Электронная библиотека » Фредерик Марриет » » онлайн чтение - страница 21


  • Текст добавлен: 18 мая 2014, 14:25


Автор книги: Фредерик Марриет


Жанр: Литература 19 века, Классика


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Шрифт:
- 100% +

– Возьмите его, – сказал капитан. – Ты послан был на салинг в очередь, наравне с прочими, и по нерадению своему сделал то, что мы, вероятно, будем взяты; итак, прежде чем власть моя прекратится, я разделаюсь с тобой по-американски.

– Я англичанин, – сказал матрос, – и обращаюсь к моему офицеру за покровительством.

Капитан посмотрел на меня.

– Если я тот офицер, к которому ты обращаешься, – возразил я, – то я не признаю тебя; ты отрекся от верности своему отечеству, когда видел в том свои выгоды, а теперь вспоминаешь о нем, дабы избегнуть вполне заслуженного наказания. Будь уверен, что я не приму в тебе никакого участия.

– Я родился, – ревел матрос, – в Эрль-Стрит, в Севен Диальс[33]33
  Улица и квартал в Лондоне.


[Закрыть]
. Мать моя имеет там лавку. Я природный британец, и вы не имеете права наказывать меня.

– Вчера ты был янки и родом из Нового Лондона, а сегодня лавочник из Старого Лондона. После этого, брат, я имею право назвать тебя бездельником без отечества; но о праве мы поговорим в другое время, – сказал капитан, – а между тем, Дик Твист, начинай.

Твист исполнил приказание с ревностью и точностью, и когда дал три дюжины, которые не сделали бы бесчестия мастерской руке приятеля моего Геркулеса Фарнезского на бриге, Сам Калл сменил его. Сам распоряжался дивно и отпустил такое же число ударов, после чего негодяй, наревевшись вдоволь, был отпущен. Я не понимал, как капитан мог так явно подвергнуть бриг свой опасности, во-первых, соблазнивши людей изменить долгу и потом положившись на них.

– Посмотрим опять за погоней, – сказал капитан. – Черт возьми, судно это прямо держит на нас. Теперь я могу рассмотреть его бугшприт, когда он подымается, а полчаса тому назад видел только один фока-рей. Соломон, обрубите четверку с кормы.

Старший штурманский помощник взял небольшой топор; сильным ударом по шлюп-балкам он обрубил ходовые концы талей, и шлюпка упала на воду.

– Мы, я думаю, слишком глубоко сидим кормой, – сказал капитан. – Выбросьте за борт две кормовые пушки; ими, как видно, нам не придется защищаться, потому что должно быть, порядочная каналья гонится за нами.

Через несколько минут пушки отправлены были на свой последний покой, и после того в первые полчаса неприятель не так быстро догонял нас. Это случилось около половины третьего пополудни.

К янки опять возвратилась уверенность, и второй штурманский помощник напомнил капитану, что подбитый глаз его еще не отплачен.

– И не будет отплачен, – отвечал капитан, – покуда я командую судном. Что справедливо, то справедливо; нельзя наказывать за нанесенную обиду того, кто наперед предостерег. Томпсон, поди, стань здесь на корме.

Только что хотел он исполнить это приказание, как был схвачен шестью или восемью самыми беспокойными матросами, начавшими срывать с него курточку.

– Постойте, товарищи! – вскричали разом Твист и Калл. – Мы ни слова не говорили, когда приказывали нам сечь такого мерзавца, как лондонский лавочник. Но Томпсон не получит булавочной царапины на этом судне. Он один из нас; он лихой моряк, и если вы вздумаете наказывать его, то вместе с ним должны наказать нас и еще человек до пятидесяти. Но лопни мои глаза, если мы не бросим штурманского помощника вместо лага и не приведем к ветру, чтоб обождать фрегат.

Бунтовщики на несколько секунд побледнели от страха; но второй штурманский помощник, вскочивши на пушку, закричал:

– Кто на нашей стороне? Разве допустим мы, чтобы эти британцы угрожали нам?

– Да, если поступать справедливо, значит угрожать, – возразил я. – Но предостерегаю вас; вы в большой опасности. Я узнаю судно, которое вы считаете за американское, и хотя чувствую себя последним человеком в свете, чтоб сделать предательский поступок и привести бриг ваш к ветру, но советую вам не раздражать бульдога, который перервал только цепи своего хозяина из шалости и опять готов возвратиться к нему. Я гость ваш и потому верный друг ваш; употребляйте все свои силы, чтобы уйти от неприятеля. Я узнаю судно, настигающее нас, и если оно в самом деле то, какое я предполагаю, вам, при всем вашем старании, остается только время уложить свои вещи. Будьте уверены, что вы проведете под собственным флагом не более двенадцати часов.

Слова эти усмирили их. Капитан, Грин и Соломон пришли на корму и к большему своему страху увидели ватерлинию преследовавшего их фрегата.

– Что теперь делать? – сказал капитан. – Он успел приблизиться к нам, пока люди стояли на корме в этом проклятом споре. Выбросьте за борт еще две кормовые пушки.

Приказание было исполнено с такою же скоростью, как и первое, но не принесло пользы. Капитан начал замечать, хотя я ясно видел это прежде, что, отрубивши шлюпку, висевшую на оконечности судна, подобно кулаку на конце коромысла безмена, и облегчивши бриг от тяжести двух задних пушек, угнетавших корму, он улучшил ход брига; но на этом должен бы был остановиться; выбросивши же за борт еще две задние пушки, поступил весьма неблагоразумно. Бриг слишком упал на нос, перестал слушать руля, рыскал и пошел чрезвычайно дурно. – Обрубите расхожие якоря, – сказал капитан, и якоря полетели б воду; избавившись от угнетавшей его носовой тяжести, бриг попрямился и пошел опять с прежнею скоростью; но неприятель успел между тем значительно приблизиться к нам. У капитана и команды оставалась одна надежна на темноту, и так как темнота эта приближалась, то я начал упадать духом, боясь, что мы можем уйти от преследования. Солнце находилось уже несколько времени под горизонтом; паруса гнавшегося за нами судна начали очерчиваться неявственно; наконец, все исчезло во мраке, и мы в течение двух часов вовсе не видели судна.

Я ходил по палубе с Грином и капитаном. Последний был в большом беспокойстве; он надеялся составить себе состояние и потом удалиться от трудов и забот морской жизни в какой-нибудь безопасный уголок западных штатов, устроить там небольшую ферму и вести жизнь частного человека. «Потому что я охотно сознаюсь, – прибавил он, – что жизнь эта, как видно, немногим лучше разбоя на большой дороге».

Не знаю, были ли нравственные чувства капитана вызваны приближавшейся опасностью, но скажу только, что, если читатель припомнит некоторые места истории моей жизни, он часто встретит и у меня подобный образ мыслей.

Оба капитана и старший штурманский помощник отправились в каюту, оставив меня на левом шкафуте против грот-мачты.

Они считали, что совсем разлучились уже с погоней, и потому совещание было весьма серьезнее и состояло в том, какой курс им лучше взять.

Глядя на них, я полагал, что все мои надежды на избавление из плена кончились, и думал уже о том, как бы мне попасть в Нью-Йорк.

В это время под видом подернуть брам-брас подошел ко мне матрос сзади и, повисши на снасти, вместо крика «э-го!», – прошептал: «Вы можете завладеть этим бригом, если вам угодно. Нас пятьдесят англичан, мы приведем его к ветру и подымем огонь, если вы скажете только слово и обещаете нам полное прощение».

Я сначала показал вид, что не слышу, но, оборотившись, увидел Твиста.

– Молчи, бездельник! – сказал я. – Ты думаешь искупить одну измену другой и осмеливаешься оскорблять честь морского офицера таким бездельническим предложением? Поди сейчас на свое место и считай себя счастливым, что я не скажу об этом капитану, который имеет теперь полное право выбросить тебя за борт, чего ты, по бесчисленному множеству своих преступлений, совершенно заслуживаешь.

Матрос скрылся, а я пошел пересказать этот случай капитану, прося его беречься измены.

– Поведение ваше, сэр, таково, – сказал капитан, – какого я всегда ожидал от британского морского офицера. Я откровенно скажу вам, что намерен уменьшить парусов, остаться под марселями и фоком и в темноте лечь на зюйд, придерживаясь, как можно круче, к ветру.

– Как вам угодно, – отвечал я. – Вы не можете ожидать моего совета и не поверите, если я скажу, что желаю вам полного успеха. Но будьте уверены в моем неизменном старании употреблять все средства к воспрепятствованию всякому недостойному намерению лишить вас командования судном.

– Благодарю вас, – сказал капитан печально и, не теряя более времени в бесполезных словах, скомандовал тихим, но твердым голосом:

– Убрать унтер и марса-лисели, а на марсах долой брам-лисели и пошел крепить брамсели.

Все это исполнялось с какою-то неимоверной скоростью, удивившею меня, привыкшего к проворству на военных судах.

Только одно сделано было не так. Вместо того, чтобы унтер-лисель убрать на палубу, ему позволили свалиться за борт, и он буровил несколько времени под левой скулой.

– Поставьте на брасы на левую! Брасопь реи, как можно круче, боцман! Руль на борт – приводите к ветру!

– На борте, сэр, – отвечал рулевой, и бриг приведен был в крутой бейдевинд на правый галс, но, казалось, не слишком скоро подавался вперед, хотя имел марсели, грот, фок, бизань и кливер.

– Я думаю, мы ушли теперь от него, – сказал капитан. – Что думаете вы, лейтенант? – И вместе с этим дал мне сильный, но дружеский удар по спине. – Ну, что ж вы скажете; не распить ли нам лондонскую бутылку вина, в особенности после трудов дня?

– Обождите немного, – сказал я, – обождите немного.

– Что вы смотрите там на ветре? – спросил капитан, увидя, что мои глаза обращены были на одно место.

Прежде нежели успел я ответить ему, Томпсон подошел ко мне и сказал:

– Там судно, сударь, – указывая на то самое место, на которое я смотрел. Капитан услышал это, и так как у страха зрение бывает всегда весьма быстрое, то сам он немедленно увидел судно.

– Бежать теперь бесполезно, – сказал он. – Мы пробовали идти с попутным ветром, когда бриг наш имеет наилучший ход, и судно это догоняло нас, а в бейдевинд тем более нечего надеяться; но все-таки с ровным ветром и без волнения мы должны бы идти лучше. Соломон, тут что-нибудь неладно, осмотрите-ка вокруг.

Соломон прошел по правой стороне и ничего не заметил; но, перешедши на подветренную сторону и посмотревши с баку за борт, увидел несколько парусины, висящей с сеток.

– Что это такое? – спросил он.

Никто не отвечал. Он посмотрел под руслень и увидел целый унтер-лисель, буровивший в воде.

– Нечего удивляться, что судно идет дурно, – сказал штурманский помощник, – тут достаточно, чтоб остановить самую конституцию. Кто убирал этот лисель? Но, ничего, мы разберем завтра. Подите-ка сюда, баковые.

Несколько американцев подошли к нему, но не с слишком большой поспешностью.

Бриг имел в то время столько ходу, что парус нельзя было выбрать из воды.

Между тем, как они тратили бесполезные усилия, на ветре показалась пушечная вспышка, раздался гул, ядро просвистало над нашими головами, и, как молния, ударило в бизань.

– Ура, старая Англия! – воскликнул Томпсон. – Тому, кто выпалил, отдаю выпить завтра мою порцию грога.

– Прикуси язык свой, английская каналья! – сказал второй штурманский помощник, – или я навсегда закрою твой рот для грога.

– Не думаю, – сказал Томпсон, – лучше послушайся дружеского совета, не пробуй.

Томпсон стоял тогда на небольшом рундуке, находившемся на корме; раздраженный штурманский помощник вскочил туда и схватил его за ворот. Во мгновение ока Томпсон освободился от него и одним ударом правой руки в живот столкнул его за борт на подветренную сторону. Он полетел, хотел ухватиться за бизань-шкот, но ему не удалось, и он погрузился в море, откуда более не показывался.

Все находилось тогда в замешательстве. Раздался крик: «Человек упал за борт! «Но тут последовал другой выстрел с фрегата, потом еще и еще выстрелы, быстро следуя один за другим. Во всеобщем страхе позабыли об упавшем за борт человеке. Один выстрел перебил заднюю грот-ванту; другой пробил шлюпку на рострах. Фрегат, очевидно, был недалеко от нас. Матросы побежали вниз за своими сундуками и узлами; капитан взял меня за руку и сказал:

– Сдаюсь вам, сэр, распоряжайтесь теперь, как вам угодно.

– Томпсон, – крикнул я, – отдай грота-шкот и гротовые брасы!

Между тем сам я побежал отдать грота-галс и буленя; грота-рей сам собою стал поперек. Томпсон достал фонарь и выставил его на правой раковине. Фрегат прошел ближе под ветром около нас, показав борт с стройным рядом пушек; он окликнул нас, и спросил, что за судно? Я отвечал, что судно называется «Чистокровный Янки» из Бостона, что оно легло в дрейф и сдается.

Глава XXI

«Моряку следует не рассуждать о государственных делах, – говорит Блек, – а не допускать иностранцев дурачить нас».

Д-ра Джонсона «Жизнь Блека».

Фрегат прошел близко под ветром около нас, и чрез несколько минут шлюпка с него пристала к нашему борту. Посланный на ней офицер, для завладения призом, прыгнул на бриг и в одно мгновение был на палубе. Я принял его, рассказал ему в нескольких словах, что это за судно; представил капитана и Грина, рекомендуя обоих за оказанные ими мне прием и внимание, и потом просил оставить приехавшего с ним мичмана распоряжаться наверху, а самому спуститься в каюту.

Он тотчас отдал приказание мичману убрать грот и приводить судно в порядок. Пленным было приказано укладывать свои вещи и через час быть готовыми.

Когда подали огонь в каюту, лейтенант и я немедленно узнали друг друга.

– Боже мой, Франк! – сказал он. – Какими судьбами попал ты сюда?

– Эта история так длинна, что я не успею рассказать ее до завтра, – отвечал я. – Но позволь узнать, какой фрегат взял нашего янки? Мне показалось, что это «Р..»? И кем служит на нем друг мой, Тальбот?

– Ты отгадал, – отвечал он, – это «Р…». Мы на станции у мыса Доброй Надежды. Я старшим лейтенантом на фрегате и представлен к чину за дело на Баскских Рейдах.

– Сердечно сожалею, что ты давно не получил этого чина, уже выслуженного тобою с таким благородным рвением; но займемся теперь призом. Пойдем посмотреть пленных. Не хочешь ли ты сам возвратиться на фрегат, взявши с собой несколько выбранных мною матросов, как самых возмутительных и ленивых, а я останусь на призе и употреблю всевозможное старание приготовить его к рассвету вступить под паруса, и тогда, если угодно будет капитану Т…, приеду представиться ему.

Он согласился на это. Выбранные мною матросы были посажены в шлюпку, а четыре гребца вышли из нее мне в помощь. Мы скоро привели все в порядок. Шлюпка с фрегата пришла к нам за новыми людьми, и взяла еще около двадцати пленных; посланный на ней мичман передал мне вежливое приветствие от капитана, приказавшего ему сказать мне, что он очень рад оставить судно в таких хороших руках и ожидает меня к завтраку в восемь часов; он приказывал также поднять два огня в равной высоте на грот-вантах, когда я буду совсем готов, и потом, приведя на норд, держать этим курсом под всеми парусами.

В 4 часа по полуночи мы кончили все работы; сделали сигнал и начали держать на наветренную раковину фрегата. Я заснул на два часа; был разбужен в шесть, оделся и в половине восьмого приготовился ехать на фрегат. Я слышал, как барабан и флейта сзывали на кем людей для расклички по ордонансу, и эти звуки, после голоса Эмилии, были для меня самые сладостные, какие я когда-либо слышал. Слезы благодарности Богу за возвращение меня опять под флаг возлюбленного отечества текли у меня по щекам. Фрегат лег в дрейф; вскоре потом была спущена на воду гичка и прислана за мной; гребцы были в чистых белых курточках и брюках, в опрятных соломенных шляпах и парусинных башмаках; на корме гички был раскинут коврик. Я немедленно сел в нее, и сердце мое трепетало от восхищения, когда я приставал к борту фрегата, и унтер-офицер просвистал мне фалрепных.

Капитан и офицеры встретили меня со всевозможным радушием и дружеством, которое мы всегда оказываем друг другу в подобных случаях. Капитан задал мне тысячу вопросов, а лейтенанты и мичманы окружили, чтоб слушать мои рассказы.

Команда фрегата также с нетерпением желала узнать наши приключения, и потому я просил капитана послать гичку за Томпсоном, чтобы он пособил мне удовлетворить общее любопытство. Гичка была послана, и храбрый, честный Томпсон прибыл на фрегат. Первые слова его были:

– Кто сделал первый выстрел по призу?

– Мистер Спирс, солдатский старший лейтенант, – отвечал один из матросов.

– Итак, мистер Спирс должен сегодня выпить мою порцию грога, – сказал Томпсон, – я сказал это вчера и никогда не отказываюсь от моего слова.

– Я готов побожиться в этом, – сказал капитан Петерс. – Я знал благонамеренных людей, и ты один из них; знал также людей злонамеренных, и один из подобных направлен тобою прошлую ночь рассчитываться на тот свет. Счастье твое, что ты отправил его, потому что этот человек умертвил бы тебя огнем, мечом или ядром, и это так же верно, как то, что ты стоишь теперь здесь. Я не слышал и не знал никого, кто бы безнаказанно ударил или оскорбил Пеледжа Освальда. Он был уроженец Кентуки, на Orio, где имел собственность, или, как мы называем, был «squated»; но убил там из ружья двух человек за то, что они не соглашались поменяться с ним землею, и выколол глаз третьему за противоречие во мнении по какому-то ничтожному случаю. Эти подвиги заставили его оставить то место, потому что не только полицейские чиновники преследовали его, но и человек, потерявший глаз, навострил другой для поимки виновного, и Пеледж, конечно, имел бы пулю в лоб, если б не убежал в восточные провинции и не поступил опять на судно, для чего он первоначально и воспитывался. Я не знал всей его истории, пока нам не пришлось служить вместе. Его наверное предали бы смерти; но он скопил несколько призовых денег и умел откупиться от своих гонителей. Я не взял бы его к себе на судно в следующее крейсерство, если б Богу угодно было благополучно возвратить меня домой.

Покуда Петерс рассказал эти подробности о покойном своем мете, капитанский завтрак был изготовлен, и оба американские капитана были приглашены к нему Когда мы спустились по трапу в батарейную палубу, Петере и Грин с удивлением смотрели на ее чистоту и простор, на орудия и на прекрасное соединение полезного с приятным, встречаемое иногда на наших военных судах и невольно поражающее глаза. За капитанским завтраком не было ничего особенного, кроме чистоты, изобилия, радушия и дружества.

Разговор коснулся до числа людей на приватире, их происхождения и искусства.

– Все они хорошие моряки, – сказал Петере, – исключая десятерых негров.

– Мне кажется, некоторые из них англичане, – сказал я.

– Я не берусь разбирать их, – отвечал осторожный американец. – Весьма трудно узнать человека, долго прожившего в обеих землях, родом ли он из Бостона в Линкольншире, или из Бостона в Массачусетс и, может быть, они сами того хорошенько не знают. Мы никогда не спрашиваем об этом у матроса, поступающего к нам на судно.

– Вы имеете множество наших матросов в ваших купеческих и военных судах, – сказал наш капитан.

– Да, – сказал Грин, – и, кажется, никогда не будем иметь в них недостатка, и потому что вы сами вербуете их для нас.

– Мы вербуем для вас? – возразил капитан Т. – Что вы под этим разумеете?

– Ваша вербовка наполняет наши корабли, – отвечал американец. – Матросы ваши не хотят покоряться ей, и наверное из каждых двух человек, взятых вами силою, один поступает к нам охотником.

Петере горячо спорил против этого и, казалось, был недоволен Григом за сделанное им объяснение.

– Зная, как снабжены людьми и купеческие наши суда, – возразил Грин, – я не имею причины сомневаться в этом и готов присягнуть, что более двух третей служащих у нас матросов – беглецы из британского флота, потому собственно, что их там приневоливали. Вы, Петере, говорили при мне однажды то же самое. Посмотрите на вашу команду.

Петерс не мог более противоречить. Он жестоко рассердился на Грина, упрекал его в обнаруживании того, что британский офицер никогда не должен бы был знать, и хотя соглашался, что Америка смотрела на нашу систему приневоливания, как на главнейшее средство к сформированию своего флота, но сожалел, что важный секрет этот мог быть передан американцем.

– Что касается до меня, – сказал Грин, – я чувствую себя так много обязанным этому храброму молодому англичанину за оказанные мне милости, что навсегда останусь другом его и его отечества, и дал себе клятву никогда не поднимать оружия против Великобритании, пока не потребует того нападение на мое отечество.

По окончании завтрака мы вышли наверх; фрегат и призовое судно лежали тогда в дрейфе, работы кончились, все гребные суда были подняты, пленные и их багаж перевезены, и когда команду приватира поставили на фрегате во фронте, многие из матросов были узнаны, и им доказали, что они англичане. На делаемые упреки в таком предосудительном поступке, они отвечали, что за взятие приватира обязаны были им, потому что они нарочно выпустили за борт унтер-лисель и оставили его буравить в воде, чем весьма много задерживали ход судна.

Капитан Петере, услыша это, удивился, а капитан фрегата заявил ему, что всегда надо ожидать подобного поступка от негодяев, изменивших своему отечеству; потом, обратившись к пленным, сказал:

– Бесчестие первого вашего преступления едва ли может быть чем-нибудь увеличено; но измена ваша новому правительству, добровольно признанному вами, делает вас недостойными названия людей; вам даже не принадлежит та жалкая услуга, которую вы себе приписываете, потому что с той минуты, как мы увидели бриг, мы не теряли его из виду, и когда лег он в бейдевинд, были уверены, что он наш.

Люди повесили головы; им было приказано разойтись. Ни один человек из фрегатской команды не принял их к себе в артель; но с настоящими американцами обходились весьма дружески.

Мы направили путь в Симон-Бей, куда пришли через неделю после этого происшествия.

Бывший там на станции адмирал не хотел предавать преступников военному суду. Он говорил, что их поступок подлежал ведению гражданских законов, и потому он намерен отправить их в Англию, где лорды адмиралтейства поступят с ними, как признают за лучшее.

«Чистокровный Янки» был передан вице-адмиральскому правлению в Каптоуне, признан значительным призом, и будучи весьма хорошим судном, поступил в казну. Его начали исправлять, и адмирал был так ко мне милостив, что за претерпенное мною особенное несчастие обещал назначить меня командиром судна и отправить в Англию с депешами, ожидавшими тогда случая к отправлению.

Это распоряжение превышало все мои ожидания и сделалось еще более мне приятным, когда друг мой Тальбот, первый, пожавший мне руку на приватире, просил дозволения идти со мной, получивши с последней почтой производство в капитан-лейтенанты. По моей просьбе, адмирал согласился отпустить со мной капитана Петерса и Грина, и при первой возможности отправить их домой. Мне дали также негра Мунго, Томпсона, квартирмейстера и мичмана, бывших со мной на шлюпке. Экипаж мой был не из числа самых лучших, но я мог однако ж управляться с ним без затруднения; а по присоединении к нему полдюжины негров, взятых с купеческого судна, составил такую команду, что надеялся благополучно дойти до Спитгеда.

На мысе Доброй Надежды мы обильно запаслись провизией. Американцы просили дозволения платить за себя; но в этом я решительно отказал им, говоря, что считаю себя слишком счастливым иметь их своими гостями. Я взял все вино и запас провизии капитана Петерса, заплативши за них по самой щедрой оценке. Мунго был определен буфетчиком, потому что он внушил мне полную к себе доверенность. Наконец, когда Тальбот перевез все свои вещи на бриге, я, получив от адмирала последние приказания, отправился из Симон-Бея в Англию.

Редко кому придется возвращаться домой таким образом. Мне не было приказано остановиться у острова Св. Елены, и я не имел намерения заходить куда-либо. День и ночь несли мы всевозможные паруса.

Дружба моя с Тальботом в продолжение этого перехода совершенно укрепилась, и вообще в компании нашей царствовало величайшее согласие.

Мы избегали всех рассуждений, относящихся до наций, и как можно более удалялись политических разговоров. Я сделал Тальбота поверенным в любовных делах моих с Эмилией; а о бедной Евгении рассказывал ему очень много прежде.

Однажды, за обедом мы начали говорить о плавании.

– Я думаю, – сказал Тальбот, – что друг мой Франк искуснее всех нас в этом. Помнишь ли, как ты отправился вплавь с фрегата в Спитгеде, чтобы сделать визит твоему другу Мельпомене, на Пойнте?

– Да, и припоминаю себе также и то, – отвечал я, – как великодушно ты послал за мной пулю, которая просвистела над моими ушами.

– В числе множества других твоих деяний твое избавление в тот раз от пули или утопления заставляет меня ожидать чего-нибудь особенного в будущей твоей участи, – сказал он.

– Может быть, – отвечал я, – но я нахожу твой поступок противозаконным в том, что ты решился убить меня, не узнавши наперед, кто я такой, и что со мной случилось. Я мог быть безумным, или принадлежать другому судну, и во всяком случае, если бы ты убил меня, и тело мое было найдено, полицейские досмотрщики начали бы весьма строго допрашивать тебя, а судья поступил бы с тобой еще строже.

– Я посмеялся бы над ними, – сказал Тальбот.

– Может быть, ты нашел бы это дело не так для себя смешным, – отвечал я.

– Как! – возразил Тальбот. – После этого зачем же ставить часовых с заряженными ружьями?

– Чтобы защищать корабль, – отвечал я, – извещать о приближающейся опасности; не давать людям уходить с судна без позволения; но никогда не для того, чтоб отнимать жизнь у человека, разве для защиты их собственной, или ежели безопасность королевского судна того требует.

– Я не согласен с тобой, – сказал Тальбот. – Воинский Устав предписывает смерть всем беглецам.

– Справедливо, – отвечал я, – он предписывает смерть как за побег, так и за многие другие преступления; но преступления эти должны быть сначала рассмотрены военным судом. Ты не можешь сказать, что я был беглец, и если бы даже доказал это, то не имел права наказывать меня смертью, разве в том случае, когда я хотел бы бежать к неприятелю. Я сознаюсь в ослушании твоего приказания; но оно подвергало меня только легкому наказанию, между тем как самовольный поступок твой лишил бы короля верного, и, смею надеяться, небесполезного подданного. Если бы тело мое не было найдено, подобный пример не принес бы службе никакой пользы, а напротив того, многие полагали бы меня счастливо бежавшим, и это ободрило бы их сделать такую же попытку.

– Я сожалею, – сказал Тальбот, – что не спустил шлюпку и не послал за тобою, и мне приятно было вспоминать, что часовые не попали в тебя.

Этим кончился наш разговор; мы вышли походить немного наверху, поговорили о милых сердцу, направили наш курс к острову Фаялю, от которого были тогда недалеко, и потом легли спать.

Следствием вечернего разговора, когда я погрузился в глубокий сон, была странная смесь несвязных мыслей и соединение возможного с несбыточным, что продолжалось до самого утра. Тринидад и Эмилия; Утес Кегля и Евгения с предполагаемым сыном; тонущее судно и разбитая шкуна, все снилось мне, то порознь, то вместе.

Я видел Эмилию, стоящею на самой вершине Утеса Кегли, точно в таком положении, как представлен Лорд Нельсон на монументе в Дублине или как Бонапарт на Вандомской площади. Мне казалось, что Эмилия была одета в глубокий траур, и хотя ее лицо имело печальный вид, но здоровье и любовь сияли в ее глазах. Несравненный образ моей возлюбленной, казалось, говорил мне: «Без твоей помощи я никак не сойду вниз с этого утеса». «Если так, ты никогда не сойдешь», – думал я. Мне представлялась Евгения королевой Тринидада и будто бы она поставила Эмилию на этом неприступном для меня утесе, и когда я начал умолять ее позволить Эмилии сойти вниз, Томпсон постучался в дверь моей каюты с докладом, что уже день, и остров Фаяль виден на NO, в расстоянии семи миль.

Одевшись, я вышел наверх, увидел землю и судно, державшее на запад. Несвязный сон носился erne в моей голове. И хотя я смеялся над своей глупостью, что не оставляю без внимания такую мелочь, но она не хотела отвязаться от меня. Вскоре потом вышли наверх американцы, и увидевши судно, шедшее на запад, спросили меня: не намерен ли я опросить его? Я отвечал, что намерен. Мы несли все возможные паруса, и так как судно не проявляло желания уходить от нас, продолжая идти прежним курсом, то мы скоро подошли к нему. Оказалось, что это было перевозное судно, идущее в Нью-Йорк с американскими пленными.

Адмирал позволил мне, в случае встречи с судном, идущим в Соединенные Штаты, отправить на нем моих пленных, не завозя их в Англию. Я не говорил об этом Петерсу и Грину, боясь огорчить их, если такого случая не подвернется; но когда представился удобный случай, сообщил им мое намерение. Радость и признательность их были выше всякого описания; тысячу раз благодарили они меня и друга моего Тальбота за оказанное им расположение.

– Лейтенант, – сказал Петерс, – я не слишком любил общество вас, англичан; и ежели считал вас всегда шайкой тиранов и забияк, то сознаюсь в моей ошибке. Я верил рассказам о вас; но теперь увидел сам и нашел, что черт совсем не так черен, как его рисуют.

Я поклонился на этот американский комплимент.

– Однако, – продолжал он, – я бы желал, чтоб с равными силами нам пришлось поменяться между собой несколькими десятками ядер. Вы пойдете с этим бригом в свои воды; я надеюсь получить другой такой же, и, зная, что вы славный малый и так же охотно станете драться, как и работать за обедом, мне приятно будет попытаться завладеть опять своим бригом.

– Если и на другом вашем бриге вы составите команду так же, как и на этом и будете иметь лучших матросов англичан, – отвечал я, – то я боюсь, что мне не так легко придется защищаться против вас.

– И очень может быть, – сказал капитан, – потому что никто не дерется лучше того, кто ожидает себе петлю на шею. Помните сказанное земляком моим Грином, потому что он, что называется «выпустил кошку из мешка»; как только вы перестанете приневоливать матросов для своего флота, мы не будет иметь ни одного англичанина в нашем.

Я ничего не мог отвечать ему на это, потому что уподоблялся артиллеристу без пороха и сознавал справедливость его замечания.

Грин стоял возле нас, но ничего не говорил, пока капитан не кончил; тогда, протянув мне руку, с глазами полными слез и голосом, почти заглушённым всхлипываниями, сказал мне:

– Прощайте, друг мой; я никогда не забуду вас; вы встретили меня негодяем и, по милости Божьей, сделали честным человеком.

Никогда, никогда не забуду я тот день, когда с опасностью собственной жизни вы спасли меня, столь недостойного вашего участия.

Бог да благословит вас! И если превратность войны приведет вас когда-нибудь пленником в мое отечество, вот адрес мой – что мое, то ваше, в этом вы будьте совершенно уверены.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации