Текст книги "Лагерь обреченных"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lager-obrechennyh-174757.jpg)
Автор книги: Геннадий Сорокин
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
8
Утром 2 сентября Гордеев собрал оперативный состав Верх-Иланского РОВД на совещание. С информацией о ходе расследования убийства выступил Казачков.
– Проведенный судебным медиком первоначальный осмотр трупа подтвердил наше предположение, что Сыч был сбит с ног одним сильным ударом в висок. Никаких скидок на нетрезвое состояние потерпевшего делать не стоит – от алкоголя кости не размягчаются. Основным подозреваемым по делу я считаю, – Казачков, не делая паузы, посмотрел в мою сторону, – Антонова Михаила, хотя в отношении его в данный момент нет никаких прямых доказательств.
После доклада начальника уголовного розыска слово взял я.
– Хочу уточнить, – с вызовом начал я, – что Антонов Михаил мне не родственник, а если бы и был им, то я ни при каких обстоятельствах не стал бы покрывать совершение им убийства.
– Тебя никто не обвиняет в проявлении личной заинтересованности, – заметил Гордеев.
– Спасибо за доверие, – усмехнулся я.
– Прекрати паясничать, – осадил меня начальник РОВД. – Мы здесь не для того собрались, чтобы обмениваться «любезностями».
– Разрешите продолжить? – спросил я, перейдя на деловой тон.
Я вытянул перед собой руку со сжатым кулаком.
– Ударная поверхность кулака может быть ограничена одной костяшкой среднего пальца. – Я показал на выступающую из общей плоскости кулака косточку. – У меня, у Антонова и у учителя Седова разный тип телосложения. Антонов физически сильнее меня, а я, в свою очередь, обладаю большими навыками рукопашного боя, чем учитель. Но эти факторы ничего не значат, если мы говорим об одном-единственном ударе, нанесенном в самую уязвимую часть головы.
– У Сыча треснула височная кость, – напомнил Казачков.
– У Сыча в силу возраста, – парировал я, – кости уже не обладают необходимым запасом прочности. С годами у человека из костей вымывается кальций, и они становятся более хрупкими. Без акта вскрытия трупа мы не можем сейчас в точности воспроизвести картину убийства. Одно дело, когда от удара Сыч падает на умывальник уже без сознания, и совсем другое, когда он только теряет равновесие.
– Я понял твою мысль, – перебил меня Гордеев. – Акт вскрытия нам в ближайшее время никто не даст – все материалы переданы в КГБ.
Гордеев достал сигареты, закурил. Все присутствующие молчали.
– Сложность нашего положения в том, – продолжил Семен Григорьевич, – что с нас, с одной стороны, никто не снимает обязанности раскрывать преступления, совершенные в Верх-Иланске, а другой стороны, мы не можем вмешиваться в оперативную работу органов КГБ. Пока наши «старшие товарищи» делиться с нами информацией не желают. Я спрогнозирую вам результат деятельности чекистов в нашем поселке: если они раскроют убийство, то это будет полностью их заслуга, а если нет, то это мы виноваты, не оказали им должного содействия. Сейчас сами знаете какая обстановка в стране – у власти Андропов. Мы, милиция, у него не в почете. Нам с вами надо выработать такую линию в расследовании убийства Сыча, чтобы мы были готовы к любому развитию событий. Я лично не исключаю такого варианта: как только чекисты уткнутся в отсутствие перспектив в раскрытии преступления, они спихнут все материалы нам. Например, они могут располовинить события, произошедшие в ДК: убийство – в одну сторону, руну на зеркале – в другую. Сама по себе руна, без трупа в туалете, не более чем абстрактный рисунок. В худшем случае – проявление хулиганства.
– Давайте возьмем руну как некую отправную точку в нашем расследовании, – предложил Казачков. – Кто ее мог нарисовать? Ветеран войны Паксеев? Вряд ли. Зачем ему марать себя фашистской символикой?
– А что, Вадим Алексеевич, ты знаешь в поселке человека, который благоволит Гитлеру? – возмутился Гордеев. – Ты ерунду-то не собирай, а то так договоришься, что у нас в Верх-Иланске подпольная фашистская организация появится.
– Организации точно нет, а вот крепко обиженных на советскую власть – полным-полно.
– Мы вновь вернулись к личности Сыча, – вступил в разговор я. – Пока мы не будем знать его биографию: где он служил, с кем из присутствующих в ДК мог встречаться ранее, – мы ничего не добьемся. Нам надо поднять его личное дело в областном УВД и сделать из него выписки.
– Виктор, – Гордеев поднял с места моего соседа по кабинету Горшкова, – займешься этим.
– Мне не доверяете? – спросил я.
– Разговоров лишних не хочу, – откровенно ответил Семен Григорьевич.
– Тогда мне чем заниматься? – развел я руками. – Если я стану разрабатывать Паксеева, то мне скажут, что я рою яму под любовника своей любовницы. Начну работать с Антоновым – родственника выгораживаю. Учителя тряхну – тоже что-нибудь выдумать можно.
– Например? – заулыбавшись, спросил Казачков.
– Скажем, так: учитель хочет отвадить от Инги Сурковой ее нового любовника – Паксеева…
– Достаточно! – перебил меня Гордеев. – Учителем займется Толя Мыльников. А ты, Андрей, поработай над расширением круга свидетелей.
Из кабинета Гордеева мы прошли к Казачкову. Он распределил работу между инспекторами уголовного розыска на сегодняшний день и отправил всех по адресам. Мне Семен Григорьевич велел остаться.
– Перестань дергаться, когда мы тебя и Антонова сводим в одну упряжку, – назидательно сказал он. – Если я и Гордеев станем делать вид, что в поселке нет никаких слухов о твоем предстоящем родстве с Антоновым, то нас запросто обвинят в кумовстве и наплевательском отношении к раскрытию преступлений. Или ты думаешь, что все, что мы говорим на совещаниях у Гордеева, остается тайной за семью печатями? Ничего подобного. На каждый роток не накинешь платок. У того же Мыльникова дядя в райисполкоме работает, хрен его знает, что племянничек ему докладывает.
– А нельзя как-то пореже…
– Нельзя! – жестко отрезал Казачков. – Все должны видеть, что мы постоянно держим в уме твою личную заинтересованность в отношении Антонова. Это поселок, Андрей! Здесь порой слухи, возникшие неизвестно откуда, могут провалить любую блестяще задуманную оперативную комбинацию. Сейчас нам выгодно выставить тебя защитником Антонова. Со стороны все должно выглядеть так: я подозреваю Антонова, а ты от него всячески отводишь подозрения. Если преступник не Антонов, то убийца должен подбросить нам улики против твоего тестя.
Я поморщился.
– Хорошо – будущего тестя. Потенциального. Предполагаемого.
В кабинет к Казачкову вошел замполит. Семен Григорьевич с ходу перешел на другую тему:
– И не забудь про кражу кур у гражданки Серафимович. Отработай алкашей с ее улицы, потряси шпану, поговори с малолетками. Куры не могут бесследно исчезнуть. Где-то перышки остались.
«Отрабатывать» кражу кур я пошел в библиотеку. Если события развиваются вокруг семьи Антоновых и в них непосредственно вовлечен я, то куры могут подождать.
Наталья сидела за столом в центре небольшого читального зала. Справа от нее – выставка с работами детских кружков верх-иланского Дома культуры. Среди поделок самая примечательная – робот, точно такой же, как у Инги.
В библиотеке ни одного посетителя. Никому книги пока не нужны. Начало осени – специфическое время на селе. Школьники заняты «внезапно» навалившейся учебой, а взрослые все свободное время уделяют работам по хозяйству. Сентябрь! Вот выпадет снег, жизнь в поселке войдет в зимнее русло, и тогда, чтобы скрасить досуг, в библиотеку за книгами потянутся и стар и млад.
– Здравствуйте, Наталья Михайловна!
– Здравствуйте, Андрей Николаевич. – Она одарила меня дежурной улыбкой. – Вы уже начали читать книгу, которую я вам дала?
– Пока только с аннотацией ознакомился, но у меня сразу же возник вопрос: эта книга в одном томе или у нее есть продолжение?
– Иногда кажется, что произведение закончено, а если захотеть, то у него появляется продолжение, – загадочно улыбаясь, ответила она.
– Интересная мысль, – согласился я.
– Андрей Николаевич, – Наталья, словно что-то припомнив, стала серьезной, – зачем вы на моего папу вчера так кричали, как будто он в чем-то виноват?
– Ваш папа, Наталья Михайловна, виноват лишь в том, что у него есть две очаровательные дочери. Каюсь, вчера был не сдержан, но тут не моя вина. Весь спрос с вашего папы и его дочерей.
– Я не поняла вас, Андрей Николаевич.
– А что здесь понимать, Наталья Михайловна! Всяк в поселке Верх-Иланск считает своим долгом напомнить мне, что ваш папенька – это мой тесть. Я уже смирился с этим, но никак ни от кого не могу добиться ответа на вопрос: на которой же из дочерей я женат? Если на старшей, то она живет в городе и за все лето появилась в поселке только один раз. Странно как-то – иметь жену, которую видишь раз в году. А если я женат на младшей дочери, – я сел за стол напротив библиотекарши, – то нам пора перейти на «ты». Я не знаю ни одной семьи, где бы супруги обращались друг к другу на «вы».
– Зачем вы так, Андрей Николаевич, – укоризненно сказала она. – Всяким шуткам есть предел.
– Наташа, разве я шучу? У меня есть тесть – это знают все. Если есть тесть, то должна быть жена. Это логика, Наташа! Если тебя хотят зажарить и съесть, то ты в Африке, среди людоедов, а не на Красной площади в центре Москвы.
– Давайте считать, что этого разговора между нами не было. Я ничего о нем Марине не скажу.
– Я могу ей рассказать, мне не трудно.
– Не надо, она обидится. – Наталья, не выдержав моего пристального взгляда, потупила глаза.
– На кого обидится, на меня, что ли? Пускай обижается.
– Андрей Николаевич, вы пришли, чтобы мне всякие колкости говорить?
– Я пришел попросить о помощи.
Она перестала рассматривать трещины на полировке стола и с интересом посмотрела на меня.
– Вчера, – продолжил я, – на цокольном этаже ДК была группа людей. Кто-то из них совершил убийство. Под подозрением – все мужчины, находившиеся в подвале, в том числе и твой отец. Чтобы разобраться, что к чему, мне надо знать мнение стороннего наблюдателя о некоторых жителях поселка. Лучше тебя, Наташа, мне никто не поможет.
– Почему?
– Во-первых, ты мне «родня». Да, да, Наташа, не надо делать губки бантиком! Сейчас в поселке такая расстановка сил, что я и твой отец оказались в одной лодке. Представь, некий режиссер ставит пьесу Шекспира «Ромео и Джульетта». Меня и твоего отца он записал в клан Монтекки. Поверь, я не могу со сцены обратиться к зрителям и объявить им, что я не Монтекки, а, скажем, сын отца Гамлета.
– Сын отца Гамлета – это и есть Гамлет, принц Датский, – немного удивленно заметила она.
– Какая, к черту, разница: отец, сын! Пьеса написана, роли розданы. Отказаться от участия в постановке я не могу. Мне остается только выучить сценарий и понять, кто Ромео, а кто Джульетта. Ты, Наташа, выступишь в роли театрального критика и расскажешь мне, была Джульетта порядочной девушкой или Ромео собирался жениться на известной в Вероне потаскухе. Итак, Наталья Михайловна, ты готова отвечать на мои вопросы?
– Андрей Николаевич, у вас такие интересные рассуждения о творчестве Шекспира. – Она еще не решила, как ей надо вести себя со мной. Она тянула время. – Скажите, вы читали «Ромео и Джульетту»?
– Нет, конечно! Где ты видела мента, который читал Шекспира? А твой отец его что, читал? А брат? Давай оставим вопросы культуры на потом, а сейчас займемся слухами и сплетнями поселка Верх-Иланск. Слух первый, для меня самый интересный: что говорят в поселке о моем родстве с вашей семьей? Далее, что в вашей семье говорят обо мне? Поверь, это не праздное любопытство. Преступник, кто бы он ни был, будет выстраивать свою линию поведения по отношению ко мне с оглядкой на вашу семью. А я не могу проследить его взгляд, так как стою к тебе, Марине и твоему отцу слишком близко.
– А я что, далеко стою?
– Если ты стоишь близко, то ты моя жена, будущая или настоящая – это неважно. Если ты стоишь немного поодаль, тогда рассказывай.
Она покачала головой: мол, ну и дела!
– Наташа, – продолжил я натиск, – или ты рассказываешь мне, что я прошу, или я пойду займусь твоим папашей. Выбирай.
– Марина не узнает о нашем разговоре?
– Я законспектирую его и отправлю ей в город. Такой ответ тебя устроит?
– Я же серьезно спрашиваю, – обиделась Наталья. – Я не хочу, чтобы она приехала и дома был скандал. Марина психованная становится, когда кто-то в ее дела лезет. Вы долго с ней в городе вместе жили?
– Я не комментирую мои взаимоотношения с женщинами: ни с прошлыми, ни с настоящими, ни с будущими.
Она вздохнула, обозначила вздохом момент принятия решения и начала:
– Марина родителям сказала, что вы еще в городе стали жить вместе и решили пожениться. Потом вы переехали в Верх-Иланск, а она получила жилье в городе. Родители спросили Марину, как теперь сложатся ваши отношения, если она не хочет переезжать в поселок, а вы неизвестно сколько будете работать в Верх-Иланске. Марина ответила, что скоро приедет в отпуск и все вопросы решит на месте. Так что, Андрей Николаевич, для моих родителей вы еще не зять. Но в поселке все считают и будут вас считать женихом Марины.
«Вот так номер! Я думал, в поселке более патриархальные взгляды на поведение незамужних девушек. Марина, никого не стесняясь, ночует у меня дома, но это, оказывается, еще не значит, что она выйдет за меня замуж».
Мне надо было выиграть время, чтобы осознать новый расклад. Я сделал вид, что полез за сигаретами, но вовремя спохватился – в библиотеке курить нельзя!
«Для Михаила Антонова я еще никто, а для всех остальных – его зять. Хорошо, будем исходить из этой диспозиции».
– Никого не смущают слухи обо мне и об Инге? – продолжил я расспрашивать библиотекаршу.
– Ингу в поселке никто всерьез не воспринимает. Она свободная женщина, с кем хочет, с тем спит. Если бы Инга кого-то из семьи увела, тогда бы ее все осуждали, а так… Не одна она такая, к кому мужики забегают душу отвести.
– Что ты можешь рассказать о Паксееве? Не только о его связи с Ингой, а вообще о нем как о человеке?
– Мой отец и Паксеев – враги. Они даже дрались как-то раз.
– Дрались? Ерунда какая-то. Твой отец убьет его с одной плюхи, какая между ними может быть драка?
– Вот так и дрались – Паксеев убегал от отца, а папа бегал за ним по всему поселку, пока милиция их не разняла.
– В чем причина конфликта? С войной связана?
– Когда отец вернулся из лагеря, Паксеев везде стал говорить, что такие, как отец, – предатели, мол, воевать не хотели и добровольно в плен сдались. Еще говорил, что предателей надо было не в лагеря отправлять, а расстреливать или на урановые рудники ссылать, чтобы они там заживо гнили. Потом из лагеря вернулся дядя Вася Седов, у него на левой руке не было трех пальцев, а на правой – двух. Он говорит: «Я за Паксеевым бегать не буду, а сразу же его пристрелю».
– Так и сказал, никого не побоялся?
– Мне рассказывали, как это было. Под Первое мая, в конце пятидесятых годов, в промтоварный магазин, он тогда один на весь поселок был, завезли хорошую ткань – твид называется. Очередь у магазина собралась, ругань, всем охота материалу купить на обновки. Седов подошел к крыльцу и говорит, вы, мол, оставьте отрез для Юрия Иосифовича, чтобы его было в чем хоронить. Все удивились, говорят: Паксеев живчик такой, с чего бы это он помирать станет? Дядя Вася отвечает: «Как только еще раз эта гнида про меня скажет, что я в плен добровольно сдался, так я его с двух стволов картечью в решето превращу». Я, говорит, не Мишка Антонов, чтобы за ним по поселку бегать. Я его сразу завалю, еще десятку отсижу и выйду с чистой совестью, что мир от такого подонка избавил.
– Какие, однако, у вас тут страсти кипели!
– Не то слово. Паксеев в область жалобу писал, что его, ветерана войны, бывший зэк угрожает убить. Пока жалобу рассматривали, Седову реабилитация из Москвы пришла, и теперь уже он стал везде писать, чтобы Паксеева за клевету осудили. Ни тот ни другой ничего не добились, но, пока дядя Вася живой был, они не разговаривали.
– Седов дядя Вася – не родня учителю?
– Дядя родной со стороны отца. – При упоминании учителя Наталья слегка покраснела.
– Я так полагаю, что эта история имела продолжение? – осторожно спросил я.
– Имела, – вздохнула библиотекарша. – Дочь Паксеева от учителя родила. Рассказывать?
– Конечно, рассказывай! Это гораздо интереснее, чем про Ингу и самого Паксеева слушать.
– У Паксеева есть младшая дочь, Неля. Всего у него четверо детей: две дочери и два сына. Сейчас они все разъехались, а с Юрием Иосифовичем одна Неля живет. Ей 25 лет, она в одном классе с моим братом училась. Когда Неля окончила восемь классов, все заметили, что она беременная. Стали допытываться: от кого? Она молчит. Она вообще у них девушка со странностями, как бы немного не в себе, умственно отсталая. Не совсем дурочка, а так, глупышка. В 1976 году она родила сына. В графе «отец» в свидетельстве о рождении поставили прочерк. Сын растет, и все замечают, что он вылитый учитель Седов. Паксеев в милицию, мол, сажайте учителя за изнасилование моей несовершеннолетней дочери. А как милиция его посадит, если Неля молчит, от кого у нее ребенок? Учитель молчит, она молчит, так дело и замяли.
– Учителя за такой проступок даже из школы не выгнали?
– А вместо него кто работать будет? Вы, городские, не больно-то в сельскую местность рветесь. И потом, кто сказал, что это его ребенок? Похож на него сын, ну и что? Мало ли похожих людей на свете?
В коридоре раздались мужские шаги. Как по заказу, в библиотеку вошел учитель Седов.
Поприветствовав нас, он спросил у Натальи, не приходил ли свежий номер журнала «Моделист-конструктор». Библиотекарша холодно ответила, что пока журнала нет, а как получит, так сразу же сообщит ему. Пока они разговаривали, я сделал для себя вывод, что Наталья и Седов испытывают друг к другу давнюю неприязнь, этакое взаимное брезгливое презрение.
«Пока к Наталье с расспросами об учителе лезть не надо, – решил я. – Это у них не сегодня началось. Корни взаимной неприязни могут уходить как угодно глубоко, например, в Наташины школьные годы. Если учитель обрюхатил одну ученицу, почему бы ему не домогаться другой? Наташа, судя по телосложению, в последних классах средней школы была уже вполне взрослая девица. Это сестра ее худая, а Наталья – девушка в теле».
Я посмотрел на часы. Пора прощаться, а то меня в райотделе потеряют.
– Наташа, – сказал я, поднимаясь из-за стола, – спасибо огромное за беседу. Приятно было пообщаться. У меня есть маленькая просьба. Я понимаю, что здесь районная библиотека, не городская, но все же посмотри, быть может, есть какая-нибудь литература про руны?
– Руны – это такой знак, который возле убитого нашли? Посмотрю.
– И еще. Передай отцу, что в мужчине главное – постоянность.
– Андрей Николаевич, – на ее лицо вернулась загадочная улыбка, – если Марина вас попросит, то вы будете с нами картошку копать?
– В честь чего? – ощетинился я. Что-что, а участие в сельхозработах в мои планы не входило. Выкопаю хрен у крыльца – на этом сбор урожая закончу.
– Раньше картошку выкопаем – у Марины больше времени свободного будет, – лукаво ответила библиотекарша.
– Я, Наташа, хоть и родня вам, но картошку копать не буду. До свидания!
Я уже дошел до дверей, когда она в спину мне сказала:
– А если я попрошу, будете?
Я ничего не ответил и пошел на работу.
9
В субботу утром я бился над решением сложнейшей бытовой задачи: помыть пол или оставить возню с тряпкой до следующей недели.
«Откуда только грязь берется? – размышлял я. – Живу в комнате один, в обуви не хожу, а пол хоть каждую неделю мой. В городском общежитии такого не было, там мне удавалось поддерживать порядок долго-долго, точно не скажу сколько, но каждый выходной мысли о мытье полов меня не посещали. А может быть, все гораздо проще? В Заводском РОВД каждая суббота до обеда была рабочей, а здесь по выходным на службу не ходят, план по раскрываемости преступлений не гонят. Я привык по субботам что-то делать, куда-то бежать, вот меня и тянет ерундой заниматься – чистый пол в порядок приводить».
Краем глаза я уловил, как под окнами мелькнула стремительная тень, и тут же раздался нервный стук в дверь. Опачки! Сам себе накаркал! На работу вызывают, что ли? Что опять стряслось в нашем сонном царстве?
На крыльце стояла заплаканная Наталья.
– Папу арестовали! – глотая слезы, прошептала она.
Я впустил ее в комнату, высунулся на крыльцо, посмотрел направо, налево – на улице никого. В бараке напротив окна задернуты шторками. Утро! Но это ничего не значит. Завтра весь поселок будет знать, что дочка Михаила Антонова после его ареста первым делом примчалась ко мне. Плевать, пускай знают. Если надо, я открыто выступлю на его стороне.
– Успокойся. – Я усадил Наталью за стол, протянул ей стакан холодного чая. – Рассказывай: кто и когда арестовал твоего отца.
– Полчаса назад к нам приехали из милиции и увезли его с собой, – всхлипывая и шмыгая носом, ответила она.
– Из какой милиции приехали, из нашей, что ли, из верх-иланской?
С первого же дня работы на новом месте я отбросил все городские понты и обо всем происходящем в поселке стал говорить как местный житель: «на моей улице», «в нашем отделе». Коллеги оценили отсутствие у меня городской спеси, и уже через неделю я был каждому менту в Верх-Иланске своим парнем, а не заезжим чувачком, от которого неизвестно чего можно ожидать.
Из сбивчивого рассказа Натальи я уяснил, что утром за ее отцом приехал наряд милиции из нашего отдела. Ошибки быть не могло: некоторых милиционеров она знала лично.
«Это уже лучше, – отметил я. – Если бы его арестовали областники или чекисты, вот тогда были бы настоящие проблемы – ищи-свищи, куда они его повезли! Если же Антонова задержали наши, то дальше «клетки» в РОВД его никуда не денут».
– Наташа, а с чего ты решила, что отца арестовали? Они что, показывали вам постановление о заключении его под стражу?
– Они наручники на него надели, как на преступника, посадили в «уазик» и увезли.
– Ладно, разберемся. – Я подошел к шкафу, который остался мне от прежних хозяев, стал переодеваться. Наталья некоторое время безотрывно наблюдала за мной, потом спохватилась и стыдливо отвернулась к окну.
– Наташа, я оделся, можешь поворачиваться, – сказал я, накидывая ветровку.
Она посмотрела на меня. Глаза ее уже высохли от слез, но губы еще мелко подрагивали.
– Андрей Николаевич, чему вы так улыбаетесь? – осуждающе спросила она.
– Наташа, я все утро мучился проблемой: мыть сегодня пол или нет? Теперь вопрос сам собой разрешился.
– Я приду к вам вечером и все помою.
– Спасибо, у меня пока еще руки не отсохли. Пошли, что ли?
У входа в райотдел Наталья осталась дожидаться меня на крыльце, а я сразу же прошел к «клеткам». Дежурный по РОВД недовольно посмотрел на меня, но говорить ничего не стал.
Михаил Антонов сидел в камере один. Я подошел к решетке, протянул через прутья руку. Он поднялся с обшарпанной скамейки, молча за руку поздоровался. За спиной раздались шаги. Рядом со мной встал помощник дежурного.
– Ничего не хочешь мне сказать? – спросил я.
– Картошку помоги моим выкопать. Жена болеет в последние дни, в поле выйти не сможет.
– Хорошо. – Я развернулся и пошел на выход.
– Это все? – удивился помдеж. – Лаконично, однако! Андрей, там дочка его на крыльце стоит? Скажи ей, чтобы отцу поесть принесла, а то он голодный останется.
В городском ИВС задержанных раз в сутки, в обед, кормили горячей пищей за счет государства. В Верх-Иланском РОВД своей столовой не было, так что вопросы кормежки задержанных ложились на плечи их родственников. У кого родни и друзей не было, те по трое суток сидели на хлебе и жиденьком чае.
– Наташа, – сказал я, выйдя на улицу, – отец выглядит нормально, просьб у него пока никаких нет. В обед собери ему поесть. Сразу учти – ничего в стеклянной таре у тебя не примут.
– А что ему принести? – Она уже успокоилась, первоначальный шок прошел.
– Каши свари, в железной тарелке пропустят. Принеси хлеба, сала, чеснока, соли в пластмассовом пузырьке. Папиросы, спички. Папирос возьми сразу пару пачек, в клетке курево – первое дело, даже важнее, чем еда. Вместо сахара принеси кулек карамелек. Пока все, а там разберемся.
Я притянул ее к себе и в ухо прошептал:
– Мы в одной лодке, и я с нее выпрыгивать не собираюсь.
Из райотдела я пошел к прокурору района.
Прокурор Верх-Иланского района Туйменов Вадим Петрович жил в добротном кирпичном доме в пяти минутах ходьбы от центра поселка. В это субботнее утро он собрался подновить забор – поменять несколько треснувших за лето штакетин. Заметив меня, прокурор отложил в сторону инструмент, закурил.
– Привет, Андрей Николаевич! – Туйменов крепко пожал мне руку. – За родственничка пришел похлопотать?
– Отнюдь! Хочу вам с забором помочь.
– Но-но, ты мой забор не трогай! – Прокурору показалась кощунственной сама мысль, что какой-то городской хлыщ посмеет вторгнуться в гармонию штакетин и перекладин. Искусство набивать рейки на одинаковом расстоянии – это не каждому дано. Это убийство расследовать любой сможет, а с забором все гораздо сложнее. Забор-то все соседи по улице каждый день видят. Прибил одну планку не так, скажут: «Да у нашего прокурора руки не из того места растут! Как он будет с преступностью бороться, если собственный фасад в порядок привести не в состоянии?»
– У тебя есть ровно одна минута, чтобы изложить свои аргументы, – сказал Туйменов.
– Сыч и его убийца столкнулись в туалете случайно.
Сказав про одну минуту, прокурор не шутил. Я его знаю – через минуту он заявит, что разговор окончен, и мне придется уйти несолоно хлебавши.
– Разговор между Сычом и его противником был очень коротким, – продолжил я. – Что-то на уровне: «Ты козел!», «Сам козел!» Потом – бац! – кулаком в висок, и Сыч рухнул на пол. Кровь из него потекла медленно, как простокваша из опрокинутой бутылки. Убийца уходит. Приходит некто, видит труп, макает в кровь палец и рисует руну. Вывод: убийство Сыча – это чистая бытовуха на почве личных неприязненных отношений. Никакой политики в ней нет, никакого намека на месть фашиствующих элементов бывшим сотрудникам НКВД нет. Я уложился в минуту, Вадим Петрович?
– Уложился. Я полностью согласен с тобой, что руна и труп – это разного поля ягоды. Но неужели ты считаешь, что само по себе убийство, без всякой политической подоплеки, не является тяжким преступлением? Почему я должен оставлять убийцу на свободе?
– А кто сказал, что он убийца?
– Гражданка Суркова дала показания, что Михаил Антонов выходил наверх как раз в тот момент, когда было совершено убийство.
«Вот ведь сволочь! – В одно мгновение боевой настрой у меня рухнул. Предательство, неожиданный удар в спину. Паскудство. – Встречу – забью до смерти!»
– Я тебе, Андрей Николаевич, вот что хочу сказать, – продолжил прокурор. – Если Инга Суркова изменит показания и станет утверждать, что она ничего не слышала, то я ее арестую за дачу ложных показаний, а на тебя уголовное дело возбужу за фальсификацию доказательств по уголовному делу. Ты меня понял? Никакой самодеятельности! Что будет, то будет.
– Все равно с доказательствами в отношении Антонова слабовато.
– Без тебя знаю, что слабовато, но на меня Мирошниченко давит, требует к понедельнику раскрыть дело, а раскрытия без ареста не бывает.
Пока прокурор держал речь, я успел прийти в себя и мобилизоваться для дальнейшей борьбы. Теперь свобода Михаила Антонова стала для меня вопросом чести. Пусть он будет хоть трижды убийцей, но я за него постою.
– Понятно. Мирошниченко, – я непроизвольно посмотрел в сторону райкома партии, – с Сычом братался, пил мировую на брудершафт, в итоге Сыч – персональный гость Антона Антоновича – подло убит. Но кем убит? Ходил мой тесть наверх или нет, это еще неизвестно, а вот Паксеев точно в это время мимо туалета проходил. Заскочил туда на минуточку, шарахнул Сыча по башке и поскакал вниз со своей любовницей обниматься, алиби себе выстраивать. Разве так не могло быть, Вадим Петрович?
– Могло. Это меня и удерживает от ареста подозреваемого. Давай, Андрей Николаевич, оставим этот разговор до понедельника, а там я решу, что делать: арестовывать Антонова или отпустить на подписку о невыезде.
– До понедельника так до понедельника!
– Ты насчет Сурковой меня понял? Не вздумай с ней разборки наводить – я вас тогда обоих в порошок сотру и по ветру развею.
– Да пускай она, падла, живет как хочет! Я к ней близко не подойду.
От прокурора я пошел к Казачкову, он жил на соседней улице. Вадим Алексеевич возился с вилами на огороде. Я попросил его сына вызвать шефа на улицу, сам во двор к Казачковым проходить не стал.
– Ты откуда такой взъерошенный? – спросил меня начальник угро.
– От прокурора. Имел с ним диспут о роли проституток в советском уголовном праве.
– Надеюсь, вы мирно расстались? – обеспокоился Казачков.
– Как заяц может расстаться с медведем? Я с просьбой пришел, Вадим Алексеевич. Дайте дежурному команду, пускай разрешит кормить Антонова в моем кабинете. Что он будет, как бич какой, в камере есть?
– Даже не проси. Ничего с твоим тестем за трое суток не случится.
– Я так понимаю, что задержание Антонова – это наша местная самодеятельность?
– Угадал. Всех оперативников из КГБ сегодня утром в город отозвали.
– А что случилось, революция намечается?
Казачков ненавязчиво осмотрелся по сторонам. Хотя рядом с нами никого не было, он понизил тон до полушепота:
– Говорят, наши на днях над Курильскими островами южнокорейский «Боинг» сбили. За границей шум поднялся, мол, самолет был пассажирским, летел по разрешенному маршруту, а его взяли и чпокнули ни за что ни про что.
– В КГБ боятся провокаций иностранных спецслужб? Понятно. Я бы на их месте тоже в город все силы стянул, мало ли что.
– Я сегодня разговаривал по телефону с руководителем их бригады. Он говорит, что руна – это рисунок психически больного человека, а убийство Сыча – чистая бытовуха на почве пьянки. Ты мне вот что скажи, Андрей, у прокурора что, появились новые доказательства в отношении твоего тестя? В честь чего он санкционировал его задержание?
– Инга Суркова дала показания следователю, что слышала, как Антонов поднимался наверх.
Казачков с удивлением посмотрел на меня, словно я по пути к нему вляпался в коровью лепешку и забыл оттереть дерьмо с обуви.
– Андрей, ты же говорил, что эта Инга у тебя ручная, как домашний хомячок?
– Как видно, ошибся. Не в ту породу грызунов ее записал: думал, что она свинка морская, а оказалось – крыса.
Мы еще постояли, покурили, вспомнили общих знакомых из областного УВД.
– Вадим Алексеевич, – спросил я напоследок, – а как вы думаете, есть в нашем ДК подземный ход или потайные галереи?
– Подземного хода нет. Его ведь незаметно не выкопаешь. А насчет тайных переходов ничего тебе сказать не могу. Вполне возможно, что есть, только о них никто не знает. Документация-то на здание утрачена.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?