![](/books_files/covers/thumbs_240/zolotoy-vek-venecianskoy-respubliki-zavoevateli-torgovcy-i-pervye-bankiry-evropy-131301.jpg)
Автор книги: Фредерик Лейн
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
После падения Акко «яблоком раздора» между Венецией и Генуей стал Айас. Перемирие 1270 года несколько раз возобновлялось, хотя взаимную ненависть подпитывали частые пиратские набеги, а также торговая конкуренция. И Венеция, и Генуя готовы были превратить отдельные конфликты в полномасштабную войну, так как оба города стремились изгнать соперника с Черного моря, что стало еще важнее после падения Акко. После Первой Генуэзской войны венецианцам снова разрешили торговать на Черном море; в 1291 году они заключили отдельный торговый договор с ханом Золотой Орды.
После одной особенно тяжелой стычки, в которой были ограблены несколько венецианских галер, венецианцы послали большой флот из военных галер с караваном, который в 1294 году отправлялся на Кипр и в Армению; очевидно, они надеялись повторить то, что они совершили в Акко в 1258 году. По пути венецианцы захватывали или уничтожали генуэзские владения на Кипре. Когда слухи о бесчинствах венецианцев достигли живших в Пере генуэзцев, те вооружили корабли и, призвав всех, кого могли собрать в Романии, направились в «заморские земли». К тому времени, как они догнали венецианцев, последние вышли из Айаса. У венецианцев было больше кораблей, они не ожидали нападения и шли с поднятыми парусами, отчего кораблям труднее было маневрировать. Кроме того, венецианские суда были нагружены товарами. Многие корабли сталкивались и разворачивались боком к носам вражеских кораблей. Генуэзцы одержали полную победу, захватив почти все корабли и весь товар.
Воодушевленные успехом, генуэзцы повели вторую войну не так, как первую. Теперь они, как венецианцы в 60-х годах XIII века, стремились побеждать в сражениях. В 1295 году генуэзцы вооружили крупнейший к тому времени флот, 165 галер, на которых насчитывалось 35 тысяч человек. Венецианцы также подготовили большой флот и провели мобилизацию, но не стремились к битвам. Генуэзский флот бросил венецианцам вызов и добрался до самой Мессины, но, прождав какое-то время, вернулся домой ни с чем. Разочарованные такими избыточными усилиями, генуэзцы начали сражаться друг с другом и в 1296 году никакого флота не выслали. Венецианцы же снарядили военную эскадру, которая совершала набеги на Перу, Фокею и Кафу. Противники не охраняли торговые караваны; и Венеция, и Генуя использовали свои флоты для того, чтобы нападать на колонии противника. Во Второй Генуэзской войне венецианцы пиратствовали не меньше генуэзцев, а венецианское правительство больше заботилось о том, чтобы вооружение, оплаченное ими, окупилось.
После нескольких неудачных попыток в 1298 году генуэзцы все же вынудили венецианцев пойти на рискованное морское сражение. Генуэзский флотоводец, Лампа Дория, бросил венецианцам вызов, напав на побережье Далмации. Два флота сошлись у острова Корчула (Курцола). Сражение стало самым крупным до тех пор между двумя соперниками: около 90 венецианских кораблей против 80 генуэзских, причем с обеих сторон в сражении участвовали хорошо вооруженные военные галеры. Летописи того времени сильно различаются в описании событий, но сходятся в одном: генуэзцы превосходили в искусстве судовождения, маневрировании и храбрости. Они захватили большинство венецианских галер и несколько тысяч пленников.
Победа в битве принесла генуэзцам не больше выгоды в войне, чем военные победы, одержанные венецианцами ранее. Потери Дории оказались такими большими, что он не смог следовать дальше и напасть на Венецианскую лагуну. В отсутствие блокады Венеция на следующий год оснастила новые эскадры. Более того, Доменико Скьяво, венецианский пират, командовавший несколькими кораблями, уцелевшими после битвы при Корчуле, поднял дух своих соотечественников, совершив неожиданный налет на саму Геную. Он хвастал, что бросал монеты с изображением святого Марка с волнолома Генуи. На следующий год Венеция и Генуя заключили мир на условиях сравнительного равенства.
Если Доменико Скьяво в самом деле мог бросать дукаты с волнолома в гавани Генуи, то только потому, что он использовал как базу близлежащее Монако, княжество, которым в 1297 году овладел Франческо Гримальди, глава генуэзских гвельфов. Семьи Дориа и Спинола, главы партии гибеллинов, захватившей власть ранее, довели аристократов-гвельфов до открытого восстания, конфисковав и продав их имущество. После поражения при Корчуле Венеция заключила союз с генуэзскими гвельфами в Монако. Именно боязнь внутреннего врага, гвельфов, а также уважение к власти Венеции заставили правителей Генуи согласиться с условиями мирного договора, согласованными в 1299 году.
По этим условиям Венеция признавала первенство Генуи на всей Генуэзской Ривьере, а Генуя признавала власть Венеции над ее заливом. По договору в случае любой войны на Адриатике ни один генуэзский корабль не имел права заходить в море, кроме тех, что следовали в Венецию. Венеция, со своей стороны, прекращала всякую поддержку гвельфов в Монако; после этого Гримальди сочли возможным нападать на венецианские торговые суда, как и на суда генуэзских гибеллинов. В договоре не упоминались ни Пиза на западе, ни византийский император на востоке. Венеция по-прежнему могла продолжать войну против греческого правителя, вылившуюся в ряд пиратских набегов, которые венецианцы начали еще во время Генуэзской войны. Оставался открытым вопрос о том, кому забирать львиную долю от растущего торгового оборота по ту сторону Черного моря. Сохранялось и соперничество Генуи и Венеции в Заморье. Судя по условиям мирного договора, снова можно сказать: сторона, выигравшая битвы, проиграла войну. В 1270 году генуэзцы не хотели заключать мир, потому что их «честь» оставалась неудовлетворенной, хотя их прибыль возросла. В 1299 году победы удовлетворили их гордость, зато пострадала прибыль.
Мирный договор оставлял нерешенными столько вопросов, что все зависело от того, как соперники воспользуются возможностями, предлагаемыми миром. Слабость внутренней политической организации Генуи, которая не давала ей в полной мере насладиться победами на море, ярче проявилась в следующем столетии. В конечном счете исход генуэзско-венецианского соперничества не сводился к превосходству в искусстве навигации или морских сражениях; после 1270 года Венеция такими преимуществами не обладала. Все решалось навыками в другой сфере – социальной организации, где генуэзцы и венецианцы обладали различными талантами.
Аристократическое государство
Глава 8. От герцогства к городу-государству
Мифы о Венеции необычайно живучи. Как писал Эмерсон, «время превращает в блистающий эфир прочную угловатость факта», однако мифы захватывают воображение и противоречат документальным данным. Некоторые мифы даже оказывались творцами реальности и выплавили историю Венеции.
Мифы и реальность в герцогствеСамая древняя дошедшая до нас легенда связана с зарождением суверенной независимой Венеции. Стремление к целостности государства, к его высшей власти над всеми людьми и группами разительно отличает Венецию от таких итальянских городов-государств, как Генуя или Флоренция. Несомненно, такое стремление во многом выкристаллизовалось из привычек политического поведения, образованных в то время, когда Венеция входила в состав Византийской империи, ибо резкого разрыва с византийской традицией не наблюдалось. Но, как ни парадоксально, стремление к верховенству государства подкреплялось мифом об исходных независимости и самоуправлении. Другие итальянские города-государства позднего Средневековья теоретически признавали верховную власть императора или папы. Венецианцы же вовсе не стремились к тому, чтобы власть их правительства легитимизировалась некими верховными инстанциями. Они считали свое правительство легитимным и обладателем конечной власти, потому что оно выражало волю венецианцев, народа, который всегда был свободен, то есть независим от внешнего управления. Андреа Дандоло, дож и авторитетный летописец XIV века, игнорировал тот факт, что первым правителем Венеции был византийский чиновник, присланный в те годы, когда Венеция еще входила в состав Византийской империи. По версии Дандоло, в 697 году венецианцы из различных поселений и с островов в лагуне собрались по собственной инициативе. Представители знати и простолюдины якобы сами решили выдвинуть единого предводителя, герцога или дожа, заменившего собой чиновников, называвшихся трибунами, которые до того времени управляли отдельными поселениями.
Сознание независимости и суверенитета усиливал культ святого Марка. Другие итальянские города также подкрепляли свою автономию, выбирая себе того или иного небесного покровителя. Например, в Генуе особо почитали святого Георгия. Венеция отождествляла себя с евангелистом Марком. Дандоло начал свою хронику с рассказа о том, как святого Марка штормом вынесло в Венецианскую лагуну и он заложил в Аквилее храм, от которого образовалась венецианская патриархия. В легенде рассказывается о том, как святой однажды ночью нашел убежище на том месте, где впоследствии появилась церковь Святого Марка, и как он мечтал о том, чтобы на том месте построили храм в его честь. После того как два купца, вернувшиеся из торговой экспедиции в Александрию, сообщили дожу, что привезли мощи святого Марка, убеждение венецианцев в том, что евангелист Марк является особым покровителем Венеции, лишь укрепилось. Культ святого Марка стал символическим выражением их верности друг другу, их единства.
Характерно, что по прибытии в Венецию купцы отнесли святые мощи дожу, а не епископу или патриарху. Хотя венецианцы, как другие средневековые христиане, считали себя религиозной общиной, возводя свое происхождение, как показывают легенды о святом Марке, к христианским общинам, образованным самим апостолом на территории Римской империи, главой общины они считали не священнослужителя, а дожа. Храм святого Марка считался домовой церковью дожа; в нее и поместили драгоценную реликвию. Храм святого Марка не был кафедральным собором местного епископа, тот избрал для себя храм на острове Сан-Пьетро-ди-Кастелло. Позже остров Кастелло, занимавший видное место среди ранних поселений, превратился в захолустный квартал, населенный моряками, а центрами венецианской жизни стали районы вокруг площадей Сан-Марко и Риальто. Даже в церковных делах епископ Кастелло играл второстепенную роль; его затмевал патриарх. Как объясняется в главе 1, патриарх сидел вовсе не в самой Венеции, а в Градо, на краю Венецианской лагуны; там он считался преемником традиций прежнего Аквилейского патриархата. В большинстве средневековых городов до развития общинных институтов главой правительства считался епископ. В Венеции все было несколько иначе отчасти из-за сильной византийской традиции подчинения духовенства светской власти, а отчасти потому, что и патриарх не был епископом Венеции, и церковь Сан-Марко не считалась его храмом. Дож и государственные служащие олицетворяли богатство, подкрепленное благоговением перед мощами святого, и именно власть и славу венецианского государства символизировал лев святого Марка.
Еще один миф, полностью сформировавшись, вносил свой вклад в единство государства: поверье, что в Венеции нет противоборствующих партий, что все жители сообща трудятся на благо родного города. Этот миф расцвел в XVI веке, когда контраст между венецианским единством и частыми распрями в других местах был особенно разителен и потому перевешивал воспоминания о частых вспышках насилия в первые пять или шесть веков политической истории Венеции. Когда в IX–X веках дожи из семьи Кандиано укрепляли власть Венеции на севере Адриатики, они, кроме того, добивались и власти для своей семьи, пытаясь сделать Венецианскую лагуну наследственным владением. Пьетро IV Кандиано избавился от первой жены, чтобы жениться на сестре богатейшего итальянского князя, маркиза Тосканы. Он посылал венецианцев солдатами, чтобы те сражались в разных частях Италии за земли, бывшие ее наследством. Дабы укрепить свою власть, он пустил в Венецию иностранных солдат. Кроме того, он обращался за поддержкой к германскому королю Оттону. Дожу Кандиано противостояли влиятельные семьи, опиравшиеся на помощь Византии. В 976 году противники Пьетро IV Кандиано призвали толпу напасть на дворец дожа; отбитые стражей Кандиано, нападавшие подожгли стоявшие рядом строения. Пожар распространился по всему острову, входящему в состав города; в его огне погибли и церковь Святого Марка, и дворец дожа. Когда дож вынужден был выйти из дворца, чтобы не погибнуть в дыму и пламени, его вместе с маленьким сыном убили. То была самая яростная вспышка межкланового соперничества. Но и ранее многих дожей убивали или смещали. Пьетро IV Кандиано сменил первый представитель семьи Орсеоло, по приказу которого церковь Святого Марка была отстроена. Второй дож из семьи Орсеоло, Пьетро II, возглавивший блестящий поход на Далмацию в 1000 году, укрепил свое положение брачными союзами с царственными домами, но в годы правления его сына династию Орсеоло также свергли насильственным путем.
Тем временем междоусобицы продолжались. Представитель семьи Калоприни убил одного из Морозини. Какое-то время Калоприни пользовались некоторым покровительством Оттона II, но после его смерти Морозини убили трех братьев Калоприни. Эти происшествия показывают, что в X–XI веках Венеция так же страдала от междоусобных войн и тщеславных устремлений аристократии, как и прочие итальянские города-государства – и в Средние века, и в Новое время. Методичное подчинение отдельных амбиций, за что позже Венецией так восхищались, стало приобретенным качеством, а не следствием врожденных добродетелей. Неправда, что Венеция не знала кровавой борьбы партий; правда, что она нашла способы укротить соперничество.
Еще один миф о венецианском правлении появился гораздо позже, в последние века жизни республики; это своего рода противоположный миф, не способствовавший укреплению республики, а наоборот, внесший свою лепту в ее падение. Он рисует венецианских правителей тиранами-олигархами, правление которых поддерживалось обширной шпионской сетью, пытками и ядами. Этот миф с негативным значением породили испанцы, враги Венеции, в эпоху Контрреформации, однако он распространился в XVIII веке, когда в нем была доля истины, и использовался в пропагандистских целях. С его помощью якобинцы и Наполеон оправдывали уничтожение Венецианской республики. Забытый в своих крайних проявлениях, в более мягких вариантах этот миф до сих пор встречается во многих хрониках. В самом деле, в последние века существования республики Венецией управляли представители узкого круга семей – их насчитывалось менее сотни. Аристократы были уверены в своем исключительном праве управлять, принадлежащем им по рождению. Но приписывать более раннему времени аристократические и демократические убеждения XVIII–XIX веков – это уже современное мифотворчество.
Выборы дожа Народным собранием и необходимость народного одобрения основных законов приравнивались к тому, что мы сегодня называем демократическими принципами. Но когда ранние хроники или юридические формулы апеллируют к «народу» (populus), они имеют в виду все население или по крайней мере всех мирян (подобно тому, как в выборах епископа участвуют клирики и миряне); под «народом» вовсе не обязательно подразумеваются «простолюдины», в отличие от «аристократов». Некоторые семьи считались благородными благодаря своему богатству, военным заслугам, связям в церковных кругах и образу жизни. Хотя они не обладали четко очерченными юридическими или политическими привилегиями, выделявшими их из простолюдинов, они были лидерами политической жизни и в первую очередь считались представителями народа, то есть общины.
Две средневековые системы мышления способствовали приданию власти законный и правильный вид. Одна из них – так называемая «нисходящая теория», по которой вся законная власть передана Богом папе и императору, а уже они передают ее нижестоящим. По второй, «восходящей» теории законодательная и политическая власть находятся у общины; она может передать их тем, кого она назначает. В соответствии с этой теорией законные правители являлись представителями общины и отчитывались перед ней. Венецианцы склонялись ко второй теории. С ее помощью они подтверждали убеждение в своем суверенитете и независимости. Кроме того, с помощью этой теории они оправдывали ограничения, налагаемые на дожей, и даже их свержение.
С другой стороны, венецианцы верили и в библейские понятия о том, что всякая власть – от Бога. Давая присягу при вступлении в должность, дож открыто признавал, что победил на выборах не только благодаря собственным силе и мудрости, но и благодаря «милосердию Создателя, от которого зависит все». Он получал жезл и знамя, символы его должности, от святого Марка, что отражено на венецианских монетах. Считалось, что дож вступил в должность после того, как ему вручали знамя с алтаря в храме Святого Марка. Таким образом, «нисходящая» и «восходящая» теории частично накладывались друг на друга. Только народ, община, могли решать, кому стать дожем, и определять его полномочия; но власть, которую олицетворял дож, считалась не просто человеческой, но и отчасти божественной.
В IX, X и отчасти XI веках власть дожа была неограниченной. Позже его окружили советниками, однако он по-прежнему оставался символом единства и власти правительства. Кроме того, дож решал сугубо практические задачи: был командующим вооруженными силами, ведал международными отношениями, отправлял правосудие и руководил работой государственных служащих. В таком положении его нравственная власть как представителя и общины, и святого Марка добавляла убедительности и действенности исполнительной ветви власти.
Процесс ограничения власти дожа при помощи советников начался после переворота 1032 года, когда свергли династию Орсеоло. Вместе с новым дожем выбрали двух советников, ограничив тем самым практически монархическое правление, существовавшее при Кандиани и Орсеоло. Впрочем, советники, как оказалось, не играли такой важной роли: новый дож, Доменико Флабианико, был человеком совсем другого сорта. Он был «новым человеком», то есть происходил из семьи, которая прежде не занимала высокого положения, однако он нажил большое состояние на торговле шелками. Свою проницательность новый дож выказал также и в том, что мирно ограничил срок своих полномочий.
Такие люди, как Доменико Флабианико, в следующие два столетия становились в Венеции все более многочисленными. Сельскохозяйственный рост и общая экономическая экспансия в долине По, с одной стороны, и растущее владычество Венеции на море и ее коммерческие привилегии в Византийской империи, с другой стороны, позволили многим «новым людям» возвыситься до положения знати. В то время как основным источником богатства служили торговля и иногда пиратство, состояния наживались и теми, кто вкладывал средства в недвижимость в окрестностях Ривоальто. Аристократы, утверждавшие, будто их род происходит от трибунов, называли всех остальных представителей знати «новыми семьями», но на самом деле источники дохода у «старых» и «новых» семей были примерно одинаковыми. Все они активно наживались на морской торговле и войне, все покупали землю, когда могли, и все конкурировали за пост дожа и влиятельные посты среди советников дожа.
В соответствии с «восходящей» теорией власти, теоретически высшим органом власти в средневековой Венеции выступало общее народное собрание (Concio или Arengo). На этом общем собрании происходили выборы дожа и принимали новые законы, но ходом таких собраний, естественно, управляли влиятельные семьи. В описании выборов дожа, сделанном в то время, подчеркивается инициатива ведущих представителей знати, а также божественное вдохновение, которое считалось важнейшей частью процесса выборов. После известия о смерти дожа в 1071 году венецианцы на лодках и барках прибыли со всех островов лагуны. Они собрались между кафедральным собором епископа на острове Кастелло и монастырем Сан-Николо на Лидо. В церкви и монастыре молились за то, чтобы Бог даровал венецианцам способного дожа, одобренного всеми. Внезапно в толпе послышались крики: «Мы хотим и выбираем Доменико Сельво!» Толпа знатных горожан тут же выдвинула его вперед на барке, которая проследовала к собору Святого Марка во главе лодочной процессии; от весел вода вспенилась. Слышались одобрительные крики. Духовенство затянуло благодарственную молитву. Зазвонили колокола на Кампаниле. Скромно войдя в храм, вновь избранный дож взял с алтаря свой жезл, а затем отправился во дворец, чтобы принять присягу на верность от собравшихся горожан.
В толпе знатных горожан имелись люди, привыкшие выступать советниками дожей. С ростом населения и транспортных потоков появилась необходимость в том, чтобы у каждого дожа имелась группа приближенных, которая помогала бы ему править. До того как советники объединились в органы власти с четко очерченными полномочиями, сроками и условиями службы, они были просто опытными, мудрыми людьми, с которыми советовался дож. Иногда таких советников бывало немного; их число росло, если требовалось решить какой-либо важный вопрос. Позже, в середине XII века, эти люди стали представлять Венецианскую коммуну, то есть весь город-государство. Наряду с дожем они руководили всей общиной. Особенно ярко они представляли стремительно растущий район Ривоальто, ставший центром того, что мы сегодня называем Венецией, и считали Ривоальто главным из всех поселений Венецианской лагуны. Некоторые первые дожи считали свою власть эквивалентом монархии, то есть относились к ней как к личной или семейной собственности; начиная со второй половины XII века их обязали относиться к своему посту как к символу доверия общества и не слишком выделяться среди своих советников – то есть считать себя всего лишь одним из служащих города-государства, хотя и ее главой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?