люблю, когда мне больно. У меня ранимая нервная система. Док, как вышло, что его глаз справа, когда все крест-накрест? А раз это его глаз, почему я чую, что с ним происходит?

– Потому что я разделил и оптическую хиазму. Это несколько запутанно…

– Не важно. Мы покажем Тадеушу, кто здесь начальник. Он может понаблюдать вместе с вами. Эй, Чернявая, вали-ка сюда! Давненько мы с тобой не тешились, так ведь?

– Да, – шепнула девушка, охватив себя обеими руками и едва не рухнув в обморок. Но все-таки двинулась к Т. Два месяца пребывания в роли рабов научили всех тому, что лучше повиноваться.

– Тебе понравился этот недоумок Тад, а? – прошептал Т, когда девушка остановилась перед ним. – Думаешь, лицо у него в полном порядке? А как насчет моего? Смотри на меня!

Т узрел, как его собственная левая рука поднимается, чтобы прикоснуться к щеке девушки – нежно, с любовью. И увидел по ее ошеломленному лицу, что девушка ощутила в руке Тадеуша; еще ни разу не смотрела она на Т с таким видом. Вскрикнув, Т замахнулся на нее кнутом, и тут его левая рука метнулась, чтобы ухватить правую за запястье, как терьер, смыкающий челюсти на шее змеи.

Правая рука Т все еще сжимала кнут, но ему показалось, что послышался хруст костей. Ноги спутались, и он упал. Он попытался закричать, позвать на помощь, но смог испустить только невразумительный рев. Роботы стояли неподвижно, наблюдая за ним. Казалось, прошло много-много времени, прежде чем над ним нависло лицо доктора, и на левый глаз бережно опустилась черная повязка.

Теперь я понимаю все намного лучше и принимаю правду. Поначалу я хотел, чтобы доктор удалил мне левый глаз, и старик поддерживал его, цитируя какую-то древнюю книгу Верующих, где говорится, что соблазняющий тебя глаз следует вырвать. Глаз – невысокая цена за избавление от Т.

Но потом, немного поразмыслив, доктор отказался.

– Т и есть вы, – пояснил он наконец. – Я не могу указать на него скальпелем и удалить, хотя и приложил руку к тому, чтобы разделить вас двоих. Теперь обеими половинами тела управляете вы, а раньше это делал он. – Доктор утомленно улыбнулся. – Вообразите комитет трех, тройку в своем черепе. Один из них – Тадеуш, второй – Т, а третий – личность, сила, обладающая правом решающего голоса. Вы. Ничего более вразумительного мне не придумать.

И он кивнул.

Теперь я по большей части обхожусь без повязки. Читать и говорить легче, когда я пользуюсь своим левым полушарием, некогда доминировавшим, и все равно я остаюсь Тадеушем – должно быть, потому, что предпочитаю им оставаться. Неужели все так ужасно просто?

Время от времени я беседую с берсеркером, все еще верящим, что Т – жадный злодей. Берсеркер намерен выпустить много фальшивых денег, монет и банкнот, чтобы я доставил их в шлюпке на высокоразвитую планету. Он полагается на мою порочность, собираясь ослабить тамошнюю цивилизацию и настроить людей друг против друга.

Но берсеркер то ли чересчур поврежден, чтобы непрерывно следить за своими пленниками, то ли не считает это необходимым. Пользуясь свободой передвижения, я сварил из серебряных монет кольцо и охладил его до температуры сверхпроводимости в помещении близ неживого сердца берсеркера. Холстед утверждает, что при помощи этого кольца, внутри которого постоянно течет электрический ток, он сумеет запустить тахионный двигатель катера – нашей тюрьмы – и вспороть берсеркера изнутри. Быть может, мы повредим его так сильно, что сумеем спастись. А может, мы все погибнем.

Но пока я жив, я – Тадеуш и управляю собой; обе мои руки ласково, бережно касаются длинных черных волос.

Люди могут сколько угодно объяснять свои победы соотношением единиц оружия и боевой техники, непостижимой ценностью одного человека, быть может даже точностью пути, избранного скальпелем хирурга.

Но некоторые победы не поддаются сколько-нибудь разумному истолкованию. На одной отдаленной планете десятилетия беспечности и спокойствия подорвали ее оборону, сделав практически беззащитной; и туда во всеоружии явился берсеркер.

Взирайте же и смейтесь вместе с ними!

Мистер Шут

Потерпев поражение в битве, компьютеры берсеркеров поняли, что нужно ремонтировать и переоснащать машины, а также строить новые. Они отыскивали неведомые планеты вдалеке от светил, где можно было бы добывать минералы и где люди – теперь выступавшие в роли охотников не реже, чем в роли жертв, – вряд ли могли показаться. В таких потайных местах строились автоматические верфи.

На одну-то из этих секретных верфей ради ремонта прибыл берсеркер. Во время недавнего боя его обшивка была вспорота и ему нанесли сильные внутренние повреждения. Он не столько приземлился, сколько рухнул рядом с построенным наполовину корпусом нового корабля. Но еще до того, как начался срочный ремонт, двигатели заглохли, аварийное питание отказало и он издох, как раненая живая тварь.

Компьютеры верфи обладали большими способностями к импровизации. Оценив объем повреждений, они рассмотрели различные варианты действий, а затем начали быстро разбирать погибший корабль на запчасти. Вместо того чтобы впечатывать смертоносное предназначение в силовые поля мозга новой машины, как указали Строители в инструкции по репликации, они взяли с разбитого корабля старый мозг и многие другие части.

Строители не предвидели подобной возможности, и потому компьютеры верфи не знали, что в силовые поля мозга каждого берсеркера встроен предохранительный выключатель. Дело в том, что первые машины запускали живые Строители, желавшие и дальше оставаться в живых во время испытаний собственных творений, истребляющих живое.

Когда мозг кочевал из одного корпуса в другой, предохранительный переключатель занял исходное положение. Старый мозг пробудился, теперь он управлял могучей новой машиной, наделенной оружием, способным стерилизовать целую планету, с новыми двигателями, перемещавшими эту массу быстрее скорости света.

Но конечно, Строителей на месте не оказалось, как не оказалось и таймера, способного выключить простой предохранитель.

Шут – пока что обвиняемый, но уже почти приговоренный – был вызван на ковер. Он стоял лицом к ряду негнущихся шей и гранитных лиц, принадлежавших индивидуумам, что сидели за длинным столом. По обе стороны от него стояли камеры трехмерки. Его выходки были необычайно оскорбительными, настолько, что это дело разбирал Комитет должным образом учрежденных властей – правители планеты А.

Вероятно, у членов Комитета имелся и другой резон для этой встречи: через месяц предстояли всепланетные выборы. Никто из его членов не хотел упустить шанса появиться в неполитической трехмерке, не входившей в счет гарантированного, равного для всех времени в эфире, и тем самым поставить созданную недавно оппозиционную либеральную партию в невыгодное положение.

– Я должен представить очередную улику, – проговорил министр коммуникаций со своего места на краю длинного стола и поднял нечто, на первый взгляд напоминавшее тротуарный знак, – четкие черные буквы на белом фоне. Но знак гласил: «ПОСТОРОННИМ ВХОД РАЗРЕШЕН».

– Этот знак, – изрек МинКом, – в первый же день увидело множество людей. – Он помолчал, прислушиваясь к себе. – Новому знаку на оживленной пешеходной трассе, естественно, уделяют большое внимание. В этом же знаке семантическое содержание последнего слова вступает в противоречие с контекстом.

Президент Комитета – и всей планеты – издал предупреждающее покашливание. Любовь МинКома к провозглашению трюизмов заставляла его выглядеть глупее, чем он был на самом деле. Либералы вряд ли могли составить им сколько-нибудь серьезную конкуренцию, но не стоило приободрять их.

Еще один член Комитета, дама – министр образования – помахала лорнетом, зажатым в коротких толстых пальцах, прося слова. И задала вопрос:

– Кто-нибудь рассчитал, во сколько рабочих часов обошелся всем нам этот знак, сбивающий с толку?

– Мы как раз работаем над этим, – буркнул министр труда, дергая себя за лямку комбинезона. Затем устремил испепеляющий взгляд на обвиняемого. – Вы признаете, что знак установлен по вашему почину?

– Признаю.

Обвиняемый тотчас же припомнил, сколько пешеходов на запруженном народом тротуаре улыбнулись. Некоторые даже рассмеялись вслух, не опасаясь быть услышанными. Стоит ли придавать значение какой-нибудь паре рабочих часов? На планете А никто уже не голодает.

– Вы признаете, что не сделали ничего существенного своей планеты или своему народу?

Вопрос исходил от министра обороны – высокого, крепко сложенного, увешанного медалями и вооруженного церемониальным пистолетом.

– Этого я не признаю, – дерзко отозвался обвиняемый. – Я хотел впустить в жизнь людей чуточку света.

Он не надеялся на великодушие властей. И знал, что никто не утащит его за кулисы, чтобы избить; заключенных не разрешалось избивать.

– Вы даже сейчас пытаетесь оправдывать легкомыслие? – Министр философии взял в зубы церемониальную трубку и тускло – в пределах разрешенного – улыбнулся, осклабившись так, будто бросал вызов Вселенной. – Жизнь – шутка, это верно, но шутка угрюмая. Вы упустили это из виду. Годами вы изводили общество, заставляя людей одурманивать себя легкомыслием, вместо того чтобы узреть горькую правду бытия. Фильмы, обнаруженные среди вашего имущества, могут причинять только вред.

Рука президента переместилась к лежавшему перед ним кубику для записи видео, с аккуратной этикеткой, какими снабжались вещественные доказательства. Президент поинтересовался гнусавым голосом:

– Вы признаете, что эти фильмы принадлежат вам? Что с их помощью вы пытались заставить других людей… предаться забвению в веселье?

Заключенный кивнул. Они могут доказать все; он отверг свое право на полную защиту, гарантированную законом, желая поскорее покончить с судом.

– Да, я заполнил этот куб видеолентами и фильмами, которые выудил из библиотек и архивов. Да, я показывал людям его содержимое.

Раздался ропот. Министр диеты – скелетообразный субъект с отвратительным здоровым румянцем на гранитных щеках – поднял ладонь.

– Поскольку обвиняемый наверняка будет осужден, могу ли я заранее попросить передать его мне на поруки? Во время предварительных слушаний он признался, что одним из его первых извращенных поступков стало уклонение от общественной трапезы. Полагаю, я могу продемонстрировать на его примере удивительное влияние диетной дисциплины…

– Отказываюсь! – громогласно перебил обвиняемый. Ему показалось, что его слова выглядят как урчание, вырывающееся прямо из желудка.

Президент встал и находчиво заполнил паузу, грозившую перерасти в неловкое молчание.

– Если никто из членов Комитета больше не имеет вопросов… Позвольте перейти к голосованию. Виновен ли обвиняемый по всем пунктам?

Обвиняемому, прикрывшему усталые глаза, все это показалось одним голосом, пробежавшим вдоль стола:

– Виновен. Виновен. Виновен…

Шепотом посовещавшись с министром обороны, президент огласил приговор. В его гугнивом голосе звучал намек на удовлетворение.

– Отказавшись от законной передачи на поруки, приговоренный шут переходит в распоряжение министра обороны и будет нести одиночное дежурство на маяке, стоящем на Подступах, в течение неопределенного времени. Это сведет на нет его пагубное влияние и одновременно заставит его работать на благо общества.

В течение десятилетий планета и ее светило почти не имели контактов с остальной частью Галактики из-за обширнейшего пылевого бурана, обещавшего длиться еще несколько десятилетий. Так что работа на благо общества выглядела весьма сомнительной. Но станции маяков использовали в качестве камер одиночного заключения, не подвергая при этом опасности несуществующие торговые перевозки и не ослабляя защиту от врага, который ни разу не появился.

– И еще одно, – добавил президент. – Я распоряжусь, чтобы записывающий куб был надежно закреплен у вас на шее при помощи мономолекулярной нити, таким образом, чтобы вы при желании могли поместить его в визуализатор. На станции вы будете находиться в одиночестве, без других средств проведения досуга. – Президент повернулся к камере трехмерки. – Позвольте мне заверить общественность, что я не получаю удовольствия, назначая наказание, которое может быть сочтено жестоким и даже причудливым. Но в последние годы среди некоторых представителей населения начало распространяться опасное легкомыслие, и отдельные, якобы благонадежные, граждане относятся к нему чересчур терпимо.

Совершив этот выпад в адрес набиравшего силу либерального движения – не политический, как он надеялся, – президент снова посмотрел на шута.

– На маяк вас сопроводит робот, дабы помогать вам в несении ваших обязанностей и заботиться о вашей физической безопасности. Уверяю вас, искус веселья роботу не страшен.

Робот повез приговоренного шута на крохотном корабле настолько далеко, что планета А скрылась из виду, а ее солнце уменьшилось, превратившись в яркую точку. Достигнув края бесконечной пыльной ночи на Подступах, они приблизились к предполагаемому местоположению станции Z-45: МинОб избрал ее, как самую унылую и заброшенную из всех, лишенных человеческого персонала.

На месте, где должен был находиться маяк Z-45, действительно обнаружился металлический объект; однако робот и шут, приблизившись, увидели, что объект представляет собой сферу диаметром миль в сорок. Вокруг плавали мельчайшие обломки и куски того, что осталось от Z-45. А теперь сфера, очевидно, засекла их корабль, потому что начала приближаться к ним с ошеломительной скоростью.

Однажды узнав, как выглядит берсеркер, роботы уже никогда не забывают этого; они вообще ничего не забывают, и им неведомы медлительность и беззаботность. Но радиооборудование обслуживали очень небрежно, да вдобавок пыль, дрейфующая на краю системы планеты А, заглушала радиосигналы. Прежде чем робот МинОба сумел передать сигнал тревоги, сорокамильная сфера приблизилась и крепко сжала крохотный корабль хваткой из металла и силовых полей.

Во время последующих событий шут почти все время сидел с закрытыми глазами. Если его послали сюда, чтобы не дать ему смеяться, то выбрали воистину подходящее место. Зажмурив веки еще плотнее, он заткнул уши пальцами, пока абордажные роботы берсеркера пробивали обшивку его крохотного корабля и тащили его прочь. Что случилось с его металлическим стражем, шут так и не узнал.

Когда все успокоилось, он снова ощутил гравитацию, хороший воздух и приятное тепло – и решил: лучше выслушать то, что они могут поведать, а не сидеть с закрытыми глазами. Оглядевшись с опаской, он увидел, что находится в большой полутемной комнате, не содержащей никакой видимой угрозы.

Как только он шелохнулся, скрипучий монотонный голос, доносившийся откуда-то сверху, изрек:

– Мои блоки памяти сообщают мне, что ты – протоплазменная вычислительная единица, вероятно способная к пониманию данного языка. Ты понимаешь?