Текст книги "Перевернутое небо"
![](/books_files/covers/thumbs_240/perevernutoe-nebo-189795.jpg)
Автор книги: Геннадий Рудягин
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
То под его тяжестью обрушивалась подгнившая крыша некогда шикарного летнего театра в
парке культуры и отдыха.
То обрывались беcхозные электропровода.
То насмерть разбивались на неприбранных улицах города автомобили.
То из-за заносов прекращали ходить поезда…
Год 1995-й не сулил никаких перемен.
Просидев в холодном зальчике сельской станции около двух часов, следователь по особо важным делам Серёжа Санин решил возвращаться в город по шпалам – он свято верил в перемены к лучшему, и не верил в разум иной.
Выбившись из сил на полдороге, Сергей понял, что к сроку ему не дойти, что нужно позвонить, предупредить об этом.
Надвинув капюшон куртки на брови, он добрёл до железнодорожной будки-поста.
– У вас есть телефон? – спросил у вышедшей навстречу ему женщины в оранжевой одежде.
Женщина помяла растрескавшейся ладонью свои обветренные щёки, насторожённо постояла.
– Чего надо? – неприветливо спросила она.
– Я спрашиваю: телефон у вас есть на посту?
– Ну, я слышу. А ты кто такой?
Сергей протянул ей удостоверение личности.
– Ну и что? – спросила женщина. – На меня, что ль, кто пожаловался сдуру?
– А вы чего это такая?
– Какая?.. Кто нажаловался, что ль?
– Мне необходимо позвонить в город.
– А я что, запрещаю? Проходи и звони…
В будке стояла металлическая кровать, застеленная синим армейским одеялом.
Стул у служебного стола; на столе – телефон.
Сергей откинул капюшон куртки за плечи, покрутил диск аппарата…
– Занято! – объяснил он хозяйке поста.
Стоявшая у окошка женщина с обветренными щеками спросила:
– Ты из города, что ль?
Сергей, оглядывая помещение, кивнул.
– И квартира, что ль есть?
– Есть.
– И работа, значит, хорошая… Может, оженишься на дочке моей? Ей пока что тринадцать, так с тобой подрастёт.
Сергей молча смотрел.
– Ну, а коль не желаешь ожениться, то бери так. Так теперь много живёт… Пропадёт она тут… Поживёшь так-то с ней? Поживи, а! Платить мне за неё не надо – ты корми её и просто живи. Барахлишко, может, прикупишь какое, да и всё.. Вырастит она девкой-то ладною – у неё был красавец отец, не то, что остальные… Теперь окромя-то её у меня ещё трое ребят есть, а прокормить их всех одна я не в силах – больно плохо живём. Хуже некуда. Деревня наша на пути к развалу идёт. Нет солярок, бензинов и людей тоже нет. Поразъехались, поразбежались в батраки в дальние страны. Конец света идёт… Возьмёшь, что ль?
Сергей поднялся со стула.
– Я в деревню схожу, – сказал он, чтоб уйти от ответа. – Может, где переночую.
– Не переночуешь. Не пустит никто. Да и прибить могут. Одичали тут все, которые пооставались… Не ходи. Оставайся. Может, со мной переспишь – я мужика на себе девять лет не видала. Переспишь?
***
– Кто-то бежит! – сигналили друг-другу сороки, порхая вдоль вечереющей лесополосы. – Всем, всем, всем: кто-то по шпалам бежит!
А бежать было почти невозможно – предупреждениями из космоса засыпано было всё полотно.»
– Ты её знаешь? – спросил Тарас Дмитриевич, прочитав рассказ.
– Кого?
– Христю из моего села, от которой сбежал твой Сергей.
7.
После ночной смены работы в кочегарке хлебозавода, я домой шёл через прежде мне родной, а теперь почти чужой город.
Улицы тесными рядами облепили разноцветные торговые будки с надписями над разбойничьими козырьками, преимущественно не на нашем языке: «MINI-SHOP», «ARKO», «COFFI», «BURGER KING», «FFNTA», «XEROX», «PXOTOSHOP»
Я выискивал в неторопливой толпе прохожих ну, хоть что-то родное, хоть кого-то.
Так и брёл… и почти проглядел.
– Здравствуйте! – поймал я взглядом уже проходящего мимо высокого почти старика во всём в клетку.
Почти старик, полуобернувшись, приподнял над головой клетчатую шляпу:
– Мы знакомы?
– Да! То есть,.. нет!
Высокий полустарик обвёл взглядом чужие надписи вдоль улицы, протянул свою руку:
– Аврам Линкольн! – представился он.
Я его почти полюбил.
– Джон Форсайт! – шутливо представился и я.
– Очень приятно! – сказал почти старик, внимательно прищурившись, – Давно… Давно мечтал познакомиться с вами вживую… Что скажете об этой, мертвящей душу, не родной зиме? Как думаете, ей будет когда-нибудь заслуженный «end… финиш»?
– Надеюсь.
– А я нет… Чем обязан?
– Я хотел бы угостить вас чашечкой кофе.
Высокий почти старик, прикрыв глаза, мечтательно улыбнулся, и, взяв меня под руку, молча повёл.
– Знаете, куда мы идём? – спросил.
– Да. В кафе. – Я кивнул в сторону «COFFI».
– Нет! – решительно качнул он головой. – Я угощу вас у «СОФЫ»!..
В полупустом подвальчике, куда привёл меня весь в клетку полустарик, негромко звучала простая, какая-то очень уютная музыка, на каждом столике горели стилизованные под керосиновые настольные лампы; витал запах свежесваренного кофе.
– Здравствуйте, Софа! – поклонился высокий полустарик черноволосой красавице средних лет, которая стояла за барной стойкой. – Будьте любезны, два кофе!
Мы сели за свободный столик.
Не снимая шляпы, полустарик сложил обе ладони в один «пирожок», и опустил на него голову.
Мы поулыбались друг другу.
– Мне всегда был симпатичен ваш пёс Балтезар, мистер Форсайт, – сказал полустарик, внимательно заглядывая в мои глаза.– А в вашу супругу Ирен я всегда был безумно влюблён… Она ведь вначале была женой вашего брата, адвоката Сомса?
Я согласно кивнул.
– Очаровательая белокурая женщина… Что с ними, со всеми, стало потом?
– Мне не ведомо, сэр. Я ведь по воле автора «Саги о Форсайтах», если помните, умер.
– Да, да, да! В кресле, в саду, в сладком сне… Я помню, как перед этим, вы спокойно дышали, и ваше дыхание шевелило седые волосы вашей бородки. Потом… Благодврю вас, Софа! – обратился он к принесшей барменше его заказ. – Надеюсь, с коньяком?
– Как всегда.
Полустарик, не отрывая головы от сложенных «пирожком» ладоней, кивнул.
– Потом, – продолжил он, не изменяя позы и задумчивости в голосе. – Потом шевелилась только одна волосинка. А после успокоилась и она.
– По-моему то была пушинка тополя, которая накануне опустилась на мою бороду, – ответил я.
Полустарик сощурил в улыбке добрые глаза.
– Счастливая смерть, мистер Форсайт. Поздравляю!
– Полустарик в клетчатой шляпе приподнял над столом чашку с кофе.
– Изумительный напиток! – похвалил он первый, обжигающий губы глоток коньяка. – Такой кофе сегодня можно выпить только у Софы. – И опять посмотрел на меня. – А теперь поделитесь: что с вами, Прохор Курай?
– Я вас, кажется, тоже узнал, – сказал я. – Вы ведь – Аввакум Аронович Цаш?
– Вы правы! А. А. Цаш… Что за время ушло! ВРЕМЕНА! Я же, знаете, прежде чем допустить материал к печати, предварительно перечитывал его несколько раз. Потому что это же был МАТЕРИАЛ!.. Что теперь издаём? Пошлость! Перечитывать это я не могу! Я отправляю это сосло в печать, не читая. Пусть работают на ЭТИМ корректоры и редакторы – не моё это дело!
– Много публикуете? – спросил я.
– Вагоны!.. А теперь угадайте, кто есть авторы сии?.. Не угадаете! Авторы сих, с позволенья сказать, повестей и романов, являются бескультукрые, малообразованные богачи и прохиндеи! Кто ещё может сейчас заплатить за издание собственной книги тысячи американских долларов?, кто из порядочных, кто?.. А теперь расскажите что-нибудь о себе. Я же вижу, что вам как-то в новой жизни не очень. Мы ведь с вами – не чужие. Как-никак, первый сборник ваших рассказов редактировал именно я!..
Мы « У СОФЫ» просидели с ним долго. Профессиональный литературный редактор А. А. Цаш обожал грамотно изложенный материал, он дотошно копался в каждой авторской строчке. И, либо принимал его душою, либо отвергал…
Много раз он подзывал к нашему столику достойно-услужливую хозяйку Софу, что-то заказывал ей, и снова, внимательно слушал меня, опустив седую голову на свой «пирожок» из ладоней.
Наконец он сказал:
– А теперь признайтесь: у вас, случайно, в спине не печёт?
Я его не понял:
– Что вы сказали?
– Или в затылке… у вас в затылке не болит? Вас всё время грела взглядом особа неземной красоты. Я думаю, вы недолго будете одиноким.
Я оглянулся.
За моей спиной все столики были заняты. Свободным оказался только один стул у ближайшего стола… И оставленная кем-то дымящаяся паром чашка с недопитым кофе.
8.
У подъезда дома, в котором я жил, меня ждала «несравненная» Ванда Речкнова… с режиссёром местного драм театра, прежде мне хорошо знакомым Вольдемаром.
Они попросили мою старую-старую пьесу-поделку об иноплпнетянке, прилетевшей на землю с какими-то преступными целями.
– Но это же – не искусство! – сказал им я в своей квартире. – Это – почти ученическая дребедень, не достойная большой сцены! Там же всё-всё отвратительно-пошло!
– То, что необходимо сейчас! – уверил меня Вольдемар. – Вы же поймите, мы голодаем из-за своей скромности! А тут появилась блистательная исполнительница роли вашей инопланетянки, Ванда! Она говорит, что уже познакомилась с вами.
Я очень устал. Порылся в книжном шкафу, нашёл, и протянул им старую папку.
– Спасибо! – с чувством сказала выбритая наголо Ванда, горячо прижимая папку к высокой груди.
Мы простились кивками своих голов. И в памяти, ненадолго, задержалась эта картинка: Ванда и я. Я и Ванда. Прощально киваем друг другу своими головами…
Засыпая в постели, я увидел летящего в небе, под солнечным зонтиком, кретина-себя.
Потом уже стоял с этим зонтиком над головой на крыше какой-то тропической хижины из красных пионов, срывал с себя одной рукой не успевшие растаять сосульки. А внизу, по тропической земле, бегали смуглокоже-озабоченные женщины в набедренных повязках и без лифчиков; радостно указывали на меня пальцами и что-то щебетали на своём языке…
« Где Цаш? – спросил я их на их языке.
– Он пАрит ноги, – ответили дружно симпатичные до невозможности женщины с изнывающими от страсти грудями. – Прыгай, мы тебя будем ловить!
Я, не зная их тропических нравов, но немного разбираясь в женских натурах, неприступно и категорично сказал на их языке:
– Я подожду Цаша здесь! Идите, и позовите его!
Они все опустили руки. Так и стояли. С опущенными руками и со вскинутыми вверх милыми лицами.
– Почему вы не носите лифчики? – спросил я с укором, походив немного по крыше из красных пионов.
– Потому, что мы – жёны Цаша, – ответили они снизу очень печально. – А он только и делает, что пАрит ноги. – Зачем нам его ноги?
– Не врите! – сказал я. – У старика Цаша никогда не было жён. Ни одной!
– Но он о них страстно мечтал, – ответили красивые женщины хором. – А здесь все мечтания мужчин исполняются. Прыгай! Ну, пожалуйста, прыгай! Пока он пАрит ноги!»
– Здравствуйте, милейший Прохор Курай! – сказал худой и высокий старик в клетчатой набедренной повязке и в клетчатых босоножках на распаренных ногах. – Это интересно!
И я узнал в нём дорогого Цаша.
От ступней его ног валил густой пар
– Ну-ну-ну! – весело пожурил он окруживших меня милых женщин. – Отпустите! Его заждалась невеста, а у вас есть я!
– Невеста?! – поразился я. – Какая невеста?
Цаш добродушно отмахнулся.
– О невесте – потом! – сказал радостный Цаш, принимая от меня букет из пионов. – О невесте речь пойдёт при луне!.. И это интересно!.. Девочки, будьте любезны, снимите с плеч нашего гостя рюкзак и отнесите его в хижину, что под крышей из белых ромашек. И приготовьте кофе с острым напитком!
Цаш взял меня под руку:
– Знаете, куда я вас веду?
Но сейчас это было не важно. Сейчас было очевидно, что Цаш здесь предводитель – куда решит, туда и поведёт… Но о какой невесте он говорит? Откуда она взялась?
– Не допускайте непрошенных мыслей! – провидчески предупредил меня Цаш. – Я тот, кто обязан направить вас на путь истинный, и разрешить все ваши проблемы! Вы ведь за этим сюда прилетели?
Я неуверенно пожал плечами:
– Просто я не знаю, как мне жить.
– Вот именно, – сказал Цаш, тихо улыбаясь. – Вот именно! Пройдёмте дальше, нам есть о чём поговорить… Это правда, что вашу пьесу про инопланетянку хотят ставить в театре?
– Правда, – ответил я.
– Вот и чудесно!.. Знаете, куда я вас веду?
– Да, – сказал я. – Вы хотите угостить меня кофе «У Софы»!
– Нет, нет, нет! – радостно засмеялся Цаш. – Сегодня мы будем пить «У Афос»!
В хижине, куда привёл меня Цаш, пахло календулой и левкоем.
Мы опустились в гамак
– Афос! – обратился в полумрак хижины Цаш. – Девочки сварили напиток?
– Как всегда, – ответил приятный голос из полумрака.
– Два напитка, пожалуйста!..
Когда красивые женские руки принесли нам две чашки ароматнейшего напитка, я Цашу сказа:
– Вы сейчас будете говорить жизненно важные для меня слова, мэтр, а я не смогу видеть ваших глаз. Во-первых, из-за густого полумрака, царящего в хижине, и, во-вторых, из-за того, что мы сидим плечом к плечу. Я бы предпочёл сидеть напротив вас, хотя бы при свете лучины.
– Я вам, знаете,что на это отвечу? – голосом ласковой улыбки сказал Цаш. – Я вам отвечу словами всех мудрых толмудов мира: «Вначале сотворил Бог небо и землю. И так как последняя была невидима глазу, из-за глубокого первородного мрака, Господь повелел создаться свету»… Я, как вы понимаете, не Бог, и даже не толмудист, но хочу вам сказать: всему своё время! В том смысле, что после дневного яркого света моим глазам необходим непродолжительный режим скромного полумрака… И пока что мы поговорим о делах незначительных, светских. К примеру, я у вас сейчас спрошу: как вы находите сегодняшний климат в бывшей главной стране Советов?.. Не торопитесь с ответом. Не торопитесь!.. А вы должны мне ответить: климат там среднеконтинентальный. Давайте! Как вы находите сегодняшний климат в бывшей главной стране Советов??.. Ну, ну, ну!.. Как вы находите сегодняшний климат в бывшей главной стране Советов ?
– Климат – среднеконтинентальный.
– Абсолютно с вами согласен!.. А теперь я вас спрошу: что это значит?
– Ни рыба, ни мясо.
– И здесь бы я мог с вами либо согласиться, либо поспорить. Но я не сделаю ни того, ни другого. Потому что я хотел только преподать небольшой урок: так вот в миру ведётся светская беседа. То есть людям нечего друг другу сказать, и они просто ведут светскую беседу… А теперь я вас спрошу, как бы озабоченно:
– Как, любезнейший, ваше здоровье?.. Хоть мне на него, мягко говоря, наплевать! (Не на ваше, лично, здоровье, а вообще. Скажем, на здоровье того же новоиспечённого Президента проданной Западу страны, который от пьянства не просыхает – то ли от содеянного, то ли от того, что ещё только будет содеянно. Какое мне дело?!) Но я вас всё же спрашиваю: как здоровье?
– Мне отвечать за себя или за Президента?
– Слава Богу, ни за того, ни за другого! Будем считать, что наша никчемная светская беседа исчерпалась. Потому что я уже вижу свет…
Из полумрака, с двух дальних сторон хижины, к нам, колеблясь, приближались огоньки горящих свечей. Свечи несли симпатичные смуглые женщины с обнажённо поблескивающими грудями. Их лица отображали желание, всепоглощающий соблазн.
– Ладно, ладно! – отечески пожурил их Цаш. – Для нас ещё не созрела луна! Будьте любезны, займитесь бытом… Ночью, красавицы, ночью! – он проводил их ласковым взглядом. – Думаете, они мне очень нужны? – небрежно-задумчиво спросил он меня. – Или я без них сильно страдаю? Ни капли! Но у меня никогда не было ни единой женщины в жизни, и я все отпущенные мне Господом годы и дни мечтал: чтоб у меня их было именно столько! А мечты, поверьте, имеют свойство сбываться. Вот, как, наверно, у вас!
– Как, наверно, у меня?! – искренне поразился я.
– Или, как у людей, нас полюбивших!
– Я искренне за вас рад, мэтр! – сказал я.
– Я – тоже! – покивал седой головой растроганный Цаш.
Между нашими гамаками, на дощатом столе, стоял современный лакированный чайник с двумя наполненными напитками чашками. Из чашек струился голубой дымок неизвестного мне происхождения.
– Я бы хотел закурить, – сказал я.
Цаш медленно сомкнул и разомкнул ресницы:
– Сделайте это!
Цаш проследил за огоньком моей зажигалки
– А теперь поговорим о ваших делах, – сказал он, после моей первой затяжки.
– Ещё пару минут! – попросил его я, чувствуя предательскую дрожь в кончиках пальцев руки, в которой держал сигарету.
– Вас что-то беспокоит? – догадался мудрый Цаш.
– Я только хотел спросить…
– Спрашивайте – отвечаем!
– Где мы находимся?
– В каком смысле?
– В какой местности, в каком времени, в каком государственном строе, где?
Цаш медленно покачал головой.
– Если бы я не проникся к вам непредвиденной симпатией, – сказал он, – я прямо сейчас отправил вас туда, откуда вы прилетели… Вы не должны заморачиваться этим! Это чревато. Тот, кто задаётся подобными вопросами, обречён.
– Почему?
– Видите ли… Интересующийся вопросами, не относящимися к его личности, к разрешению его личных проблем, из-за которых он прилетает с высоты десять километров, в таком случае, останется ни с чем. Он оставляет впечатление бездушного говоруна. Мечтаешь о своём счастье, думай только о нём!.. Вы понимаете, о чём это я?
– Простите! – я опять затянулся сигаретным дымом.
Цаш добродушно отмахнулся:
– Оставьте!.. И не думайте о моих женщинах. Они, все – моя, единственная в жизни мечта. Значит, они – самые чистые, самые прекрасные, бесконечно мои. Это-то вы понимаете?
– Понимаю.
– Только не надо краснеть! – по-доброму заулыбался полустарик Цаш. – Дело абсолютно естественное – других женщин в мире просто нет, и не думать о них – значит, не жить! Возражения есть?
– Возражения отсутствуют.
– Вот и прекрасно! – Цаш протянул мне свою руку через столик для рукопожатия. – Всё, забыли, думаем о вас!.. Насколько я помню из одной вашей исповеди, вас беспокоят четыре вопроса: как получиилось, что страна наша бескрайняя и непобедимая, в единый момент рухнула, и многие из нас остались без Родины и без любимой работы? Это – первое, так?
– Так.
– Отвечаю! Бескрайняя страна, строившая коммунизм, долгое время жила без коммунистов. Сорок пять миллионов так называемых членов руководящей партии были туфтой. Они вступали туда исключительно ради карьеры и вседозволенности. Идеи всеобщего равенства и братства в их душах не ночевали. «Коммунисты вперёд!» – не их мечта. Это – лозунг погибших, замученных, честных и смелых.. Оставшиеся же умирать не хотели. Им нужен был только личный уют и комфорт. Поэтому, как только два бездарных руководящих олуха из этих же рядов пожелали называться не «товарищами», а «господами», бесчисленная армия безыдейных приспособленцев побросала прежние партийные билеты, а самые популярные и любимые зрителями типы даже всенародно, со злорадством на упитанных лицах их сожгли., и ухватились за церковные свечи!.. Извините, это и для меня вопрос непростой. Может, перейдём ко второму?
– А как же мы, с вами?
– Что?
– Мы ведь с вами тоже мечтали о личном.
Цаш уронил голову на «пирожок» из своих ладоней.
– Мы… – сказал он. – Во-первых, таких, как мы, с вами, в свои ряды эти дармоеды не пускали… по причине, известной только им, одним. Мы, с вами, не морочили людям головы псевдовеликими идеями и обещаниями скорых побед. Наши проблемы были и остаются исключительно нашими. Тык?
Я согласно кивнул.
– Афос! – устало окликнул Цаш хозяйку питейной хижины. – Повторите нам…
Мы помолчали.
– Курите, курите! – сказал откинувшийся на заднюю «спинку» своего гамака Цаш. – Пожалуйста, курите!.. Знаете, я часто задумываюсь: почему в жизни я не был подвержен вредным привычкам? Я бы давно имел женщин столько, сколько бы пожелал! Женщины не любят мужчин, от которых пахнет приличным козлом. Им всегда необходим экстрим, и запах чего-то палёного… Поэтому я стал пить напитки с коньяком – милое дело!.. Анажж! – ласково окликнул он кого-то. – Арел! Янат! Исюл! Ялю!.. Идите ко мне, мои курочки, пусть я вас, всех, расцелую! Я хочу, чтобы вы сказали, чем я пахну сейчас!
Что-то мне в этой, демонстративной процедуре, не очень понравилось. Похоже, что добрейший Цаш, добившись своей заветной мечты, не подумал о её исполнителях. Томные, источающие откровенную страсть, женщины целовали Цаша притворно. Их мечтою был, явно, не он.
Счастливый Цаш этого не замечал_
– Ну, идите, идите! – ворковал он упоённо, похлопывая уплывающих красавиц по аппетитным ягодицам. – Вижу, вижу – заждались! Я скоро буду!
Потом долго и умиротворённо смотрел на меня.
– Пора! – безуспешно сдерживая радость, промолвил он. – Пора мне парить ноги! Луна созрела, милейший мой! А вас ждёт невеста!.. Сейчас выйдете из заведения Афос, свернёте на кипарисовую аллею, увидите в отдалении идущую навстречу вам девушку в белом…
Сердце моё учащённо забилось: неужто ОНА, долгожданная, под солнечно-жёлтым зонтиком того ноября?
Я глянул на наручные часы… Полночь.
9.
Над кипарисами стояла полная луна.
Шурша гравием пешеходной дорожки, навстречу мне нерешительно шла девушка в белом, с ромашковым венком на голове.
Потом, раскинув в стороны руки, она побежала… И обвила горячими руками мою шею. Венок из ромашек упал с её обритой наголо головы.
– Ванда?! – поразился я.
– Нет, нет! – счастливо засмеялась она, прижимаясь лицом к моей груди. – Вы ошибаетесь. Здесь я – Аднав! Дайте, мне ещё раз вас поцеловать! И ничего не говорите! И не сопротивляйтесь, пожалуйста, не сопротивляйтесь!
Она с трудом оторвалась от моих бесчувственных губ, и, с блаженной улыбкой разглядывая моё лицо, как несмышлённому ребёнку, а точнее: как кретину, повторила:
– Не сопротивляйтесь! Так надо. Шац не знал, что ваша мечта – не я. Он видел однажды «У СОФЫ» как я грела своим взглядом ваши затылок и спину… И я счастлива! Я счастлива!… А теперь, пойдёмте! Я расскажу, что нам следует делать дальше, когда мы сыграем премьеру вашей пьесы «Эксперимент»!
Она взяла мою руку в свою, и повела…
10.
В хижине 108 всё было, как в моей городской квартире. Прихожая с вешалкой и тапочками под ней, направо – комната с книжным шкафом и диваном. Налево – кухня со столом, на котором стояла пишущая машинка.
Влажные глаза красивой Аднав лучились тёплым светом.
– Я постелю постель, – сказала она. – Так надо… Вы должны понять, что сегодня, сейчас исполняется МОЯ мечта. И значит, хозяйка здесь я!.. О вас мы поговорим чуть позже.
Аднав, шелестя подвенечным платьем, ушла в мою комнату с диваном, с тихой радостью выглянула из-за двери:
– Я, кажется, в аллее потеряла свой свадебный венок……Принесите, пожалуйста, его, – чуть слышно прошептала она…
Я шёл под луной не по своей воле, чувствуя, как постепенно и покорно растворяюсь в чужой лучезарной мечте…
Венок из живых цветов, лежавший на тропинке из чуткого гравия, потянулся ко мне лепестками. Я поднял его, подошёл к скамье, сел. И долго не решался вернуться в хижину 108. А когда вернулся… Аднав ещё не разделась.
Она трепетно протянула руки ко мне, подошла, робко заглянула в мои глаза, и, встав на цыпочки, осторожно прижалась горячей щекой к моему внезапно потеплевшему лицу.
– Наденьте, пожалуйста, мне на голову этот венок, – попросила Аднав. И чуть отстранившись, запрокинув голову, с мольбою в голосе спросила: – Вам нравится?
– Да.
– Очень?
– Очень.
Я не соврал.
Сверкая из-под венка огромными влюблёнными глазами, Аднав трогательно сморщила нос.
– Хорошо! – промолвила она. – Я бесконечно рада! Вы видите, я приготовила постель!
– Вижу.
– Значит, премьера вашей пьесы с огромным успехом состоится!
Она упала в белоснежную постель…
В окна заглянула луна.
Я был рад, что луна опоздала.
Плотно прижавшись ко мне, Аднав утомлённо сказала:
– Я хочу, чтобы сбылась и ваша мечта… Но для этого… Господи, как я не хочу возвращаться в наш город!
11.
В дверь моей квартиры позвонили резко и нетерпеливо.
Я проснулся, подошёл к двери, отворил её.
В проёме распахнутой двери стояла чем-то озадаченная соседка Зина.
– Что случилось? – спросила она. – На телефонные звонки не отвечаешь, ручка двери горячая… У тебя не пожар ли?
Я затряс головой, избавляясь от сна.
– Ах, Зина! – сказал я, остывая. – Я же после ночной смены. Крепко уснул.
Зина вынула из-за пазухи бутылку самогонки:
– Ну, давай, приглашай!.. Или у тебя кто-то есть?
– Никого.
– Как же ты меня напугал! – сказала Зина, входя вслед за мною на кухню. – Позвонил, поговорил о каких-то кипарисах, и ни гу-гу! К телефону-то почему не подходишь?
– Да я его, Зина, когда сплю, отключаю. – Присаживайтесь, будем завтракать!.. Сегодня какое число? – Я вынул из холодильника колбасу и какой-то сыр, стал всё нарезать и раскладывать на тарелки.
– Проша? – осторожно спросила Зина. – А ты вправду здоров?
– Абсолютно. А что?
– Так ты же уже спрашивал про число по телефону.
– Сегодня?
– А когда же?.. Прош, а Прош… Извини, конечно… ты не в запое?
Я глянул на Зину.
– Фуф! – сказала она. – Улыбаешься вроде нормально… Ну, а чего же всё же с тобой? Почему по телефону дурацкие вопросы задаёшь? Про день месяца, про число дня. Как с другой планеты свалился. А, Проша?
– Когда я крепко сплю, Зина, я за временем не слежу. А вы, разве, следите?
– Нет, конечно.
Я расставил на столе закуску и две рюмки, налил в них из Зининой бутылки самогонки.
– Ну, и всё! Спасибо за ранний визит! Ваше здоровье!
– Погоди!
Зина что-то сняла с моего плеча.
– Батюшки-светы, – воскликнула она ошарашенно. – Откуда холодной зимой лепесток от пиона?
Я не знал, что сказать.
– Как думаете, Зина, – спросил я её, думая о своём. – Можно ли человеку, который до беспамятства любит свою девушку, однажды изменить ей с другой женщиной?
– Ты это к чему? – забыв о лепестке пиона, поинтересовалась Зина.
– Есть у меня один друг, – соврал я. – С ним случилась такая беда. И он теперь невыносимо страдает.
– Сильно пил, что ли? Пьяный был, когда изменял?
– Нет. Говорит, что был абсолютно трезв.
– Бес попутал?
– И беса не было.
– А тогда – чего же полез?
– Вот и я понять не могу. Говорит, что у этой, другой, была такая мечта… И что, если бы мечта её не осуществилась, то женщина эта умерла… Вот я и думаю: может, ничего, что мой друг не дал молодой и красивой женщине умереть? А, как думаете?
– Мечта, мечта! – загрустила вдруг Зина. – У меня тоже подружка была, всё мечтала… Мечтала выйти замуж за моего мужа. Ну, и вышла… А я осталась одна… Каждая отдельная мечта, Проша, осуществляется за счёт страданий других… А любимая девушка узнала про его измену?
– Нет ещё. Он хочет ей всё сам рассказать, если когда-нибудь встретит. – Это как? – не поняла Зина.
Я и сам почти ничего, из рассказанного Зине, не понял.
12.
Я не знаю значения слова «грусть», его толкования. Что это?.. Когда из рук твоих сама собой вырывается полная чайная чашка, и с треском разбивается о пол, а тебе на это начхать?.. Или, когда, размышляя о чём-то своём, не замечаешь льющейся через край кухонной раковины воды? Или, когда, как истукан, смотришь на падающий снег за окном, и ни о чём вообще не думаешь, даже не слышишь разрывающегося звонка телефона?.. Какое состояние человека обозначает это слово – «грусть»?.. Я не знаю… Но мне было грустно.
Я подошёл к телефону, снял трубку, и долго слушал протяжный гудок. Потом набрал номер «справочной» города, попросил телефонистку с юным голосом, сообщить мне номер домашнего телефона Аввакума Ароновича Цаша.
Помолчав, юный голос спросил:
– Адрес абонента?
– Не знаю… Но ведь с таким редким именем «Аввакум» в нашем городе может проживать только один человек.
– У нас все городские абоненты значатся только под инициалами. С инициалами А. А. Цашев есть трое.
– Дайте, пожалуйста, всех!
Последний из Цашев, оказался моим.
– Его нет, – неохотно ответил мне женский голос.
– Это Софа? – обрадовался я.
– Нет. А кто его спрашивает?
Я, как смог, объяснил.
– Боже мой! – обрадовались на том конце провода. – Он столько о вас нам, всем, рассказал!.. Я сестра Софы! Она только что вышла за Аввакума замуж, и они, оба, уехали сегодня в Израиль!
– В свадебное путешествие?
– Нет. На постоянную жизнь!
Мне показалось, что после смерти Ивана, я так безутешно ещё не страдал… Благодаря чему, я с былым пылом принялся «терзать» застоявшуюся, было, пишущую машинку… Я застрочил:
13.
Неожиданно и некстати пришла ко мне в гости Антонова Лялюха. С вызовом поцеловала меня, отступила на шаг, полюбовалась произведённым на меня эффектом.
– Ах, ты ж, кретин! – рассмеялась. – А всё недоумевал, когда видел, что я вдруг упала! А про что написал свою пьесу, от которой вся труппа балдеет? Твоя инопланетянка там во всю занимается откровенной оралкой с главным героем!
– Что за глупость ты, Ляля, несёшь? – почти опешил я. – Откуда ты принесла эти мерзкие сплетни?
Лялюха укоризненно покачала своей нарядной головой.
– Я всё видела своими глазами!.. И меценат твой в полном восторге!
– Меценат? Мой? Кто такой?
– Мой Антоша! Он же оплачивает все расходы на постановку! Вы что, озверели, друзья?
И подошла ко мне снова. Обняла за шею, крепко поцеловала.
– Поздравляю! Премьера будет громкой, запоминающейся и прекрасной!
Когда она, счастливой, ушла, я позвонил режиссёру Вольдемару. Чужим голосом убеждённо сказал:
– Автор пьесы «Эксперимент» Прохор Курай погиб в автокатастрофе! Так что ваш спектакль отменяется!
Кажется, после этого, в театре что-то случилось – спектакль так и не состоялся. Не помню, что именно. Не помню!
Я, не отвлекаясь, писал…
СИРОТА
«Казалось бы, ничего не происходило – ночью было темно и звёздно, днём – светло и ясно, только уж совсем нехорошо ночами смеялся где-то сыч и по утрам излишне истерично кричали домашние гуси…
Приходил самоуверенный человек Андрей Кулинин, смотрел на запущенный сад, на одетую по-бабьи Алёну Гвоздёву, укоризненно качал головой.
– А я бы запросто мог, пока не поздно, привести всё в порядок, – говорил он, трогая набрякшие почки. – Пропустишь срок, не будет урожая!
И Алёна понимала, о чём это он – конечно, не только о запутавшихся меж собою голых ветках фруктовых деревьев, но и о ней лично.
– Хочешь? – с развязной улыбкой спрашивал он.
– Нет! – теребила платочек Алёна.
– Ну-ну!.. Смотри! Поздно будет!
– Ничего. Переживём…
Андрей с прищуром оглядывал её тоненькую фигуру, пристально смотрел в синие бесстрашные глаза.
– Никуда не денешься! – снова ухмылялся он. – Долго так не протянешь! Это при живых родителях могла привередничать! А одна – не очень!
– А я не одна.
– Ой, ли!
– Я – не одна! – вскрикивала по-детски звонко Алёна. – Он скоро приедет!
– Гос-споди! Кто?
– Сам увидишь!..
И опять ночью нехорошо хохотал где-то сыч.
Опять горько плакала в постели никому не нужная, написанная мною с натуры, Алёнка.
И я, оторвавшись от клавиш компьютерной панели, подходил к тёмному окну и не знал, чем помочь одинокой девчонке…
Написать о том, что кто-то в самом деле приехал к Алёне, было бы банальной неправдой – у девушки во всём свете не было никого. Никого!
А оставить её так, как есть, я не мог. Никак! Я обязан был заронить в её душу надежду, вселить веру в любовь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?