Текст книги "По ту сторону фронта"

20

Лето было на исходе. Отряд обжился на новом месте и устроился гораздо лучше, чем раньше. Он занимал возвышенность, окруженную топями, пробраться по которым без проводника было почти невозможно. Отпала надобность минировать подходы к лагерю, оказалось возможным оставить всего две заставы: болота тянулись почти непрерывно, отовсюду защищая расположение партизан.

В запасном лагере нашлось много землянок, крепких шалашей, добротно отстроенных руками красноармейцев. Но и их уже не хватало. Отряд рос не по дням, а по часам. Мобилизация, которую все же провели партизаны среди окрестного населения, дала отряду почти две сотни боеспособных мужчин-добровольцев. Тридцать человек прислал из города Беляк. Теперь количество бойцов доходило до восьмисот.

– Народ поднимается… Народ! – радостно говорил Пушкарев. – Да разве можно одолеть такую силу? Никогда!

Это было именно так. Партизанское движение росло, ширилось, превращалось в священную народную войну.

Теперь гитлеровцы уже не думали о блокаде отряда. Они только укрепляли свои гарнизоны в ближайших селах, стараясь защитить от партизан свои коммуникации. Но диверсии на железной дороге, крушения вражеских эшелонов не прекращались. Они вошли в систему боевой деятельности отряда, и о них регулярно сообщали сводки Совинформбюро.

Как-то ранним утром Зарубину доложили, что западная застава задержала пятерых вооруженных конников. Они назвали себя партизанами. Бойцы заставы спешили их, обезоружили и под конвоем направили в расположение отряда.

– Где же они? – взволнованно спросил Зарубин.

– Сейчас подойдут, – сказал посыльный.

Все высыпали из землянки. По лагерю под конвоем вели группу людей, и Зарубину было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться в том, что пришли свои. Двоих он сразу узнал. Это были партизаны, посланные почти год назад на поиски соседних отрядов. Трое других были, видимо, гости. Партизаны, узнав своих, шумно приветствовали пришедших.

Впереди шагал с кожаной кепкой в руке среднего роста, но широченный в плечах, толстогубый и густобровый здоровяк лет тридцати пяти, с трубкой в зубах. На его загорелой, совершенно гладкой, точно отполированной, голове поблескивали солнечные лучи.

Окинув веселым взглядом собравшихся партизан и сразу определив, что Зарубин является командиром, здоровяк направился к нему и басом загремел:

– Прямо скажем: отлично гостей встречаете! – Он раскатисто захохотал. – Видать, здорово на молоке обожглись, коли на воду теперь дуете. – Он протянул Зарубину свою широченную ладонь и представился: – Начальник разведки отряда, которым командует товарищ Локотков. Лисняк моя фамилия. А это товарищ Охрименко Дмитрий Константинович, а это мой ординарец Павел Цибульков. А то ваши два… Прошу любить и жаловать.

– Не обижайся, товарищ сосед, за встречу, – сказал Зарубин, – сам знаешь: лесные порядки.

– Брось, майор! Обижаться не на что, – ответил Лисняк. – Правильно действуете. Я сразу понял: видно, ученые ребята. А ну, веди в свои хоромы!

Все проследовали в штабную землянку, которая здесь была гораздо просторней, чем в старом лагере.

После бурной и радостной встречи возник первый тревожный вопрос.

– Сколько человек приходило от нас? – спросил Пушкарев.

– Трое, – ответил Лисняк, старательно обтирая платком лицо и голову. – Эти вот двое, – он кивнул в сторону посланцев отряда, – ну и мой коллега, Георгий Владимирович Костров.

– А где же он? – с беспокойством спросил Добрынин.

– Остался около разъезда. Залег и посвистывает, – ответил Лисняк. – Говорит, что там его человек на разъезде и на свист обязательно выйдет. К вечеру обещал тут быть. К нам он пешим пришел, а от нас верхом едет. Ну и голова же этот Костров! Прямо академия! Как начал с нашими пленными болтать, мы аж рты раскрыли.

Все облегченно вздохнули, узнав, что Костров вернулся целым и невредимым.

Выяснилось, что вторая группа связных в отряд Локоткова не приходила и никаких слухов о ней не было. Наверное, попала в руки врага.

– А вы чего же, чертушки, столько пропадали? – обратился Пушкарев к двоим делегатам отряда.

Те смущенно начали оправдываться, но на помощь им пришел второй гость, Охрименко.

Он объяснил, что по приходе в отряд Локоткова один из партизан заболел тифом, а второй не решился оставить товарища. А когда больной поправился и встал на ноги, изменилась обстановка. Гитлеровцы начали активные действия против отряда, и партизаны вынуждены были покинуть прежний район и уйти на сорок километров к западу. Теперь, когда отряд снова возвратился на старое место и туда пришел Костров, решено было идти всем вместе.

Охрименко прибыл как представитель партийной организации отряда, которым командовал Локотков. По предложению Кострова его на общем собрании избрали в состав бюро подпольного окружкома партии. Охрименко был пожилой человек лет под пятьдесят с мечтательными карими глазами.

– Ну, а теперь рассказывайте, как живете и бьетесь с фашистами, – сказал Лисняк. – Я послушаю, а как стемнеет, так и домой.

– Что так быстро? – поинтересовался Добрынин.

– Дел много, да и представитель наш полномочный – Охрименко – у вас остается. – Лисняк опять разразился хохотом. – Вроде как полпред.

– Никуда вы не поедете, – спокойно сказал Зарубин.

– А вот поеду!..

Зарубин покачал головой.

– А давай поспорим, – предложил Лисняк.

– Согласен, – ответил Зарубин. – Если уедете раньше двенадцати, я даю пару коней на выбор, а не уедете – отдаете мне пару своих.

– Добре! – сказал Лисняк. – Ровно в двадцать три ноль-ноль я пожму твою лапу, прихвачу пару коников – и будь здоров!

Пушкарев, Добрынин, Рузметов и другие командиры переглянулись и сдержали улыбки. Им понятна была уверенность командира.

– Верный выигрыш, – шепнул на ухо Добрынину Веремчук. – Пара коней, да еще по выбору. Красота!

Комиссар кивнул головой, но ничего не сказал.

Лисняк, подобно дедушке Макухе, обращался ко всем на «ты».

– Ну, выкладывай свои новости, майор, – предложил он и хлопнул руками по своим могучим коленям.

Зарубин возразил, что первое слово надо предоставить гостям.

– Дипломат! – сказал Лисняк. – Ну что ж, я согласен. Только вот попробуйте сначала отгадать загадку. Кем я был до войны? – И он снова огласил землянку своим басистым хохотом.

Действительно, никто не мог угадать его профессию. Какую только специальность ни называли: предколхоза, лесоруб, машинист паровоза, борец, кто-то даже крикнул: «парикмахер», вызвав дружный смех. Но все эти предположения отвергались Лисняком.

– Во-до-лаз, – сказал наконец сам Лисняк и гулко хлопнул себя по могучей груди. – Водолаз. Профессия редкая. Поехал я в начале мая сорок первого из Ленинграда в Таллин, водой, в отпуск, а возвращаться пришлось сухопутьем… И все возвращаюсь.

Много интересного рассказывал Лисняк. Все слушали его с большим вниманием. Опыт борьбы с врагом соседний отряд накопил немалый. У него было чему поучиться. Командовал партизанами бывший директор лесопильного завода Локотков. Сейчас отряд насчитывает семьсот человек, все хорошо вооружены. У них есть даже две противотанковые пушки, отбитые при налете на проходившую по шоссе немецкую батарею, а также пять минометов. Партизаны совершили десятки смелых налетов на крупные населенные пункты. Зимой провели особо крупную операцию, уничтожив на вражеском аэродроме тридцать два самолета.

Лисняк рассказал далее, что партизаны Локоткова давно связались с двумя другими отрядами, действующими по соседству, и совместно с ними организовали разгром батальона «СС».

Для ликвидации этой группы партизанских отрядов гитлеровцы выделили большие силы. Партизаны трижды попадали в окружение, но во всех случаях не только прорывались, а и наносили большой урон противнику.

– Воюем неплохо, – с гордостью сказал Лисняк. – В этом фашисты сами сознаются. Против документов никуда не попрешь! – Он полез в планшетку, вынул оттуда сложенный вдвое лист бумаги и, подмигнув, подал его Зарубину. – На вот, майор, прочти…. Специально прихватил, чтобы похвалиться.

Зарубин развернул бумагу. Это был секретный приказ командира гитлеровской дивизии.

Призывая офицеров к репрессиям против мирного населения, симпатизирующего партизанам, генерал писал:

«Первой особенностью малой войны является то, что ведется она в лесах, в темноте и с очень маневренным противником, который способен нападать на нас отовсюду. Успешными средствами этой войны является использование засад, внезапных налетов, окружения, хитрости. Надо быть умнее, чем партизаны. Только потому мы не имеем успеха против них, что применяем методы “большой войны”, а они с большим мастерством применяют методы “малой”, в результате чего мы уже потеряли восемьсот человек убитыми…»

– Как видите, – заключил Лисняк, когда Зарубин окончил чтение, – доблестный генерал дал нам полную аттестацию. Он признал, что они глупее нас, что они не имеют успеха в борьбе с нами, что мы воюем с большим мастерством и, наконец, что мы уже истребили восемьсот человек. Тут, прямо скажем, генерал загнул маленько. Он считает со всеми пропавшими, а между прочим, около двухсот солдат мы прихватили живьем и не знаем теперь, что с ними делать.

Беседа затянулась до позднего вечера. Шумный Лисняк рассказывал так просто и в то же время так увлекательно, что завладел вниманием всех. Потом пришла очередь говорить Зарубину. И ему было что рассказать гостям.

Ужин подали в штабную землянку. Когда поужинали, Зарубин посмотрел на часы.

– Ого! – сказал он, вставая. – Половина одиннадцатого. Ну что ж, дорогие гости! Просить остаться могу, а неволить вас нельзя!..

– А кони твои где? – рассмеялся Лисняк, – Сам пойду и выберу. Проиграл ты, парень! Я, брат, долго решаю, а уж если что решил, то держусь, как за якорь.

– Молодец, слов нет. Я люблю волевых людей. Что ж, тогда давайте распрощаемся. Мне пора идти. – И Зарубин подал Лисняку руку.

– А куда ты торопишься на ночь глядя? – удивился Лисняк. – Ради редких гостей дела-то можно и отодвинуть.

– Дело такое, что не отодвинешь, – ответил Зарубин. – Через час или полтора прилетят самолеты с представителем фронта.

На Лисняка точно ушат холодной воды вылили. Раскрыв широко глаза, он озадаченно глядел на Зарубина.

– Самолет, говоришь? – тихо спросил он.

– Да. Два даже.

– С Большой земли?

– Ну, конечно!

– Зарезал! Обжулил! – завопил вдруг Лисняк и, схватив со стола свою кожаную кепку, ударил ею об землю. – Пропала пара коней! Вот подъехал, так подъехал!.. Куда же мне деваться! Плакали коняшки… Придется домой на своих катушках топать.

От дружного хохота тряслась землянка.

…Около полуночи все собрались на поляне в ожидании самолетов. Лисняк волновался больше, чем другие. Их отряд не имел еще живой связи с Большой землей. В этом преимущество было на стороне партизан Зарубина. Пушкарев по этому поводу сказал гостю:

– С нами, батенька, не шути! Связь с Родиной у нас крепкая. Мы там не на последнем счету.

Первый самолет подошел в двенадцать с минутами. Сделав два круга, он пустил белую ракету и пошел на посадку.

Из самолета выбрался Гурамишвили. На петлицах его уже были знаки различия полковника. Он обнял Зарубина и Рузметова, как старых знакомых.

– А это наш сосед, – представил Зарубин Лисняка. – Начальник разведки отряда Локоткова.

– Ага! – воскликнул полковник. – Это то, что мне надо. – И он тепло поздоровался с Лисняком. – А где же Пушкарев и Добрынин? – спросил он тревожно.

Ему объяснили, что секретарь окружкома и комиссар готовят почту для самолетов.

– Напрасно торопятся, – сказал Гурамишвили, снимая с себя летный комбинезон. – Я с ночевкой. Сегодня улетать не собираюсь. Надо будет только хорошенько укрыть самолеты и выставить охрану понадежнее.

– Все сделаем, как полагается, – заверил Зарубин. – А второго самолета что-то не видно. Ожидать будем или пойдем?

– Подождем, я уже слышу его, – ответил Гурамишвили. – Мой пилот за товарища все беспокоился. Вылетели одновременно, а потом потеряли друг друга.

Второй самолет сел через несколько минут. Из кабины его вылез пожилой, с окладистой бородкой, крупный мужчина в больших роговых очках и начал здороваться со всеми. Это был майор медицинской службы Семенов.

У доктора в руках были два чемодана, но, когда партизаны предложили помочь ему донести, он наотрез отказался.

– Никому не доверю. Сам! – коротко сказал он.

Все отправились в лагерь, кроме Рузметова и нескольких партизан, которые занялись маскировкой самолетов.

Лисняк не отходил от Гурамишвили и что-то шумно рассказывал ему, обращаясь, как и ко всем, на «ты». Уже при входе в расположение лагеря он отошел от полковника и взял Зарубина за руку.

– Подвезло, брат, – сказал он радостно. – Уломал полковника. Завтра ночью к нам полетим.

Зарубин не выразил удивления. Он почему-то считал, что иначе и быть не может. Единственно, что смущало его, – возможность посадки без предварительной подготовки аэродрома. Об этом он и спросил Лисняка.

– Дело в шляпе, – ответил тот. – Я покажу летчикам старый аэродром, которым гитлеровцы не пользуются из-за таких соседей, как мы. На него с закрытыми глазами можно садиться на любом самолете, а такая пташка, как «утенок», где угодно сядет. Надо только сейчас же послать человека наших предупредить.

В землянке, сбросив с себя полевую сумку и ремень, Гурамишвили взял Зарубина за плечо, повернул к свету, отошел на несколько шагов и внимательно стал его разглядывать.

Война наложила свой отпечаток и на молодого майора. На его висках появились преждевременные серебряные ниточки, у губ и на лбу залегли новые морщины.

– А в общем по-прежнему хорош, – весело сказал Гурамишвили. – Ну, а что же ты не спрашиваешь?

– О чем? – улыбнулся Зарубин.

– Не скромничай! От меня не укроешься. Ну, ладно! – Он расстегнул карман гимнастерки и подал Зарубину конверт. – Кланяется тебе твоя Наталья Михайловна и вот это письмо посылает. Можешь сейчас не читать, знаю, что пишет. Она мне рассказала, а я всем расскажу. Пишет, мол, учусь, грызу гранит науки, а ты, дорогой, воюй за меня. – Гурамишвили рассмеялся, и в углах его глаз собрались мелкие лучистые морщинки. – В Москву мы ее определили. На учебу, – пояснил он.

Немного смущенный, Зарубин поблагодарил полковника и бережно спрятал полученное письмо в карман.

– Многим привез письма, целый мешок, – сказал Гурамишвили. – И тебе, и тебе, – кивал он присутствующим в землянке партизанам.

В землянку вошли Пушкарев и Добрынин в сопровождении Кострова, который успел уже побриться, начистить до блеска сапоги и пришить к гимнастерке чистый подворотничок.

Вновь начались приветствия.

– Ну как, высвистел своего зяблика? – поинтересовался Лисняк.

– Конечно! Для того и сидел, – ответил Костров.

Полковник засыпал всех вопросами, и командиры едва успевали ему отвечать. Сначала он спросил о Беляке, дела которого его особенно интересовали. Потом выслушал подробный рассказ о прорыве, о событиях в городе. Наконец, его внимание привлекла история с пленным ротенфюрером, который был убит в землянке при загадочных обстоятельствах.

– Тут вы проявили неповоротливость, – сказал он. – Но выловить предателя надо во что бы то ни стало.

Услышав, как был уничтожен Чернявский, Гурамишвили удовлетворенно кивнул головой.

Герой этого рассказа, Веремчук, сидел тут же.

– Завтра обязательно расскажешь все подробно, – сказал ему полковник.

Узнав о несчастье Бойко и о том, что сейчас в отряде вместе с отцом находится его сын, полковник решительно заявил, что возьмет мальчика с собой. Он долго беседовал с Бойко.

– Если бы люди, – сказал ему Гурамишвили, – при постигшем их горе оставались наедине с собой, у многих сердце не выдержало бы. Поэтому держись людей, товарищ Бойко, боевых товарищей. Подели с ними свою беду, и легче будет. Ведь, смотри, подумать страшно, сколько все вы перенесли испытаний, лишений, потерь, а что получилось? Стали еще крепче, еще сильнее. Я припоминаю слова одного нашего поэта, который сказал: «Мы выйдем из огня и снова будем жить, яснее думами и сердцем чище». Красиво, просто и, главное, правильно. Сущая правда. Чем сильнее огонь, тем сильнее закаляются люди.

Перед сном Гурамишвили сказал Лисняку, который все время заговаривал о делах своего отряда:

– О вашем отряде будем говорить у вас. Хотя вы ребята и боевые, рекомендую тебе все-таки посмотреть, как тут все организовано. Очень рекомендую. Походи по лагерю, побеседуй с людьми. Они тебе многое расскажут.

Утром началось заседание бюро окружкома, на котором присутствовал весь командный состав.

На повестке дня стоял один вопрос: сообщение полковника Гурамишвили.

– По указанию партии, – начал свое сообщение полковник, – в Москве создан Центральный штаб партизанского движения…

Дружные аплодисменты оборвали его речь. Коммунисты поднялись со своих мест.

– Слава великой партии! – громко сказал Пушкарев.

– Ура!!! – подхватили партизаны.

– В тылу вражеских войск, во временно оккупированных районах народная война разгорается все шире и шире, – продолжал полковник. – Партизанское движение становится движением сотен тысяч советских людей. Не таков наш народ, чтобы склонить свою голову перед фашистами. Не бывать этому! На борьбу с врагом поднялись русские, украинцы, белорусы. Везде – в Крыму, на Дону, на Кубани, в степях Украины, в лесах Белоруссии и Брянщины – оккупанты чувствуют удары народных мстителей. Многие из партизан и их руководителей удостоены звания Героя Советского Союза. В нашей стране широко известны имена партизанских командиров Алексея Бондаренко, Михаила Дука, Михаила Ромашина. Тысячи партизан получили высокие награды…

Гурамишвили объяснил, какие причины вызвали необходимость создания Центрального штаба, какие задачи поставлены перед ним, и сказал, что он сам теперь является представителем штаба.

Заседание продолжалось до обеда. Тут же на бюро окружкома было принято решение на базе отряда создать партизанскую бригаду во главе с командиром Зарубиным, комиссаром Добрыниным, начальником штаба Рузметовым и начальником разведки Костровым. В бригаду войдут три партизанских отряда под командованием Бойко, Веремчука и Толочко.

В связи с этим предстояла большая организационная работа. Надо было укомплектовать новые отряды, доставить вооружение, разработать планы боевых действий.

…Вечером, перед заходом солнца, Зарубин выстроил посредине лагеря весь личный состав отряда.

В лесу стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь птичьим гомоном. Косые лучи солнца узкими полосками пробивались сквозь ветви деревьев, освещая ряды пестро одетых лесных воинов. Партизаны стояли плечо к плечу, построившись замкнутым четырехугольником.

Внутри этого четырехугольника стояли Гурамишвили, Пушкарев, Добрынин, Зарубин, Лисняк, Костров, Рузметов, Охрименко. Полковник передал Пушкареву свою объемистую полевую сумку, а сам развернул лист бумаги. Гурамишвили откашлялся и хотел уже начать читать, как где-то рядом, над головами людей, на вершине сосны раздалось звонко и отчетливо:

– Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…

Все подняли головы. Добрынин улыбнулся.

– На нас кукует, – сказал он.

Шепот прошел по рядам партизан.

– К счастью это, товарищи, – засмеялся Гурамишвили. – Хорошая примета.

А кукушка продолжала куковать. Из глубины леса ей стала вторить другая.

– Товарищи! – начал полковник. – Приказом командующего Западным фронтом пятьдесят шесть ваших партизан, наиболее отличившихся в борьбе с гитлеровскими захватчиками во вражеском тылу, награждены боевыми орденами и медалями. Мне поручено объявить вам об этом и вручить награды.

Громовое «ура» разорвало тишину.

Первыми полковник назвал погибших. Среди них были Селифонов, Дымников, Багров, Кудрин, Грачев, Найденов, Набиулин, младший Толочко. Затем началось вручение наград присутствующим.

В половине одиннадцатого вышли на аэродром. В самолеты сели Гурамишвили с сыном Бойко и Лисняк со своим ординарцем. Они летели в расположение отряда Локоткова.

Уже из кабины самолета Лисняк крикнул:

– Под водой был, под землей был, теперь вверх подался! Езди на моих коняшках, майор, да не поминай лихом. Ловко ты меня подсидел. Ну, бывай…

Его последние слова утонули в дружном реве моторов.

Часть вторая

1

Всю первую половину ноября стояла сырая, пасмурная погода. По целым суткам шел мелкий осенний дождь, иногда вперемежку со снегом. На рассвете по лесу клубился тяжелый белесый туман, на час-полтора изредка проглядывало солнце, а затем откуда-то сверху, с макушек деревьев, вместе с брызгами дождя срывался холодный ветер. Когда он стихал, снова слышался лишь монотонный шум мелкого дождя.

Невеселые думы навевала погода, но и без нее было горько на сердце у партизан.

Ушло лето, а вместе с ним ушли неясные, смутные надежды на скорую встречу с родными, близкими. Обстановка на фронте усложнилась. Враг вышел к Волге, поспешно подтягивал к фронту резервы, вводил в бой все новые танковые и механизированные соединения, новые массы авиации.

Надо было активнее помогать фронту. И партизаны из бригады Зарубина делали все, что было в их силах. Нападали на вражеские части, совершали налеты на гарнизоны гитлеровцев, рвали железнодорожное полотно, пускали под откос воинские эшелоны, поднимали на воздух мосты, склады оккупантов.

Сталинград! – вот что было у каждого в мыслях, у каждого на сердце. Сводки Совинформбюро, размножаемые Топорковым, переходили из рук в руки. Запоминали каждое слово, каждую цифру. На политзанятия люди приходили в эти дни особенно хорошо подготовленными.

Фашистская печать и радио распространяли всевозможные лживые слухи о близком разгроме Вооруженных сил Советского государства, о неминуемом падении Сталинграда, о неизбежной победе гитлеровского оружия. Надо было терпеливо разъяснять населению лживость и беспочвенность фашистских измышлений, надо было боевыми делами доказывать, что силы советского народа неистощимы, что его нельзя победить.

А погода, сырая, промозглая, сковывала маневренность отрядов. Многие партизаны не имели исправной обуви, одежды и, возвращаясь с боевого задания, зачастую полдня сидели в землянках нагишом, пока их одежда подсыхала у негаснущих камельков и печурок.

Во второй половине ноября сразу ударил мороз, и настроение у всех поднялось. Мороз посеребрил инеем кочки, лужайки, затянул крепким ледком лужи, болотца, речушки. Как-то под вечер неуверенно и робко посыпались первые редкие снежинки. Снег, не прекращаясь, падал двое суток сряду и покрыл все пушистой белой шубой. Лес преобразился, затих. В отрядах начали спешно ремонтировать сохранившиеся с прошлой зимы лыжи, готовить новые, самодельные.

В один из морозных вечеров в штабной землянке находились Пушкарев, Добрынин, Зарубин и Костров. Огонь в печке затухал. Дотлевавшие поленья уже не излучали тепла. Пушкарев составлял текст листовки, Добрынин был занят починкой своего полушубка, Зарубин спал на топчане, а Костров лежал рядом с ним, глубоко задумавшись и уставившись неподвижным взглядом в бревенчатый потолок землянки.

Он думал о том, как разительно изменилось положение партизан к этой второй военной зиме. Год тому назад партизаны составляли лишь небольшой отряд, по численности меньший, чем каждый из трех отрядов, которые ныне объединены в бригаде. А как выросли люди! Подрывник Рузметов – начальник штаба бригады. Агроном Бойко, слесарь Толочко, лейтенант Веремчук – командиры отрядов. Они решают самостоятельные боевые задачи, проводят крупные операции, умело и отважно руководят людьми в бою.

Размышления Кострова прервал вошедший Охрименко. Дмитрий Константинович Охрименко уже прижился в бригаде, стал своим человеком среди зарубинских партизан. Наладив постоянную связь бригады с отрядом Локоткова и успешно справляясь со своими обязанностями члена бюро окружкома, он часто ходил на боевые задания, проводил политзанятия в отряде Веремчука и как бывший преподаватель немецкого языка помогал капитану Кострову допрашивать пленных, составлять тексты листовок, переводить захваченные немецкие документы. Он не мог сидеть без дела, а если дела не было, шел в землянки посидеть с партизанами или в сводный бригадный госпиталь к раненым.

Лицо у Охрименко было приветливое, сразу располагающее к себе. В веселых насмешливых глазах всегда сверкали лукавые искорки.

Умный, веселый, внимательный к людям, Охрименко быстро завоевал симпатии партизан бригады. Все полюбили его, и казалось, что он давнишний жилец этого лесного лагеря.

Охрименко бросил около печки охапку сухих дров и принялся раздувать огонь.

Дрова занялись быстро, пламя запрыгало, потянулось кверху, по лицам побежали тени.

– Загрустили что-то, товарищи дорогие, – проговорил Охрименко.

Пушкарев поднял голову от бумаги, снял очки и спрятал их в футляр.

– Как на дворе? – поинтересовался он, не ответив на замечание Охрименко.

– Холодно и ветрено.

– Теперь закрутит, к тому время идет, – вмешался в разговор Добрынин. Он полюбовался заплатой и повесил полушубок на стену. Потом подошел к огню, выхватил горячий уголек и, покидав его с ладони на ладонь, прикурил затухшую цигарку.

Зарубин сладко спал, примостив голову на вытянутой руке Кострова. И хотя рука у Кострова затекла и одеревенела, он не высвобождал ее, чтобы не нарушать сон Зарубина.

Добрынин спросил у Кострова, который час.

– Свои-то я, видно, забыл завести утром. Остановился хронометр, – пожаловался он, держа часы на ладони.

Костров осторожно приподнялся, чтобы взглянуть на часы, но Зарубин сразу проснулся.

– Бойко не вернулся? – спросил он, спуская с топчана ноги. Можно было подумать, что во сне ему снился Бойко.

– Нет, не вернулся. Заждались уж… – ответил Добрынин.

– Да, все сроки вышли, товарищи, – сокрушался Пушкарев. – Что могло стрястись? Ума не приложу… Дорога известна, погода хорошая, ребят он отобрал лучших.

Бойко ушел три дня назад, по первому снегу. В бригаду поступили сведения, что с одной из железнодорожных станций немцы должны отправить для фронта состав, груженный крупным рогатым скотом.

Сведения поступили поздно, времени на проверку их не оставалось. А совершить налет было необходимо по двум причинам: во-первых, не следовало пропускать груз к фронту, во-вторых, бригаде надо было создать свои запасы мяса.

Командир отряда Бойко поставил сотню лучших бойцов на лыжи и повел кратчайшим путем к разъезду, где решили задержать состав.

И вот наступили уже третьи сутки, а Бойко не возвращался и никаких сведений от него не поступало.

В штабе бригады забеспокоились. Решили послать людей в разведку.

– Происходит что-то непонятное в последнее время, – почесывая затылок, сказал Добрынин.

Пушкарев поглядел на него сердито.

– Запомни, комиссар, – поучительно заметил он, – что ничего не происходит в природе такого, что не должно происходить.

Добрынин усмехнулся.

– Чему ты смеешься? – насторожился Пушкарев.

– Странные вещи ты иногда говоришь, Иван Данилович, – проговорил Добрынин. – По-твоему, и то, что случилось у нас в четверг, тоже должно было неминуемо произойти?

А на прошлой неделе в четверг действительно произошел случай, озадачивший всех.

Отряды давно уже нуждались в помощи Большой земли. Прежде всего требовались медикаменты, концентраты, махорка. Но принять самолеты было невозможно, – земля от дождей разбухла и об устройстве аэродрома не могло быть и речи. Посадить самолет еще можно было, а уж подняться он никак не смог бы. «Сядет, как муха в мед, – говорил Охрименко, – и придется сидеть ему до морозов».

Большая земля обещала выбросить груз на парашютах, но только с наступлением летной погоды. Все с нетерпением ожидали хорошей погоды, но получилось так, что, когда на Большой земле стояла летная погода, на Малой еще шел дождь или снег. Наконец в четверг вечером Большая земля предупредила о присылке транспортного самолета.

Группа партизан под руководством Добрынина отправилась принимать груз.

В условленное время, точно минута в минуту, послышался рокот мотора и самолет проплыл высоко над лесом. Партизаны пустили белую ракету. Самолет ответил тем же. Тогда запалили три костра треугольником. Ребята засуетились, забегали, задирая головы в темное, беззвездное небо. Самолет ушел в сторону, приблизился вновь, неожиданно свалился в пике и, с ревом устремившись вниз, сбросил пять фугасных бомб.

Шесть партизан было убито, девять ранено. Потери могли быть и большими, но, к счастью, часть бомб попала не на поляну, а в лес. Стало очевидно, что вместо ожидаемого самолета прилетел немецкий. Утром это подтвердилось окончательно. Большая земля передала радиограмму, в которой сообщалось, что из-за неисправности в моторе самолет вернулся с задания и придет только в ночь на субботу.

Но как фашист мог прилететь именно в то время, когда партизаны ждали самолет? Откуда он узнал, что белая ракета является ответным сигналом? Все это осталось загадкой.

Это происшествие и имел в виду Добрынин.

Но Пушкарева ничто не могло заставить отказаться от своей точки зрения.

– Да, и это событие должно было произойти, – горячо ответил Пушкарев. – Надо смотреть на все глубже, в связи с другими явлениями… Без причин, батенька мой, как тебе известно, ничего не бывает, и я сейчас докажу…

Доказать ему не удалось. Вошел дежурный по лагерю и доложил, что возвратился Бойко со своими людьми.

– Скота много пригнал? – вскочив с топчана, спросил Зарубин.

– Ничего не пригнал, товарищ майор, с пустыми руками вернулся.

Зарубин быстро натянул стеганую ватную куртку, нахлобучил задом наперед ушанку и выбежал из землянки.

«Что за ерунда? – взволнованно думал он. – Выходит, прав комиссар, что в лагере стали твориться непонятные вещи! Если не было скота, так где пропадал Бойко трое суток? Ну, сутки на дорогу туда и обратно. А двое суток? И зачем я послушался какого-то идиота и прогонял без толку людей! Сколько раз давал себе слово не предпринимать ничего без тщательной проверки, и вот на тебе!»

Бойко командир нашел в расположении отряда. Простуженным, охрипшим и усталым голосом он отдавал какие-то распоряжения своим командирам, а потом обратился к дедушке Макухе, состоявшему при отряде на правах старшины.

– Папаша, – сказал просительным тоном Бойко, – в нашем хозяйстве сухие портянки водятся?

– Непременно, Фомич! – ответил старик. – На такой случай я даже суконные приберег.

– Организуй парочку, – попросил Бойко. – Ноги у меня что-то совсем подгуляли… Даже ходьба их не разогрела. – И он с тяжелым вздохом, как-то странно ступая, точно шел вброд по воде, направился к своей землянке.

Зарубин уже готов был накричать на Бойко за то, что он измучил людей, не прислал связного, не предупредил о задержке и заставил всех беспокоиться. Но, увидев его странную походку, услышав его голос, необычный, глухой, Зарубин почувствовал прилив жалости к этому всегда исполнительному, требовательному к себе командиру, вспомнил тяжелое горе, надломившее Бойко, и сдержался.