Текст книги "По ту сторону фронта"

16

В ту ночь, когда отряд провожал на Большую землю Наталью Михайловну Зарубину, Беляка через посыльного вызвали в управу.

«Что-то стряслось», – думал с тревогой Беляк, шагая рядом с посыльным по улицам города.

Откуда может грозить опасность? В городе переполох в связи с исчезновением Шеффера и Бергера. От первого хоть машина сгоревшая осталась, а от второго – никаких следов. Пропали также референт Дубняк и шофер Бергера. Но чего можно опасаться с этой стороны? Все сделано чисто. Может быть, газета? Очередной номер еще не вышел, – возможно, выйдет завтра. Кудрин и Найденов вторые сутки не выходят из церковного подвала. Микулич?.. Но он полчаса тому назад ушел от Беляка живой и здоровый. Остальные подпольщики не знают Беляка.

«Неужели заметили, что я посещал Карецкую? – мелькнуло подозрение. – Тогда дело дрянь. О том, что она исчезла, знает, пожалуй, полгорода». – И Беляк стал упорно восстанавливать в памяти все обстоятельства, при которых он появлялся в квартире Карецкой, стараясь вспомнить хоть какую-нибудь допущенную им ошибку, неосторожность.

Он посещал ее только с наступлением полной темноты. Никогда не замечал, чтобы кто-нибудь видел, как он входит в дом.

«Уж не Багров ли попался? – подумал Беляк и тут же возразил сам себе: – Тогда почему в управу вызывают, а не в гестапо? Нет, не то… Герасим парень осторожный».

Багров покинул город еще в полдень с попутной крестьянской подводой, везя с собой документы, изготовленные по просьбе Кострова. Сейчас он должен был быть уже в лагере.

В управе дежурный объяснил Беляку, что его вызвал Чернявский.

– Он сегодня чумной какой-то, – добавил дежурный, – сам не свой.

Чернявский с растерянным и каким-то помятым лицом ходил по длинному кабинету, поминутно хватаясь за голову. На вопрос Беляка: «Что произошло?» – он вместо ответа протянул ему листок бумаги. При одном взгляде на эту записку у Беляка сразу стало легко на душе – все сомнения исчезли.

– Господи! Что же это такое?.. – взмолился Чернявский. – Вы прочтите…

Беляк с удовольствием прочел вслух:

– «Ты, фашистский недоносок! Считай себя покойником. Пришел и твой черед. За слезы матерей, чьих детей ты угнал на каторгу, за погубленные жизни советских людей тебя ожидает смерть. Возмездие восторжествует. Советские партизаны».

Это был «задаток».

– Я вам доверяю, господин Беляк, – волнуясь, заговорил Чернявский. – Об этом письме еще никто не знает… Видите, оно напечатано на пишущей машинке… Шрифт мне что-то знаком… Поинтересуйтесь, проверьте, не из управы ли эта машинка?

– Хорошо, – сказал Беляк. – Но почему вы решили, что письмо это адресовано именно вам?

– Боже! Вы еще спрашиваете! Во-первых, я нашел его на своем столе, во-вторых, вот… вот! – и он показал конверт, на котором очень четко было написано: «Лично. Заместителю бургомистра господину Чернявскому».

Животный страх охватил предателя.

– Хваленая гестапо!.. – стонал он, обхватив голову руками. – Где же она? Где? Где все эти вездесущие и всемогущие гестаповцы? Они о чем-нибудь думают? Они не в силах защитить нас, верных слуг Германии. Хваленый Бергер! Это же не гестаповец, а кретин. Он сам влип где-то, как кур в ощип, и перьев не оставил… И они еще о чем-то думают… в чем-то уверены!.. Нет! – Чернявский тяжело упал в кресло. – Не гестаповцы и не мы здесь хозяева. Не мы… Вот! – Он выхватил из рук Беляка письмо. – Вот хозяева! Что хотят, то и делают с нами… Убивают, выкрадывают, взрывают… И никаких следов.

– Вы напрасно принимаете так близко к сердцу эту ерунду, – заговорил Беляк.

– Ерунду? Близко к сердцу! – завопил Чернявский. – А что бы вы делали на моем месте?

– Не волновался бы. Это просто угроза. Вас они достать не в состоянии, а поэтому хотят попугать.

– Вы думаете? – нерешительно спросил Чернявский.

– Не думаю, а уверен. Если бы они имели возможность с вами расправиться, то не посылали бы этой записки.

Заместитель бургомистра замолчал, о чем-то раздумывая и не сводя остекленевших глаз с Беляка. После длительной паузы он спросил:

– Как вы считаете, показать письмо в гестапо?

Беляк сделал вид, что обдумывает ответ, потом пожал плечами и произнес:

– По-моему, незачем. Вы же сами говорите, что они бессильны…

– Вы простите меня, – извиняющимся тоном сказал Чернявский, – я наболтал много лишнего… разнервничался… Пусть это останется между нами.

Беляк кивнул головой.

– Вы убедитесь, что я прав. Не тревожьтесь напрасно.

Два дня спустя, в час обеденного перерыва, Беляк задержался в управе немного дольше обычного и вышел из здания вместе с секретарем Чернявского.

Не успели они сойти со ступенек крыльца, как к подъезду подкатил мотоцикл. На машине сидело двое: за рулем эсэсовец, а за спиной его – русский парень с нарукавником полицая и в немецкой пилотке.

Полицай слез с заднего сиденья, отряхнул пыль с пилотки и одежды и спросил:

– Нам нужен заместитель бургомистра господин Чернявский. Как к нему попасть?

Секретарь объяснил, что Чернявского нет, – несколько минут назад он уехал.

– А как же его найти? У нас срочное дело!

Секретарь ответил, что найти его можно только дома, но для этого надо предварительно созвониться с ним.

– Мне, что ли, звонить? – спросил полицай.

– Нет, лучше уж мы позвоним, – сказал секретарь и вместе с Беляком вернулся в здание.

Через несколько минут секретарь появился на балконе, перегнулся через перила и спросил полицая:

– А что сказать Чернявскому?

Полицай посмотрел по сторонам, кинул подозрительный взгляд на проходившего мимо горожанина и, сложив ладони рупором, приглушенно сказал:

– Передайте ему, что мы приехали с совершенно секретным пакетом на его имя от начальника абверкоманды. Вот! – И он похлопал по кожаной сумке, висевшей у него на боку.

Секретарь исчез. На балкон вышел Беляк. Он приложил ко лбу козырьком руку, заслоняясь от лучей солнца, и постоял, разглядывая улицу. Потом вынул карманные часы.

– Поздновато, – произнес он и покачал головой.

Выглянул секретарь.

– Езжайте! – сказал он. – Господин Чернявский вас ожидает. Луговая, четырнадцать. Большой белый дом… Найдете?

– Попробуем, – ответил полицай, взбираясь на свое место. Мотоцикл умчался.

…Часовой с винтовкой за плечом, стоявший у особняка заместителя бургомистра, взял под козырек и вытянулся. Эсэсовец остался на мотоцикле, а полицай спрыгнул и быстро поднялся по ступенькам к парадному входу. Звонить не пришлось. Чернявский сам открыл дверь и провел полицая за собой в большую светлую комнату, устланную ковром.

– Вы господин Чернявский? – спросил курьер.

– Да.

– Здравия желаю! – полицай щелкнул каблуками. – Прошу получить и расписаться на конверте.

Он подал письмо и объемистый, обшитый и опечатанный прямоугольный сверток с грифом: «Строго секретно и весьма срочно». Чернявский осторожно вынул письмо, прочел его и автоматической ручкой, любезно поданной курьером, расписался.

Полицай, не торопясь, аккуратно сложил конверт вдвое, спрятал в карман, застегнул пуговку и спросил:

– Разрешите идти?

– Пожалуйста! Мой сердечный привет вашему начальнику.

– Есть передать сердечный привет… – И полицай, четко повернувшись, вышел.

Чернявский прошел вслед за ним, чтобы закрыть дверь.

Часовой стоял около невозмутимого рыжекудрого эсэсовца и разглядывал новенький мотоцикл.

Полицай быстро сбежал со ступенек, сел позади эсэсовца и сказал ему что-то вполголоса. Увидев остановившегося у дверей Чернявского, полицай козырнул ему. Затем мотоцикл взвыл и рванулся с места, оставив после себя сизо-голубое облачко.

Через десять минут взрыв потряс особняк заместителя бургомистра. Возник пожар. Приехавшие пожарные и гестаповцы нашли Чернявского мертвым.

А в это время виновники происшествия были уже далеко от города и мчались на предельной скорости по шоссе. Они не слышали взрыва и не гадали над вопросом: «сработает» ли сконструированная их руками мина? Знали точно, что «сработает».

Сбавив ход уже в лесу, мотоцикл съехал на песчаную дорогу и, пройдя километра два, стал. «Эсэсовец» остался сидеть за рулем, а «полицай» свалился на песок.

– Ой, кажется, Борис Федорович, ты из меня все потроха вытрусил! – произнес он.

– Можно вернуться и собрать. Ну, как думаешь? – спросил Веремчук, вытаскивая из кармана кисет с табаком.

– А чего думать? – ответил Дымников. – Расписочка тут. – Он похлопал по карману. – Кто ее дал, больше никогда не распишется. А подробности Беляк доложит.

Друзья рассмеялись и стали закуривать.

Беляк узнал о смерти Чернявского через полчаса. Весть о взрыве моментально облетела весь город. У особняка бывшего заместителя бургомистра собралась толпа, понаехали автомашины, любопытные запрудили всю улицу.

Кто-то из гестаповцев допрашивал часового, охранявшего дом, и тот, заикаясь, плел что-то несуразное. Автоматчики шарили по двору, по саду, лазили на чердак, в подвал.

В управе восседал сам начальник гестапо. Он занял кабинет Чернявского, приказал вскрыть сейф, письменный стол, потом приступил к допросам. Первым был вызван Беляк.

– Вы, кажется, видели мотоциклистов и беседовали с ними? – спросил гестаповец через переводчика.

– Видел, но не беседовал, – ответил Беляк. – Беседовал с ними секретарь Чернявского. – И он подробно описал, как все происходило.

– Довольно! Идите! Секретаря ко мне! – оборвал его начальник гестапо.

Ввели секретаря.

– Кто был на мотоцикле? – рявкнул начальник гестапо.

– Эсэсовец и полицай…

– Вы проверили у них документы?..

– Нет. Они заявили, что из абверкоманды…

– Дубина!.. – заревел гестаповец, тряся кулаками. – О чем вы с ними болтали?

– Они хотели видеть Чернявского… У них был срочный пакет… И…

– И?.. – прорычал гестаповец, пригнувшись к столу.

– И я позвонил Чернявскому… Он согласился принять…

– Идиот! – бушевал начальник гестапо. – Убрать его.

Радостный и возбужденный, возвращался Беляк домой. Он был восхищен поведением Веремчука и Дымникова.

«Какая смелость! Какая выдержка! – восторгался он. – Полное хладнокровие. Ни одного лишнего жеста, взгляда! Надо будет подробно все описать Пушкареву, Добрынину, всем. Пусть гордятся. И про допрос напишу. Смех – и только! За одну неделю: Шеффер, Бергер, Чернявский, Дубняк. Надо будет сходить к Микуличу и рассказать ребятам».

А старик Микулич с нетерпением ожидал Беляка в его квартире. И как только тот переступил порог, старик сразу доложил:

– Беда, Карпыч… Кудрину совсем плохо… Паралич стукнул.

Беляк изменился в лице.

– Где он?

– Там же… в подвале…

Беляк глянул в окно. Уже темнело.

– Пойдем!

Кудрин лежал в типографии, на матраце, а возле него на коленях стоял большой, неуклюжий Найденов.

Взглянув на Кудрина, Беляк сразу понял, что смерть близка.

Чувство бессилия охватило Беляка. Он ничем не мог помочь товарищу. Михаил Павлович Кудрин, чьими руками была создана типография и выпущены сотни экземпляров газет, человек, отдавший делу последние силы, – умирал.

– Я знал, что ты придешь, – хриплым, неузнаваемым голосом промолвил Кудрин. – Прости, Карпыч, хлопот наделал…

Губы его еле-еле шевелились.

– Горемыка ты наш родной, – склонившись над умирающим, плакал Микулич. – Душа ты наша чистая! Не уберегли мы тебя…

Кудрин слабым движением руки остановил его. С трудом вбирая в себя воздух, он прошептал:

– Останетесь живы… скажите сынкам… отец умер при хорошем деле. Матушка-Родина не помянет лихом старика… – Он смолк на мгновенье, еще раз вздохнул и сказал явственнее и громче: – А фашистов бить!

Глаза застывали, тускнели. Кудрин умер.

Похоронили его ночью на кладбище, недалеко от сторожки Микулича.

17

С тех пор как в отряде появился радист Топорков, вошло в правило ежедневно, по утрам, проводить политические информации. Командиры рассказывали партизанам о событиях на фронтах, о жизни в тылу, о международном положении и все это связывали с очередными задачами партизанского отряда. Политинформации отнимали ежедневно не более получаса. Идя на боевую операцию или в разведку, каждый боец отряда мог сообщить любому встречному горожанину или жителю деревни последние новости, объяснить смысл событий, происходящих в оккупированных районах и на фронте.

Проводили эти беседы поочередно Пушкарев, Зарубин, Добрынин, Рузметов, Костров, Бойко, Селифонов.

Для политинформации отряд обычно собирался на большой поляне в ста метрах от лагеря. Эта поляна была как бы разрезана надвое маленькой лесной речушкой.

Сегодня беседу проводил комиссар отряда Добрынин. Он рассказал, что внимание всей страны сейчас приковано к Северному Кавказу, куда рвутся гитлеровские разбойники. Воды Дона и Маныча окрасились кровью советских людей. Дым пожарищ повис над станицами и селами, предгорьями, долинами и степями.

– Вот что пишет «Правда» в передовой. – Добрынин развернул сброшенную вчера самолетом газету. – Это обращено к нам: «Враг рвется к Волге, к Баку, в глубь Кавказа.

Сдерживая натиск противника, Красная армия перемалывает его живую силу, сокрушает его технику. В этой гигантской борьбе неоценимую помощь нашим войскам оказывают славные партизанские отряды.

Доблестные народные мстители! Родина с любовью и благодарностью следит за вашими героическими подвигами и ждет от вас новых ударов по ненавистному врагу.

Партизаны и партизанки! Не давайте немцам ни минуты покоя. Держите фашистов в непрерывном страхе. Истребляйте их всеми методами. Чем больше инициативы, находчивости и решительности вы проявите, тем больший ущерб нанесете врагу, тем скорее подорвете его силы. Бейте немцев всюду, уничтожайте их штабы, взрывайте вражеские склады, срывайте подвозку резервов, военной техники, боеприпасов, нарушайте связь…»

…Политинформация окончилась. Командиры взводов и отделений подняли своих бойцов. Надо было сменять тех, кто стоял в дозорах, секретах, дежурил в лагере, надо было отправлять людей на боевые задания.

На берегу речки остались Добрынин и несколько партизан, свободных от нарядов. Можно было идти в лагерь, но уж очень хорошо было здесь сидеть! Хотелось еще полежать на траве, погреться под лучами раннего солнца, покурить, не торопясь побеседовать о том, о сем. Медленно текущая речка плескалась у невысокого песчаного берега, омывала торчащие из земли корни деревьев. Где-то за рекой перекликались перепела и недружно, вразнобой, стрекотали кузнечики.

Партизаны еще находились под впечатлением только что окончившейся беседы.

– Значит, плохие дела на фронте опять пошли, – сказал, как бы самому себе, дедушка Макуха. Он сел на берег, неторопливо, привычным движением ног стянул с себя разнопарные сапоги – один кирзовый, другой хромовый, сбросил портянки и опустил ноги в воду.

– Ого! – в ту же секунду крякнул он и вытащил ноги обратно. – Сверху печет, а вода как лед.

Дед покрутил головой и по-прежнему, ни к кому не обращаясь, глубокомысленно сказал:

– Ишь ведь, куда залез, гад… на Кавказ. Ну, ничего: чем дальше залезет, тем труднее будет выбираться. Там ему всыпят по первое число. Наполеон тоже соображал – забрался, мол, в Москву, и конец войне, а после – еле ноги унес. Нет, брат!..

– Правильно, дедушка, – перебил Макуху Дымников. – Побежит Гитлер с Кавказа. Оно с гор-то и бежать легче будет.

Макуха покосился на Дымникова и замолчал. Он не любил, когда его прерывали. Осторожно, поеживаясь и открыв рот, дед опустил в студеную воду сначала пятки, потом целиком ступни.

Дымников лежал на спине, недалеко от Добрынина, из-под ладошки наблюдая, как жаворонок поднимался ввысь, заливаясь звонкими трелями; серый комочек делался все меньше и меньше и наконец растворился в голубой высоте.

– Сейчас спикирует прямо на нас, – сказал Дымников.

– Где? Кто? – встревоженно спросил Макуха и быстро вынул ноги из воды. Он решил, что речь идет о немецких самолетах.

– Жаворонок… – спокойно ответил Дымников, стараясь разглядеть птичку в небе.

– Ну, а когда же свадьба у тебя, Серега? – как-то чересчур поспешно спросил Макуха, видимо, желая скрыть свое беспокойство.

– Да у нас все готово! – оживленно ответил Дымников. – Мы уже почти супруги. Обо всем договорились, все неясные вопросы утрясли. Вот на, погляди на мою будущую женушку. – И, вынув из кармана маленькую фотокарточку, Дымников протянул ее старику.

Макуха вытер руки о штаны, взял фотографию, прищурил глаза и сделал вид, что разглядывает снимок. На самом деле, страдая дальнозоркостью и не имея очков, он ничего не видел.

– Дурень ты, Сережка, – укоризненно заметил он, продолжая вертеть карточку, – На снимке одно, а в натуре – другое. Недаром в старину говорили: никогда не выбирай жену и сукно при свечке. – Он возвратил карточку Дымникову.

Партизаны засмеялись.

Дымников совсем недавно завел переписку с девушкой, работавшей секретарем правления одного из уральских колхозов. Любитель шуток и большой балагур, он стал выдавать девушку за свою невесту.

– Ну-ка, дай я посмотрю, – протянул руку Добрынин.

Дымников замялся, но потом нерешительно подал маленький снимок комиссару, настороженно следя за ним.

Добрынин удивленно поднял брови и едва сдержал смех. Со старой, потертой фотокарточки на него смотрел улыбающийся Дымников.

Ободренный тем, что комиссар его не выдал, Дымников продолжал балагурить:

– Ничего, дедушка! Я докажу, что любовь может возникнуть на расстоянии. Учти, что женщины любят героев. А я для нее прославленный герой. Она так и обращается ко мне: «Дорогой народный мститель…»

– Болтун ты, – махнул рукой дед. – Я вот…

Он не договорил. На поляне, за рекой, послышались один за другим четыре взрыва, и желтовато-белые облачка повисли у самой земли. Гитлеровцы уже четвертый день утром и вечером, в одни и те же часы, обстреливали лес из минометов, не причиняя, впрочем, партизанам никакого вреда.

– Наверное, восемь часов, – сказал Добрынин и посмотрел на часы. – Ну, правильно. Точно восемь. Как всегда, по расписанию.

– Опять, сволочь, кидает! – покачав головой, сказал дедушка Макуха. – Эх, нам бы пару минометиков! А?

– А у покойного Грачева во взводе был миномет, – заявил Дымников.

– Не ври, Сережка! – осадил его комиссар. – Никакого миномета у них не было.

– Был, товарищ комиссар! Факт, был! – загорячился Дымников, вскакивая с земли. – Помните, еще осенью вы меня с фельдшером посылали к Грачеву, и мы там пробыли пять дней? Я своими глазами видел этот миномет, руками щупал. Разве вы об этом не слышали? Спросите фельдшера!

Подозревая очередной подвох, или, как было принято говорить, «покупку», комиссар внимательно посмотрел на Дымникова. Но на этот раз лицо парня было серьезным.

– Ничего не слышал, – сказал Добрынин.

– Тогда я расскажу. Осенью ребята Грачева раскопали в лесу под заваленной землянкой целый штабель ящиков с минами. Видно, наши оставили в спешке. Ну, а миномета, конечно, нет. И стрелять, выходит не из чего. Понятно, досадно стало. Тогда Грачев собирает всех и говорит: «Миномет должен быть, и душа из вас вон!» А где его взять? Легко сказать! Думали ребята, рядили, прикидывали – ничего не получается. Негде взять миномет. Потом наконец решили сами сконструировать. Взялись дружно, потому как Грачев напирает. Добыли чугунную трубу подходящего размера и действительно соорудили что-то похожее на миномет. Оставалось испробовать. А желающих пробовать нет. Страшновато. Мины-то здоровенные, точно поросята, а миномет не внушает доверия. Но все же нашлись смельчаки, испробовали… – Дымников замолк и озабоченно начал исследовать свой рваный сапог.

– И все обошлось? – полюбопытствовал кто-то.

– Нет! – сказал Дымников. – Не надо было пробовать, тогда бы миномет был, а испробовали – без миномета остались. Скандал получился. Конфуз полный. Как стрельнули, мина подалась в одну сторону, как ей и полагалось, – за реку, к немцам. А миномет улетел в другую, в лес. Весь день искали, не нашли. Ровно корова языком слизнула. Видно, далеко улетел.

Все расхохотались. Дедушка Макуха смеялся до слез. Но вдруг он затих и насторожился.

– Внимание! Звукоуловитель настроен, – пошутил Дымников.

Действительно, если со зрением у деда Макухи дело обстояло плохо, то слух у него был поистине замечательный.

– Летит, собака, – твердо сказал Макуха. – Определенно летит.

С запада шел самолет. Уже явственно был слышен рокот мотора со специфическим завыванием.

– Прилягте! Не надо показывать себя! – сказал Добрынин.

Партизаны легли на спины, вытянулись. Из-за леса выплыл немецкий самолет, сделал вираж и выбросил листовки. Они опускались, медленно кружась в воздухе, точно падающие листья. Одна упала совсем близко от берега в тихую заводь.

– Рама проклятая, – пробурчал Макуха, провожая глазами удалявшийся самолет.

В листовке говорилось:

– «Партизаны! Не слушайте своих командиров-коммунистов, они вас обманывают. Вы окружены войсками германской армии, и дальнейшее сопротивление бесполезно. Переходите в плен одиночками и группами. Пропуском будет служить данная листовка. Сдавшимся германское командование гарантирует жизнь и хорошее питание».

В другой оккупанты угрожали:

«Предупреждаем! Тот, кто будет действовать в тылу германских войск, заслужит только смерть. Германская армия положит конец его преступной деятельности и будет неумолимо уничтожать своих врагов».

– В одной руке калач с медом, а в другой дубина, – тихо посмеиваясь, сказал Макуха. – Хитер фашист!.. Холера с ним, пусть кукует.

– Фашисты днем кукуют, а мы ночью, – сказал Добрынин.

Но обстановка за последнее время сильно осложнилась. Надо было перебираться на новую стоянку, подальше от города. Оккупанты решили во что бы то ни стало разгромить отряд. Они подтягивали войска и теснили партизан из основных массивов леса на восток, к реке. За рекой на большом расстоянии тянулась безлесная равнина, где гитлеровские части могли легко разбить партизан в бою.

Вокруг лагеря враг дотла сжег больше двадцати сел и угнал всех жителей, чтобы лишить отряд материальной базы и связи с населением. Но ближе, чем на восемь-десять километров к лагерю гитлеровцы пока не подходили. Они подтягивали силы, готовясь к решительному наступлению.

Подвижность отряда ограничивали раненые, ожидавшие эвакуации на самолетах. Кроме того, в сожженных и разоренных деревнях партизаны подобрали девять сирот, из которых самому старшему шел одиннадцатый год.

Всех тревожила судьба отряда, судьба раненых товарищей и детей.

– Ну как, товарищ комиссар, – поинтересовался пожилой партизан, обращаясь к Добрынину, – прилетит сегодня самолет или нет?

– Сегодня не прилетит – завтра поздно будет, – тревожно сказал кто-то. – Мы сами, как на пятачке, торчать будем, да и полянки все фашист займет. Он тоже не дурак, соображает.

– А что нам полянки! – возразил Снежко. – Мы позавчера с майором за реку переправлялись и там подобрали посадочную площадку. Глядеть любо! Ни деревца, ни кусточка на три километра. Рузметов тоже ходил с нами. Туда уже и хворосту натаскали для костров.

– Это все ладно, – заметил пожилой партизан, – а как же больных и детвору туда перетаскивать?

– Эх-ма, горе какое! – усмехнулся дед Макуха. – А для чего же шесть плотов здоровенных связали? Тут все, брат, распланировано.

– Так как же, товарищ комиссар, прилетит или нет? – повторил пожилой партизан.

– Надеемся, что прилетит, – ответил Добрынин, – а окончательно узнаем в два часа дня. Должны уведомить.

Подошел дежурный по лагерю и объявил, что комиссара и Снежко просят идти на заседание.

В девять утра небритый, с осунувшимся лицом, но, как всегда, оживленный и бодрый, Пушкарев открыл заседание бюро окружкома. Слушался доклад командира отряда Зарубина.

– Мы блокированы, – сказал Зарубин. – Отрезаны с трех сторон фашистами, а с четвертой – рекой. За реку пути нет. Там нас, как цыплят, выловят. Противник сужает петлю, но не идет на нас. По данным нашей разведки, оккупанты уверены, что мы форсируем реку и будем искать спасения на той стороне. По этим же данным, к ним должна подойти для подкрепления венгерская воинская часть. Ждать нам нечего. Давайте советоваться и принимать решение.

Первым взял слово секретарь парторганизации отряда – командир взвода Бойко. Он считал, что о выходе за реку не может быть и речи, и предложил прорвать блокаду двумя группами. Одна из них должна атаковать врага, двигаясь по северной просеке, другая – по западной. После прорыва обе группы должны собраться в условленном месте.

– Это волку в пасть, – бросил реплику начальник заготовительной команды Спивак.

– А что ты предлагаешь? – спросил его Пушкарев.

– Я так смотрю, – поднявшись с места, начал Спивак, – что ничего мы тут особенного не придумаем…

– А ты за всех не думай! – перебил его Пушкарев. Спивак, на обязанности которого лежала заготовка для отряда продовольствия, слыл человеком нехрабрым и на заготовительной работе держался только потому, что умел в любых условиях, каким-то ему одному ведомым способом, доставлять в лагерь муку, картофель и другие продукты. Последнее время стали поговаривать, что Спивак, вместо того чтобы нападать на склады и обозы противника, собирал продовольствие у мирных жителей. Рузметов и Костров уже договорились после прорыва блокады тщательно проверить деятельность заготовительной команды.

Реплика Пушкарева смутила Спивака, но он тотчас оправился и высказал свою точку зрения. Он считал, что большими группами, а тем более всем отрядом, не пробиться. Поэтому надо выходить в разных местах, мелкими группками, по три-пять человек.

– И с поднятыми руками, и с листовками, которые только что разбросали немцы, – зло бросил Рузметов.

– Шутки тут неуместны, – обидчиво огрызнулся Спивак.

– А коль неуместны, так чего же ты шутишь? – рассмеялся Селифонов.

Спивак покраснел и уселся на место.

Горячие споры затянулись на два часа. Коммунисты понимали, что решается вопрос жизни и смерти отряда, и сознавали, какая огромная ответственность лежит сейчас на них.

Мнения разделились: одни предлагали пробиваться просеками, разбившись на две группы, другие – идти на прорыв всем отрядом.

Последним выступил капитан Костров.

– Выход через просеки исключается, – сказал он уверенно. – Противник и сам не пользуется просеками, потому что сделал их непроходимыми. Вот карта.

Он раскрыл карту и прикрепил ее на стене так, чтобы видно было всем.

– Смотрите! Вот минные поля на сотни метров, вот волчьи ямы, здесь колючая проволока, а это дзоты. Идти просеками – самоубийство.

Решили прорываться завтра ночью всем отрядом по фронту в триста-четыреста метров на самом густом участке леса. Идти строго на запад. На дневку собраться у озера, в восемнадцати километрах от лагеря. С наступлением ночи двигаться к запасному лагерю.

Командование отряда давно держало наготове запасный лагерь. Там были готовы землянки, шалаши, сараи, построенные еще саперами армейских частей.

– А тебе, товарищ Рузметов, – сказал Зарубин, – придется с группой подрывников, не ожидая никого, идти вперед. Надо проверить, может быть, немцы заминировали территорию запасного лагеря. Говорят, что они туда пробирались.

– Едва ли, – усомнился Добрынин, – место там уж больно глухое.

– Все равно надо проверить, – поддержал Зарубина Пушкарев.

– Я не возражаю. Мне не верится только, чтобы туда фашисты нос сунули.

Вторым в повестке дня стоял вопрос о связи с соседними партизанскими отрядами. Всем было известно, что поблизости действуют другие партизаны. Подтверждали это жители деревень, подтверждали и сводки Совинформбюро.

Прошлой осенью партизаны отдельного взвода, возвращаясь с разведки, подобрали и доставили в свое расположение подорвавшегося на мине парня. У него начиналась гангрена. Он бредил. Надо было спасать человеку жизнь, хотя партизаны и не знали, кто он такой: свой или предатель. На счастье, в это время во взвод пришел фельдшер отряда. Фельдшер серьезных операций никогда не делал, но раздумывать не приходилось. Он оперировал умирающего и спас его. Единственным инструментом, которым располагал фельдшер, была пила-ножовка, и ею он произвел операцию. Парень долго боролся со смертью, но все же одолел ее. Придя в себя, он сказал, что является партизаном отряда, действующего в шестидесяти километрах отсюда. Ему дали карту, и он показал, где расположен их отряд, Когда он оправился от операции, его доставили в лагерь к Зарубину.

А в феврале, когда стихли бураны, Зарубин отобрал двух боевых ребят, знающих местность, снабдил их всем необходимым, поставил на лыжи и проводил в дорогу. Им поручили найти отряд, в котором служил подорвавшийся на мине паренек, связаться с командованием, договориться о связи и как можно скорее, не задерживаясь, вернуться домой.

Но прошел месяц, другой, минула весна, а посланцы не возвращались. Тогда в мае отправили еще двух. И от них не было ни слуху ни духу.

Обо всем этом напомнил собравшимся Пушкарев. Он сказал:

– Надо еще посылать людей. Стыд и позор не иметь связи с теми, кто борется рядом с нами. Никто нам этого не простит. И послать надо товарищей, которые дойдут, найдут партизан и наладят связь. Не посыльных, а ответственных, доверенных людей.

– Я пойду, – поднявшись с места, твердо заявил Костров.

Все молчали, поглядывая на Зарубина. Тот сидел, молча глядя на начальника разведки, о чем-то раздумывая. Предложение решительного, всегда уверенного в себе Кострова ему понравилось. Однако тут же появились и сомнения. До сих пор Зарубин был спокоен за разведку. Она работала хорошо. Ежедневно утром и вечером Костров и Рузметов доставляли ему подробные сведения, собранные разведчиками в окружающих деревнях и в городе. Разведчики добывали информацию, необходимую для боевых действий отряда, все данные, которыми интересовалась Большая земля. Передоверять сейчас разведку кому-либо другому Зарубину не хотелось.

Он резко бросил капитану:

– А разведкой буду я заниматься или товарищ Добрынин? Так, по-вашему?

– Разведку, товарищ майор, можно поручить Веремчуку. Я уверен, что он справится.

– Веремчук на другое дело пойдет, – мрачно сказал Добрынин. – Взвод подрывников до сего времени без командира.

– Прошу дать мне слово, – попросил Рузметов.

Он считал, что держать подрывников в отдельном подразделении уже нецелесообразно. Надо при каждом взводе создать диверсионные группы. Практика показывает, что всякий раз, выходя на операции, взводы нуждаются в подрывниках, а подрывники, подготавливая ту или иную диверсию, в свою очередь, нуждаются в охранении и обращаются к командирам взводов за людьми.

– Я предлагаю, – закончил Рузметов, – Веремчука назначить в помощь Кострову.

Рузметова поддержали Бойко и Селифонов.

В конце концов решено было взвод подрывников расформировать, Веремчука назначить помощником начальника разведки, а Кострова послать устанавливать связь с соседними отрядами.

Костров отказался от сопровождающих и сказал, что пойдет один: переправится через реку, проберется по тому берегу за линию блокады, а потом опять углубится в лес.