Текст книги "Украинский иzлом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ukrainskiy-izlom-284148.jpg)
Автор книги: Геннадий Алёхин
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Русская мечта Александра Проханова
(Послесловие к юбилею великого писателя, публициста нашего времени)
Мы знакомы четверть века. Александр Андреевич заметил меня по публикациям в газете «Завтра». Одно из немногих изданий в лихие девяностые, которое полностью и всецело поддерживало воюющую Российскую армию на Северном Кавказе. В отличие от многих СМИ, располагавшихся в пределах Садового кольца. В те годы отечественная пресса «стреляла» в спину солдатам и офицерам. Информационная составляющая набирала обороты по полной программе, став одним из главных компонентов в локальных конфликтах. А журналисты «Завтра», которую возглавлял Проханов, часто выезжали на передовую: и в первую, и во вторую чеченскую кампанию. Там я сблизился и подружился с Владом Шурыгиным, Василием Прохановым. Они потом и организовывали встречи с гуру русской современной литературы и публицистики. Уже в те годы он был заметен не только на литературном небосклоне, но и в политической жизни страны.
Александр Андреевич тяжело переживал распад великой страны под названием СССР. Мне пришлось это зримо прочувствовать уже при первой встрече с ним в его кабинете на Комсомольском проспекте,13, где в свое время располагался Союз писателей РСФСР. В конце 1991 года Советский Союз доживал последние дни. В Москве не было уже обычных ноябрьских торжеств с обязательным атрибутом – военным парадом и демонстрацией трудящихся. Проханов вспоминал тот день: «…Я надел три своих советских ордена и пошёл на перекрытую, пустую и мёртвую Красную площадь. Там были турникеты, возле них стояли милиционеры, совсем молодые ребята. Среди них оказались “афганцы”. Я попросил их пропустить меня. Ребята немного помялись, посовещались – и открыли турникет. И я прошёл по Красной площади один. Наверно, это был самый высокий момент моей жизни и судьбы. Это была моя ноябрьская демонстрация. Это был мой парад. Я шёл по огромной пустой площади, её брусчатка отливала сталью; я прошёл мимо Мавзолея, у заколоченного входа в который уже не стояли солдаты Почётного караула. Был туманный розовый Кремль и был флагшток, на котором ещё развевался красный флаг, и был я со своими орденами и с памятью о том священном Параде 1941 года, когда по этой брусчатке шли полки, потом погибавшие под Волоколамском; и с памятью о Параде 1945 года в честь Великой Победы, когда наши солдаты бросали к подножию Мавзолея штандарты поверженных немецких дивизий. Я провёл здесь парад за всех, кто не смог пойти со мной. Это было в момент моего страшного падения и ужаса, я был беспомощен и безволен, я растворился в этой жиже, покрывшей мою страну. Но я собрался, – и это был парад моей Победы, и меня приветствовали мой Генералиссимус и мой Маршал Победы».
Я был поражен и восхищен тем, с каким достоинством, искренностью мастер слова произносил своеобразный монолог. Из легкого оцепенения меня вывел Александр Андреевич. Задавал, казалось бы, простые вопросы: интересовался военной журналистикой, газетами (к тому времени я возглавлял газету Северокавказского военного округа), много расспрашивал о моем командире генерале Геннадии Трошеве. Мы с Шурыгиным их и познакомили. Позже знакомство генерала и писателя переросло в крепкую мужскую дружбу. Вскоре Проханов прилетел в Ростов-на-Дону, затем на вертушке мы перебазировались в Ханкалу, где размещался штаб Объединенной группировки войск.
Писатель проживал в вагоне бронепоезда, который курсировал из Грозного в Гудермес и обратно. От вагона до штаба идти было недалеко, всего метров триста, но передвигаться приходилось по такой грязище, что у некоторых с ног сваливалась обувь, и они продолжали свой путь босиком. Командующий, несмотря на большую занятость, нашел время встретиться с Прохановым. На вертолёте они пролетели над склонами гор, покрытыми не опавшими за зиму ржавыми дубами, и на вершине горы опустились на площадку, где находился штаб операции. Вокруг были ущелья, горы и снова ущелья и горы, горы, стоял командирский кунг с развёрнутыми антеннами. Генерал из кунга командовал операцией: в ущелье, где предположительно находился Басаев, сначала посылал штурмовики, которые бомбили склоны горы, затем вертолёты, что наносили свои воздушные удары, потом шёл спецназ, процеживая ущелье. В командирском кунге Трошева располагался видавший «виды» замызганный диван, и на нём – замусоленная, зачитанная до дыр газета «Завтра». Трошев, генералы, офицеры читали «Завтра», Проханов не раз потом подчёркивал эту деталь.
Перед отъездом из Ханкалы мы с Прохановым снова выпросили у Трошева вертолет. Командующий улыбнулся и уже серьёзно произнес: «Смотри, Алёхин, за писателя отвечаешь головой», – и снова улыбнулся. Все понимали, что Проханову хотелось проследовать тем маршрутом, каким отряды Басаева уходили из Грозного, когда город был окружён федеральными войсками. Басаеву для выхода оставался узкий коридор вдоль реки Сунжа. Когда боевики выходили, то сели на расставленные минные поля и попали под кинжальный пулемётный огонь. Было много убитых. Сам Басаев потерял в этом сражении ногу.
Вертолёт летел вдоль Сунжи, по холодной реке всё ещё плавали нерастаявшие льдины, а вдоль берега валялись ворохи каких-то лохмотьев, разбитые повозки, одеяла, матрасы, рухлядь – всё, что осталось от басаевских частей, разгромленных пулемётами. Казалось, в этом месте по берегу прошёл огромный мусоровоз, и из него выпало всё это окровавленное тряпьё. Садиться было рискованно, потому что там ещё могли оставаться невзорвавшиеся лепестковые мины. Сели на запасную площадку «подскока» Позже Александр Проханов напишет такие строки:
Мы прорвались к горящему Шатою.
Я жизнью не играл и смерть не выбирал.
Имперский черный крест с серебряной каймою
Мне прикрепил на грудь усталый генерал.
Немного поясню. Будучи командующим войсками СКВО, генерал Трошев с одобрения Генштаба РФ дал поручение изготовить памятный знак «За службу на Кавказе», точная копия того, которым награждались воины имперской царской армии во время войн на Северном Кавказе два столетия назад. В начале нулевых годов нынешнего века эта награда считается почетной и весомой среди солдат, офицеров, деятелей культуры, принимавших участие и ездивших в зону боевых действий. Хочу напомнить, что Александр Андреевич Проханов побывал и принимал непосредственное участие в 18 (!) конфликтах в разных частях мира. Афганистан, Чечня в этом ряду.
Мне посчастливилось выполнить эту почетную миссию. От имени и по поручению командующего (он срочно вылетел по неотложным делам). Так я впервые оказался уже в гостеприимном доме писателя. И снова разговоры, душевные, искренние. И снова Проханов меня поразил. Как-то он обмолвился, что ему больше нравится смотреть на войне, как дымятся стреляющие гаубицы и орудия. Речь почему-то зашла о трубке и сигарном дыме (увлечение многих писателей и не только). А по-настоящему страстным увлечением Проханова были и остаются бабочки, которых он всю жизнь ловил.
«Бабочка – это охота, – считает Проханов. – Причем дело очень рискованное, требующее сил и молодости, ярости и азарта. Коллекционирование бабочек закончилось, когда я перестал ездить по горячим точкам, потому что это коллекция локальных войн. В основном они проходили в джунглях, саваннах, на берегах тропических рек и болот. Это места, где гнездились миллиарды восхитительных бабочек. Для людей, наделенных эстетическим чувством, мимо них нельзя пройти. И я повторно возвращался и в Никарагуа, и в Кампучию с сачком и наполнял свою коллекцию наряду с блокнотом, который наполнял своими впечатлениями. Поэтому эти бабочки являются военными трофеями. Это не моя личная коллекция, это своеобразная трофейная выставка. Число экземпляров в моей коллекции равняется числу злодеяний людей, умертвивших бабочек. Полагаю, может наступить день, уже после смерти моей, когда кто-нибудь из моих сыновей откроет окно моего дома, отворит стеклянные коробки, и бабочки улетят и вернутся в джунгли, саванны, на берега тропических рек – в места своего обитания».
А еще наш герой рисует. Причем так, как умеет. По его откровенному признанию, это рисунки наивного человека, поэтому они кажутся такими вычурно примитивными. «Это не стиль, это результат моего неумения, а также результат моего искреннего желания изобразить тот или иной фрагмент моей жизни или моих военных походов», – говорит мастер. Потому справедливо считает, отвечая на вопросы журналистов, что в краску его может вогнать только акварель.
Но у Проханова есть еще целая вселенная – литература. И в её мирах герои его романов и повестей бредут, сжимая цевье автомата Калашникова или снайперской винтовки, в джунглях и непролазных болотах, пикируют на дворец Дудаева и берут в клещи горный Шатой, стоят насмерть на Саур-Могиле и выкуривают националистов из подземных казематов «Азовстали». И в каждом из них кусочек души самого Проханова. В своих «чеченских» романах, например, Александр Проханов, как и Лев Толстой, исследует поведение человека перед лицом смерти. Поэтому оба романа, по утверждению самого автора, «абсолютно толстовские». В то же время Александр Андреевич подчеркивает: «Толстой так никогда не ездил. Его в севастопольский окоп или на рубку леса забросила офицерская служба, долг, я думаю, он не гонялся за ландшафтами, хотя потом он занимался тюрьмами, острогами, когда писал “Воскресение”, изучал, ездил.
А у меня в моем творчестве всегда было так: был странный замысел, который часто формировался вокруг явлений значительных, часто катастрофических, и, когда этот замысел начинал обретать контуры, какую-то нечеткую зыбкую структуру, я выезжал на ландшафт, и этот ландшафт служил для меня такой кормовой базой, я жадно ел этот материал. В результате либо структура менялась и усложнялась, либо внутри нее появлялись сочные, зримые явления».
Эти романы, к слову, получили высокую оценку у настоящих профессионалов. К примеру, мастера слова, еще советских времен – Ганичев и Бондарев – были в восторге. Генералы Квашнин, Трошев, Булгаков (полководцы современных войн) на Северном Кавказе узнали себя в героях Проханова, солдаты и офицеры, воевавшие в Чечне, по сей день считают эти произведения яркими и запоминающимися. Важно отметить, что Проханов постоянно советует (во всяком случае, в беседах со мной), что любому литератору важно оказаться в центре ситуации. Именно здесь, по мнению писателя, складывается «драматическая, стремительно меняющаяся русская ситуация, когда на наших глазах нарождается новое государства, новые откровения».
Так происходит в наши дни, когда запылал конфликт на Украине. Мне не раз довелось беседовать на эту тему во время нечастых встреч с писателем. Запомнился еще один монолог Проханова во время учредительного съезда общественного движения «Русская мечта». Привожу почти дословно:
«Я думаю, что когда осядет пепел сожженных городов на Украине, когда танковая колея зарастет пшеницей, мы вернемся к нашим семьям, в наши гарнизоны, наши службы, “когда считать мы станем раны, товарищей считать”, как говорится в “Бородине” Лермонтова, тогда нас ждут огромные труды, колоссальные труды, за которые мы опять возьмемся, потому что Россия, каждый раз вставая из пепла, проходя через узкости, через игольные вот эти ушки истории, она опять создавала себя в великих трудах, в великом напряжении, великом радении. И нам предстоят здесь в России огромные труды. Нам предстоит великое русское очищение, освобождение себя от всех накипей, всех скверн, от всех заблуждений, от всей слабости, которая накопилась в нас за эти вот тридцать лет».
Идея единства красных и белых, идея единства русской цивилизации, советской цивилизации, идея империи как высшей формы развития семьи народов – именно эти идеи сегодня фактически стали государственными идеями. У нас официально отсутствует государственная идеология, Конституцией запрещено, но эти идеи, тем не менее, сегодня владеют умами миллионов. И эти идеи были впервые сформулированы внятно и аргументированно и возведены в учение – Прохановым.
Великий писатель считает, что русская мечта определяется метафорой храма на холме. Гора русской истории со всеми ее свершениями, со всеми ее откровениями, со всеми ее мучениями, со всеми ее падениями. И на вершине этой горы стоит храм. Не град, не крепость, а храм. Который своими крестами, своими лучами тянется в небо, к небесам, чтобы достичь этого света, и чтобы этот свет снизошел через храм, через эту гору в наши семьи, в наши гарнизоны, чтобы вдохновлял наших певцов, писателей, наших политиков, наших героев.
Пророчество деда
Родом из Харькова
Детство и юность мы провели в одном районе, правда, с разницей в шестнадцать лет. Здесь я родился, а Эдуард Вениаминович Лимонов переехал с родителями в младенческом возрасте. Он из семьи военных. Старая Салтовка и Тюринка, окраина Харькова, застраивались после войны. Их разделяли сравнительно узкие полоски еврейского и татарского кладбищ. С двух сторон к ним плотно примыкали частный сектор (дома с небольшими приусадебными участками) и преимущественно двухэтажные кирпичные монолиты, построенные пленными немцами. Но все жители миллионного города никогда не разделяли Салтовский поселок (Старая Салтовка) и Тюринку (бывшая Тюрина дача). Они ничем не отличались, в первую очередь, составом и своеобразным менталитетом проживающих в этих местах жителей. Как правило, это были рабочие заводов и фабрик, бывшие фронтовики, в свое время раскулаченные крестьяне, приехавшие из соседних деревень и сел области.
Если Салтовка могла «похвастаться» величественным по тем временам ДК «Стахановский», с кинотеатром и танцевальной площадкой, то соседняя Тюринка гордилась источником минеральной воды, по своим свойствам не отличавшейся от минераловодских Северного Кавказа. И, пожалуй, главная достопримечательность – знаменитый тюринский пруд. В 1950–1980-е годы сюда съезжалась чуть ли не половина города, летом. Вокруг пруда росли старые ивы, липы, ближе к кургану – тополя и буйные кустарники. Чуть ли не в центре водоема располагались десятиметровая вышка и плавательные дорожки. Особым шиком считалось жениху (в день свадьбы) сигануть в воду с самой верхней точки вышки.
От пруда к кургану, где находился гастроном, вела шикарная «помещичья» лестница. До революции эти места назывались не иначе как Тюрина дача. Говорят, даже остатки усадьбы сохранились. В двадцати метрах от пруда – тот самый источник минеральной воды с каменной стелой и железным орлом. Там же располагался небольшой заводик по производству минералки и лимонада – «Харьковская-2». Возле проходной стоял небольшой павильон, где заправляли сифоны с газировкой. Тётя Шура, бабушкина родственница, всегда отпускала без очереди. С двойным сиропом шло на «ура». Обычно сифон опустошался сразу, в течение получаса, в перерывах между прыжками с вышки.
По праздникам на асфальтированном «пятачке», в тени деревьев играл духовой оркестр и проходили народные гулянья. 9 мая и 23 августа (день освобождения Харькова от фашистов) тюринские мужики (я застал фронтовиков своего возраста и моложе) надевали боевые ордена и медали. Помнится, в начале семидесятых на Тюринке проживал дядя Паша. Мы называли его «комиссаром кургана». Его часто можно было встретить возле гастронома, где продавали пиво в розлив. Плечистый, мускулистый мужик с обветренным лицом. Мы, признаться, даже побаивались его слегка, особенно когда он был в изрядном подпитии. А когда дядя Паша надел на лацкан поношенного пиджака три ордена Красной Звезды и две медали «За отвагу», тюринские пацаны стали гордиться и за честь считали для себя поздороваться с ним за руку.
Подросток Лимонов частенько посещал эту «маленькую Швейцарию» еще с конца 1950-х годов. Тюринские с салтовскими всегда находили общий язык, почти не враждовали. Правда, однажды пришлось ему столкнуться с несправедливостью, когда был нарушен своеобразный «кодекс чести» местной шпаны. Цыган Вася отобрал у Лимонова модную по тем временам рубашку, пытался оскорбить. Дело дошло до драки. За будущего писателя вступился авторитет Тюринки Саня Красный. Впрочем, этот эпизод и множество других Эдуард Вениаминович блестяще, на мой взгляд, описал в своей трилогии «Подросток Савенко», «Маленький негодяй» и «У нас была великая эпоха». В ней передан дух того времени, нравы и ментальность Харькова и харьковчан.
В какой-то мере история с Васей-цыганом, описанная в книге Лимонова, имела свое продолжение. Вернее – воспоминание. В 2007 году Эдуард Лимонов посетил Харьков. Мне посчастливилось сопровождать его в той поездке. Мы были хорошо знакомы, смею сказать, даже дружны. Познакомил нас мой боевой товарищ Влад Шурыгин. С Лимоновым он воевал добровольцем в Югославии, участвовал в событиях октября 1993 года в Москве. Эдуард Вениаминович с Шурыгином побывали в Харькове в 1994 году. Теперь Лимонов приехал с двумя охранниками. В Харькове проживала его мама – Раиса Федоровна. Отца не стало в 2004 году. Дед (к тому времени его стали так называть) просил настойчиво, чтобы я организовал поездку по местам его и моего детства. Так мы оказались на тюринском пруду.
От его былого величия и след простыл. Зарос пруд буйным сорняком, не работал минеральный заводик, сломали вышку, попилили деревья. Лимонов вспомнил историю с Васей-цыганом. В свою очередь я поведал Деду о судьбе этого человека. Оказывается, он учился с моей мамой в одном классе. По молодости хулиганил, конечно. Уже в середине восьмидесятых повздорил со своей женой. В горячке она ударила мужа обухом топора по голове.
Василий не выжил. Тем не менее маминому однокласснику на городском кладбище № 15 города Харькова был установлен могучий надгробный памятник. По свидетельствам местных старожилов, по настоянию вдовы покойного.
Кстати, мой дед, Константин Николаевич (по материнской линии), многие годы проработал в литейном цехе завода «Серп и молот». Одно время в одном цехе с молодым Лимоновым (начало 1960-х годов). Вполне возможно, что в одной бригаде. Эдуард Вениаминович рассказывал мне о здоровенном и добродушном бригадире дяде Паше. Мой дед дружил с Павлом Ивановичем, их пути пересекались на фронтовых дорогах. К тому же оба слыли на Тюринке заядлыми садоводами. Моя бабушка рассказывала об этом. Не знаю, может, совпадение. Во всяком случае, Лимонов внимательно выслушал мой рассказ о судьбах обитателей Тюринки того времени. Только после дневной или ночной смен интересы моего деда-фронтовика и будущего поэта и писателя расходились. Молодой литератор спешил в центр города, где собиралась «центровая» харьковская молодежь, его сверстники. Тусили обычно возле знаменитой Зеркальной струи или на подмостках «пулемета» в районе Сумской улицы. Мой дед успевал после нелегкой рабочей смены заниматься огородом и садом. Правда, в день аванса или получки оба успевали пропустить по стопарику водочки с незатейливым бутербродом в «рюмочных», на каждом шагу натыканных возле заводской проходной.
Мне запомнились слова, сказанные Дедом одному харьковскому тележурналисту, сопровождавшему нас в день посещения тюринского пруда. «Здесь умирали от настоящих мужских болезней – цирроза печени, ударов обухом топора по голове…» Дед будто снова окунулся в атмосферу своей бурной молодости. Через несколько часов мы сидели в уютном харьковском кафе. На город опустился тихий теплый вечер. Стояла золотая осень. Писатель сравнил такую погоду с парижской. И сам Харьков, которому отдал четверть века своей жизни, бурной и неповторимой. Деду больше не суждено будет вернуться в этот город.
Прямая речь
Так сложились обстоятельства, что несколько лет мы не общались. Эдуарда Вениаминовича захлестнул водоворот политических событий. Но я продолжал следить за творчеством писателя. Он часто издавался. Признаться, мне в тот период не хотелось беспокоить Деда, бывая в Москве, навязываться к нему в качестве собеседника. Осенью 2014 года на мою электронную почту пришло сообщение под ником «Иван Иванович». Это был Лимонов. К тому времени на Украине случился второй Майдан и в результате государственного переворота пролилась кровь. В коротком письме он интересовался тем, как я воспринимаю происходящие события на малой родине, бываю ли в Харькове. Выразил желание встретиться в Москве.
Вскоре я впервые переступил порог его скромной двухкомнатной квартиры в самом центре города. Дед до конца своей жизни не имел своего жилья. Конечно, разговор шел о событиях на Украине. До сих пор помню, как горели глаза у Деда, с каким неподдельным азартом он рассказывал мне о Донбассе, о Крыме.
«Понимаешь, Геннадий, долгое время мы были унижены, и каждый ходил с этим камнем на сердце. Что мы “Верхняя Вольта с ядерными ракетами”, что все потеряно… И когда произошло воссоединение Крыма с Россией, на которое наша власть, слава богу, решилась, народ воспрял духом. Лица стали другие! У меня, например, слеза появилась, хотя я не сентиментальный человек. Тысячу лет слезы не капали, но этот факт тронул до глубины души. Ведь это было то, что мы все хотели, о чем шептались и мечтали. Люди поверили, что мы великая нация, а народу надо в это верить. Каждый человек хочет успехов. И если у государства нет побед, очень плохо. Тем более с нашей ментальностью, – Дед произнес еще несколько слов, затем спросил меня прямо, с легкой улыбкой: – Согласен, товарищ полковник?»
Я утвердительно кивнул и по-военному отчеканил: «Так точно!» Затем предложил Деду ответить на несколько вопросов, заранее мною подготовленных. Собирался опубликовать интервью в одном из авторитетных московских изданий. До сих пор публикуют… Только один региональный сайт решился поместить этот материал. А вот теперь, думаю, в самый раз. Тем более, сегодня, на мой взгляд, этот разговор не утратил актуальности. Еще раз напомнил о глубине прозорливости Деда, его умении четко, ясно, глубоко анализировать и предлагать пути решения, казалось бы, неразрешимых проблем.
Интервью
ЭДУАРД ЛИМОНОВ: «БЫЛ, ЕСТЬ И БУДУ ПАТРИОТОМ СВОЕЙ СТРАНЫ!»
Писатель Эдуард Лимонов в рекомендациях не нуждается. Его писательский талант признан далеко за пределами России. Книги успешно издаются и переиздаются во многих странах. Недавно во Франции издана автобиография Э. Л. тиражом в 400 (!) тысяч экземпляров, плюс карманный folio (200 тысяч). Ее уже напечатали еще в двадцати двух странах, включая США. Сегодняшний разговор не о литературе. О политических взглядах человека, который всегда имеет свое мнение о происходящих процессах, прежде всего – на Украине.
– Эдуард Вениаминович, четверть века назад вы написали, на мой взгляд, замечательную трилогию о родном Харькове. Одна из книг называлась «У нас была великая эпоха». А в какую эпоху мы сейчас живем?
– У нас новая эпоха. И как всегда она началась неожиданно, на Украине, на майдане. Свергнув законную власть, оппозиция принялась устанавливать свои порядки. Это, мягко скажем, не понравилось ни украинскому юго-востоку, ни России. Крым испугался и быстро подсуетился. Крымчане всегда были активными, пророссийски настроенными. Еще в 1994 году были попытки на полуострове отделиться от Украины. Успехом они не увенчались. На этот раз жители Крыма сумели самоорганизоваться, сплотиться и, при поддержке России, добились своего. Да и у Владимира Владимировича Путина не было другого выбора. Он действовал смело и решительно. В противном случае от него просто бы отвернулись. Это вовсе не означает, что он сразу бы лишился своего поста. Нет. Но на политической репутации сказалось бы.
– Проблемы в отношениях России и Украины начались сразу после распада СССР?
– Да. Но вначале немного предыстории. Украина – это такая небольшая империя. Они себе нагребли чужого добра после революции 1917 года. Безусловно, там есть собственно основное ядро украинское, которое почти никем не оспаривается. Киевская, Полтавская, Черниговская и несколько других областей. Остальное было получено при Советской власти. Например, половина Донбасса. В те времена не придавали особого значения административным границам. По одну сторону границы, в Луганской и Донецкой областях, и по другую сторону – в Ростовской области, живут одни и те же люди, с одинаковым южнороссийским говором. В 1954 году Хрущев подрезал Крым. Не думаю, что с каким-то злым умыслом. Скорей всего, для удобства администрирования. Куски Венгрии, Польши. Знаменитый Львов, дорогой сердцу вам, выпускнику славного Львовского военного училища, вошел в состав СССР по пакту Молотова – Рибентропа в 1939 году. Считается, что Львов всегда был столицей украинского национализма. А в 1933 году, по данным переписи населения, в этом городе проживало 52 процентов поляков. А в 1991 году, выйдя из состава Советского Союза, никто в Киеве не захотел отдать эти территории. Как сварливая жена при разводе забирает весь совместно нажитый скарб. Зато сразу пошли разговоры про голодомор, про что угодно. На самом деле, голод был, голодомора не было. Затем свершилось то, что случилось, власть на майдане перешла в руки националистов и радикалов, которых активно поддерживали Запад и США.
– А почему через двадцать три года, после обретения независимости?
– Потому что на Донбассе, да и в Харькове, Одессе два десятилетия власть воспринимали как-то несерьезно. Ну была власть воров и мошенников. Лазаренко осудили в Америке, Тимошенко – у себя на родине. Да и Янукович был еще тот парень, все помнили его уголовное прошлое. Но потом стало не до смеха. Сначала горлопанили и скакали. Затем захватили оружие на Западной Украине и начали стрелять.
– После майдана вспыхнули протесты на Донбассе, в Харькове, других городах. Но к мирным требованиям людей новые киевские власти не хотели прислушаться?
– К Донбассу никто в Киеве поначалу не относился серьезно. Вспомните все пренебрежительные насмешки, которые раздавались на майдане, в коридорах украинской власти – лохи, ватники, быдло. А в донецких степях нашлись крепкие, здоровые, мускулистые ребята, которые готовы были встать на защиту своих семей, домов, своей земли.
И в России откликнулись люди, которые поспешили отстаивать правое дело и помочь своим единомышленникам. Патриотический порыв был поддержан широкими слоями населения не только на юге-востоке Украины, но и по всей России.
– Но в Харькове, например, такой порыв почему-то угас?
– Менталитет городского жителя, такой несколько вялый, нерешительный. Кто такой, допустим, шахтер. Человек, каждый день спускается в шахту, рискует своей жизнью. Если не все, кто в Донбассе взялся за оружие, были шахтерами, то общий климат там суровый – степь, терриконы. Они воспитывают смелый и решительный характер. Проще говоря – дать в морду на территории Донецкой и Луганской областей не составляло проблемы. Но хочу подчеркнуть, обвинять этих людей в каких-то агрессивных намерениях не стоит. Они защищались, захотели провести свой референдум, не пошли захватывать власть в Киеве, не двинулись на западные области Украины. У них не было никаких завоевательных планов весной. Они видели на экранах телевидения тот беспредел, который творился в Киеве, Львове, Ивано-Франковске. Замечу, сейчас великая эпоха, когда можно рассмотреть революцию, как будто ты сам там присутствуешь. Во всех прошлых революциях этого не было, не говоря уже о французской, которая произошла несколько веков назад. А сейчас мы каждый день наблюдаем лица подростков с оружием, арматурой, безжалостно сжигавших бойцов «Беркута», и так далее. Простому обывателю жутко на это смотреть. Поэтому Донбасс не захотел жить при этом режиме. И до февраля 2014 года они жили при режиме мошенников и воров. И если раньше простые люди просто посмеивались над властью, теперь стало не до смеха. Донбасс взял в руки оружие и восстал.
– Все же вернемся к Харькову, городу, который не безразличен ни мне, ни вам.
– Мне довелось разговаривать с некоторыми активистами харьковского антимайдана. Они сказали, что затянули, упустили время. Действовали нерешительно, хромала общая организация протестного движения. Ментальность большого города. Люди не толкаются особо в переходах, все течет размеренно. А в Донецке ментальность выжженной степи и мрачных угольных подземелий. Это воспитывает разные характеры. Но это вовсе не означает, что Харьков сдался и будет терпеть этот беспредел. Конечно, не будет. По сути, в городе наступила оккупация – культурная, экономическая. Оккупация новым киевским режимом, которая превосходит харьковскую ментальность. Харьковчане отличаются этаким приспособленчеством, нас особо не трогают, ну и ладно. Но так долго продолжаться не может. Мы же живем не в каменном веке, когда римляне гоняли иудеев и христиан. Сейчас долго вот так угнетать, прямо и открыто, никто не будет. В наше время используют тонкие формы эксплуатации. Каждая эпоха вырабатывает что-то свое. А Донбасс, Харьков и Одессу придется отдать.
– И как вам это видится?
– Перед тем, как сесть за стол переговоров в Минске, по моим наблюдениям, были устные договоренности. Порошенко сказали: признавай де-факто территории, которые заняли ополченцы, а Киеву остается то, что заняла армия. Он, очевидно, согласился. Но такой сговор идет вразрез с желанием радикалов и националистов. И Порошенко старался все это скрывать, придумывая какой-то особый статус Донбасса. Перемирия не получилось. Это можно назвать передышкой. Она идет на пользу скорей всего украинской власти. Работают день и ночь военные предприятия. Например, завод имени Малышева в Харькове. Между прочим, пожалуй, самый крупный военный завод страны.
Не забывайте о главном – судьбе мирного населения. Как ни парадоксально, но при таких остановках, передышках больше всего страдают мирные люди. Продолжаются обстрелы артиллерийскими орудиями, системами залпового огня. Многие считают, что война на Донбассе именно артиллерийская. В результате – уничтожаются жилые дома, другая инфраструктура, гибнут люди.
– Три месяца ни мира, ни войны. Как долго такое может продолжаться?
– Быстро не закончится, конечно. Во-первых, довольно продолжительный участок границы с Донбассом открытый. Он контролируется ополченцами. Вспомните афганскую войну. Открытая граница с Пакистаном для наших войск была как кость в горле. Здесь похожий сценарий. Для киевских властей – большой минус. Скажу откровенно – эту войну Киев не выиграет. Он может ее расширить, вплоть до каких-то добровольческих батальонов из стран НАТО. Но финал будет таким же плачевным, как в конце августа, когда в мясорубку попали самые боеспособные части украинской армии. Я бы посоветовал Порошенко принять условия ДНР и ЛНР. Ну не смогут они жить вместе, в одной стране. Давайте не будем обманывать себя и других, а говорить прямо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?