Текст книги "Доживем до понедельника. Ключ без права передачи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dozhivem-do-ponedelnika-klyuch-bez-prava-peredachi-258971.jpg)
Автор книги: Георгий Полонский
Жанр: Советская литература, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Не о храбрости речь, Клавдия Петровна, – глухо сказал Назаров, уставившись на кассеты. – Если не ошибаюсь, магнитофон принадлежит вашей дочери?
– Да, это наш ей подарок… А сама-то она кому принадлежит? Я могу это спросить, не усмехайтесь, я жизнь на нее положила! – Клавдия Петровна направилась к графину с водой. Выпила два стакана подряд. – …Когда я послушала разговоры эти, я поняла наконец, откуда у девчонки такой тон со старшими. Оказывается, это можно. Вот «разобрали» Эмму Павловну… И вас, Кирилл Алексеич, заодно! Ей знаний не хватает, вам – лирики, видите ли. От любого немного останется, если его так разобрать, никто не святой, правильно? Одна Марина Максимовна!
– По-моему, комментарии тут излишни, – вмешалась Ольга Денисовна. – Мы подумаем, разберемся… – Она сверхвыразительно глядела на Назарова.
– Вот-вот. А то получается по пословице: сильнее кошки зверя нет!
– Вы можете эту пленку доверить нам? На день-два? – спросил Назаров. Ему не терпелось прекратить эту аудиенцию.
– Да, берите с аппаратом вместе… А ей я что-нибудь придумаю. Берите, берите, интересы у нас одни, правильно? Только, Кирилл Алексеич, Юля-то моя здесь тоже распустила язык… Надеюсь, по ней моя откровенность не ударит? Десятый класс…
– Не ударит. – Назаров ухватил магнитофон за кожаный ремешок, буркнул «до свидания» и вышел.
Дали звонок с урока.
– Ах, господи! – Клавдия Петровна досадливо щелкнула пальцами. – Тогда уж я пересижу у вас перемену, а?
Она подсела к Ольге Денисовне:
– Думала: приду, выложу все – станет легче. Нет, камень тут. – Она дотронулась до груди. – И себе не облегчила, и вам тяжесть навесила…
Ольга Денисовна согласилась:
– Золотые слова.
– Директор разнервничался… Между нами, женщинами, там ничего такого нет?
– Где «там»? Не понимаю…
– Я говорю: может, уже раскручена эта самая «лирика»? Я ж не из пальца, вы сами слышали: «лирического учреждения» ей надо!.. Это как – утепленного? Худо, дескать, зябко в одинокой постельке? Ни стихи не помогают, ни песенки? А французские – еще хуже…
Внезапно Ольга Денисовна залилась краской, разгневалась – такой мы еще не видели ее.
– Послушайте! Речь все-таки идет об учителе вашей дочери! Нельзя так, нехорошо! Мы с вами не девчонки, калякающие в туалете!
Она взяла стопку тетрадей и вышла, прежде чем Клавдия Петровна успела оправдаться.
А через полминуты вдруг вернулся Назаров, ударом ладони распахнул дверь. Шея у него была красная.
– Во что вы меня превращаете, мамаша? Иду в кабинет – навстречу весь десятый «Б»… а я – с этой штукой. Красиво? Я ж педагог, черт возьми, директор, коммунист!
Лицо Баюшкиной хлопотливо выразило понимание и сочувствие.
– Действительно… Не хватало вам еще от них прятаться! Директору – от ребят… смешно! Был один заграничный фильм, длинное такое название – про дело человека, который вне всяких подозрений… Вот это – вы! – говорила она, отобрав у него магнитофон и укладывая его в желтый мужской портфель.
– Благодарю вас. Я смотрел. Как раз он там убийца, – не улыбнувшись, напомнил Назаров.
– Серьезно? Пример, значит, глупый, беру назад… Так хорошо будет? – Она передала ему портфель.
Он несолидно показал большой палец, чтобы больше не произносить ничего. Боялся произнести то, что вертелось на языке.
* * *
В коридоре он встретил Марину.
– Спасибо большое, Кирилл Алексеич, – сказала она. – Мы там выключили.
– Да? А мы тут включили…
– Что? – она, естественно, не поняла.
Он переложил портфель из правой руки в левую и распорядился:
– Зайдите ко мне после уроков, есть разговор…
– Хорошо, – сказала она рассеянно. – Но зря вы с нами не смотрели: такие вещи бывают раз в год, надо все бросать и смотреть…
– Дела, знаете, работа! – отозвался он едко. – Не всегда для души, как у вас, а все же не бросишь: зарплата идет!
Она даже задохнулась от этого выпада и ответить не успела: директор спешил.
* * *
Алеша Смородин, застигнув свою маму в раздевалке, допытывался у нее:
– Мам, не выкручивайся. Зачем ты пришла?
– Ерунда, Алеша, не обращай внимания… думала, что ключ дома забыла, а он – вот он – нашелся… – Ирина Ивановна, уже одетая, без надобности рылась в сумочке, лишь бы не смотреть на сына.
– Здравствуйте, Ирина Ивановна! – подбежал Адамян, а с ним Ельцов. – Неужели вас вызвали?
– Здравствуй, Женя. Давно вас не видела. Похудели вы что-то, – ушла она от вопроса.
Но сын настаивал:
– Мама, зачем ты приходила?
– Если уж смородинских родителей вызывают, – сказал Ельцов, – тогда я уже ничего не понимаю…
И, не сумев спрятаться от честных глаз сына и его друзей, Ирина Ивановна вдруг взмахнула рукой, сердито глянула наверх и сказала:
– Языкатые вы слишком, несдержанные… Особенно ты, Женя. Навредили вы своей учительнице этими длинными языками.
– Кому? Мариночке?!
– Вот видите: она для вас «Мариночка»… А разве это можно?
* * *
По иронии школьного расписания после телевизионного урока о Моцарте и Сальери у десятого «Б» была химия, Голгофа.
– Кого нет? – выясняла Эмма Павловна.
Дежурная осмотрелась и несколько удивленно стала перечислять:
– Адамяна Жени… И Смородина не видно. Еще Ельцова…
– Адамяна нет? Слава богу! Один раз отдохнуть… от его великой учености и великого нахальства! Он думает, что если его папа химик, то…
Дверь отворилась: прибыли Адамян, Смородин и Ельцов. У них замкнутые недобрые лица.
– Разрешите?
– Ну вот, только обрадовалась! Адамян, я уже отметила тебя как отсутствующего. Так что или ты уходишь, или на весь урок делаешься как рыба!
Женя фыркнул и отпарировал:
– Ну нет… Вам легче зачеркнуть вашу пометочку, чем мне отрастить жабры и метать икру…
Класс одобряет его смехом.
– Начинается! Все, сели, тишина! К доске идут Сысоев и Баюшкина. Сысоев решает задачу – вот она, а Баюшкина расскажет нам про бензол и вообще про ароматические углеводороды – их строение, свойства и так дальше…
Урок пошел сравнительно гладко: Юля неохотно, небойко, но все же сносно докладывала о бензоле, писала кольцевые формулы на доске, Сысоев пыхтел над задачей, у остальных были свои заботы, далекие, в большинстве случаев, от химии.
Алеша шептал Адамяну:
– В чем они могут ее обвинить, в чем? Все, о чем мы говорили, можно повторить на площади, в рупор!
– Не скажи… Ее ответы мягкие по форме, но суть…
– А кто ей вопросы дурацкие задавал? Кто? – грозным свистящим шепотом напомнил Алеша.
– Ну кто знал, что Юлька свою игрушку поставит на запись?
– Ладно, молчи.
– А сама эта идея испытания…
– Молчи, говорю!
Женька виновато затих. Но не было ему покоя: он метнул несколько жгучих взглядов назад, на Майданова, тот не сразу заметил, потом поднял бровь: дескать, в чем дело? Женя размашисто написал записку и, прицелившись, пустил ее по воздуху так, что она шлепнулась как раз перед носом адресата.
Майданов прочел и напрягся весь.
* * *
Алина, секретарь дирекции, с удивлением приникла к кожаной двери, приоткрыла ее: в рабочее время товарищ Назаров слушал песенки! Алина позволила себе войти и осталась незамеченной: директор стоял, отвернувшись к окну. Портативный магнитофон на столе пел ему голосами Марины Максимовны и представителей десятого «Б»:
Девушка, двигайся ближе к камину,
Смело бери ананас!
Пейте, милорды, шипучие вина –
Платит Искусство за нас…
Алина бесшумно вышла…
* * *
Эмма Павловна рассеянно прочитала то, что изобразил на доске Сысоев, и сказала:
– Ну так, Сысоев – «четыре», Баюшкина – «три». Дневники мне на стол.
Адамян поднял руку.
– Что тебе? – прямо-таки с испугом спросила химичка. – Я же сказала: ты у меня отсутствуешь!
Женя встал:
– Но это субъективный идеализм, Эмма Пална. Всякий материалист скажет вам, что я присутствую. А следовательно, могу задать вопрос: в чем ошибка Сысоева? Почему «четыре», а не «пять» или «три»?
– Граждане, когда же это кончится? – воскликнула Эмма Павловна. – Почему я должна давать ему отчет?!
– Но вопрос по существу, Эмма Пална, – кротким взглядом своих черных бархатных глаз Адамян показывал полную лояльность. – Человек правильно вычислил объем газа, полученного…
– Молчать! – закричала Эмма Павловна так, что все перепугались. – Вон из класса!
– За что? – спросила Юля. – Несправедливо!
– За что? – стали громко интересоваться и другие.
Эмма Павловна дала себе паузу, чтобы остыть. По лицу ее растекались яркие пятна.
– Это я вас хочу спросить: за что мне нервотрепка такая? Что я вам сделала плохого-то? А ведь могла бы кое-кому испортить аттестат! Нет, мне это не надо. Я вообще могу уйти и фармацевтом устроиться!.. Сколько раз даю себе слово…
И тут вошел Назаров. Десятый «Б» хотел встать, но он удержал:
– Сидите, сидите… Я тоже посижу. Эмма Павловна, вы не против?
– Ну что вы… Наоборот, очень вовремя. Только урока не будет, Кирилл Алексеич, пока не выйдет Адамян. Я не могу его видеть, я уже говорила вам… Он… он… умственный хулиган, вот! Или он, или я!
Назаров оценил напряженность обстановки.
– Адамян, пойди погуляй, – скомандовал он спокойно.
Женя усмехнулся и вышел.
Эмма Павловна раскрыла свои конспекты и, читая, сказала:
– Тема у нас – механизм реакций замещения. На примере предельных углеводородов… – Пальцы ее на тетрадочном переплете слегка дрожали.
Поднял руку Майданов.
– Что тебе?
– Можно выйти?
– Ну выйди… если невтерпеж, – пожала она плечами. Класс дружно хохотнул.
Майданов целеустремленно вышел, ухватив попутно насмешливый Юлин взгляд.
– Все пишут! – провозгласила Эмма Павловна и пошла по рядам, наблюдая за исполнением этой команды. – Ме-ха-низм ре-ак-ций заме-ще… – чеканила она и так дошла до Назарова, устроившегося за последним столом.
Он тихо удивился:
– Зачем же по складам, Эмма Павловна? Десятый класс…
– Ох, уж я не помню, на каком я свете, – созналась она. – Записали?
Он посмотрел на нее внимательно и подавил трудный вздох.
* * *
Вырвавшись в пустой коридор, Саша Майданов допытывался у Адамяна:
– Объясни толком… Я и не помню, чего мы там такого наговорили.
– Не помнишь? Ну еще бы: ты-то в порядке! Кому будет плохо, так это Мариночке. Хотел ее испытать – теперь радуйся! Теперь эту шарманку включат на педсовете!
– А ты не за себя ли испугался?
– Здрасте! Да если б это по Мариночке не стукнуло, я б только радовался, что они наконец услышат про Голгофу!
Майданов помолчал, подбросил несколько раз и поймал монету… И высказал резюме:
– В общем, так: ты отвлекаешь Алину – надо, чтоб она вышла, а я захожу в кабинет Шерифа…
– Зачем? – честно не понял Женя.
– За магнитофоном!
– Погоди, погоди! Тут надо рассчитать на пять ходов вперед – может, это только напортит? И потом…
– Что?
– Неловко все же…
Один лестничный пролет Майданов шел молча, потом остановился и сказал:
– Вот поэтому вы, интеллигенция, не класс, а только прослойка. Что неловкого-то – отобрать свое? Мы ж отдадим кому? Юльке. Она хозяйка? Она! Значит, что? Значит, обратно будет справедливость.
Адамян хотел возразить, но майдановская логика была слишком проста и пряма для него.
– А как ее отвлекать, Алину? – спросил он.
– Ну скажи, что о ней спрашивал один человек. Высокий, скажи, спортивный. И тяни резину, что ты обещал его не выдавать… И уходи. Она пойдет за тобой, как нитка за иголкой.
– Это что, проверено? – Многознающий Адамян был, как дитя, неопытен по части женского сердца и распахнул глаза.
– Тыщу раз.
* * *
…Все шло как по нотам. Из канцелярии Алина вышла вслед за Женей, заинтригованная предельно:
– Ну намекни, Жень… Ну хоть на какую букву?
– На «эс».
– Стеблов Костя? Старший пионервожатый?
– Алина, не могу, слово дал. – Адамян сдерживал смех: способ действовал безотказно.
– Если Стеблов – неинтересно… А подбородок у того человека раздвоенный, да? А глаза черные.
– А вот и нет. Серые!
– Серые – это хорошо. Только у тех серых, которые я имею в виду, фамилия совсем на другую букву, – вздохнула Алина. – А если ты на своего Смородина намекаешь, то давай не ври: мы-то знаем, на ком у него свет клином сошелся… На каком недоступном предмете! – засмеялась она.
– На каком? – застыл Женя.
– Не знаешь? А друг называется! Ну давай на обмен: я тебе эту тайну шепну, а ты мне про того человека… А?
…Проводив их критическим взглядом, Майданов прошел в дирекцию спокойно.
В кабинете магнитофона не было. Ни на столе, ни внутри стола, ни на стеллажах, ни на подоконниках. Неужели в сейфе? Тогда это мертвое дело. Уже признав свое фиаско и собравшись исчезнуть, Майданов напоследок рискнул открыть большой желтый портфель, что лежал в кресле директора. Есть! Но ведь если вынуть магнитофон, портфель совсем легонький? Ну что ж… Пусть там пока полежит один из этих томов Большой советской энциклопедии – книги, товарищ директор, ваши, а магнитофончик, извините, – нет!
* * *
…Уроки кончились. Раздевалка гудела, девчонки, одеваясь, теснили и перекрывали друг друга возле зеркала.
Юля уж надела шапочку, когда рядом оказался Майданов: вид у него был таинственный.
– Ты ничего не потеряла?
– А что?
Он медлительно открыл свой портфель, в который с трудом влез магнитофон, вытеснив книги, – их Майданов держал под мышкой.
– Мой? Где ты взял? – поразилась Юля.
– Где взял, там нету.
– У тебя сейчас лицо, как у афериста. Где ты взял, я спрашиваю?
– А чего ты сразу обзываешься? Это вместо благодарности… Вот не отдам теперь!
И он с независимым видом пошел вверх по лестнице.
Накинув шубку на одно плечо, Юля кинулась за ним:
– Ты можешь толком сказать, в чем дело?
– Ну мама твоя принесла его… Только тихо.
От непонимания у Юли застопорились все реакции.
– Мама? Принесла тебе?
В вестибюль спускался Назаров. Саша торопливо наступил Юле на ногу. Однако Назаров думал что-то свое, гроза миновала…
* * *
У парапета набережной стояли Смородин и Адамян, смотрели на глыбистый серый лед. Алеша был мрачен.
– Не понимаю, чем ты недоволен, – говорил Женя. – Была «мина», так? Ее нет. Обезврежена. Сделано не совсем изящно, согласен, но…
– Суетимся мы, Женька! – перебил Смородин. – Значит, неправы!
– Ну знаешь, это в математике годится, в физике: «Формула некрасива – следовательно неверна». А в жизни…
– Зачем было красть? Ну Майданов – понятно: он сразу представил себе, что он майор Смекалкин в штабе генерала фон Дурке… А ты?
– А я его страховал…
– От слова «страх»! А чего нам бояться, Жень? Ну допусти, что новый директор – совсем не фон Дурке…
– Идеализм… Гляди, Колчин шагает.
Парень, которого мы видели в классе, но пока не удостоили персональным вниманием, тоже заметил их.
– Чего это вы делаете?
– Видишь, стоим. Воздухом дышим.
– И дома еще не были? – определил он по портфелям. – На пустое брюхо дышите? Не, я так не могу. Я сегодня два раза обедал: дома и у бывшей соседки. Ей однокомнатную дали, ну я и помог ей там барахлишко перевезти. Второй обед заработал и еще пятерку.
– Тимуровец, – усмехнулся Алеша. – Ладно, Колчин, иди. Жень, а нам, я думаю, в школу надо. По некоторым признакам, учителя там трубили сбор…
– Думаешь, насчет этого? А что мы можем сделать?
– Вы уже сделали! – взорвался Смородин. – Вы сделали так, будто Марине Максимовне есть чего стыдиться, вот ужас-то в чем!
И он пошел быстро, не оглядываясь.
Колчин между тем не спешил по своим делам.
– А чего случилось? – спросил он.
– У Мариночки неприятности, – вздохнул, поеживаясь на ветру, Адамян и последовал за другом. Колчин был заинтригован и решил тоже не отставать. Может быть, второй обед вызвал у него прилив сил, которым не было точки приложения, – только теперь нашлась…
* * *
Назаров барабанил пальцами по коже застегнутого желтого портфеля, водруженного на стол. Наискосок в кресле сидела Ольга Денисовна.
– Так вы говорите – Серафима Осиповна замяла бы…
– Да! Она вообще брала ее под крыло. Ей в этих Марининых вольностях мерещилось что-то от пушкинского Лицея. Красиво, я согласна. И все же Лицей хорош на своем месте и в свой век. Слегка образумить бы Марину на первом же году работы – не имели бы мы сейчас такого дела скандального… И программа по литературе не превращалась бы в тришкин кафтан…
– То есть?
– Ну это когда «одалживают» часы у одного писателя, чтобы посвятить их другому. Который сегодня больше вдохновляет Мариночку! А эти ее темы сочинений? Уж привыкли, не вмешиваемся. А как реагировать на жалобы отдельных учителей? Они говорят: ее популярность у ребят – за наш счет! Конечно, после ее дискуссий и спектаклей на обычном уроке сидеть скучно… Ну как быть? Есть такое понятие – стандарт образования. Не очень интересно звучит, но всеобуч, средняя школа обойтись без него не может…
Теперь Назаров слушал Ольгу Денисовну, шагая по кабинету. И вдруг резко повернулся к ней, перебил:
– Не знаю, зачем понадобилось назначать «варяга» вроде меня. Вот вы – разве не справились бы? Смотрите, пока я только задаю вам вопросы!
Она тонко улыбнулась сухими, точно гипсовыми, губами:
– Руководству виднее, Кирилл Алексеич. Здесь, видно, требуется мужская рука.
– Рука потяжелей, что ли? Которая не дрогнет? – Он поморщился. – Видите, я опять спрашиваю… Допустим, мы заслушаем эти магнитофонные записи на партбюро… Раз уж взяли их на свою голову… – Он вернулся к портфелю, открыл один замок…
Тут позвонил внутренний телефон и сказал грудным голосом Эммы Павловны:
– Кирилл Алексеич! Милости просим подняться в буфет…
– Зачем в буфет?
– Ну, все вас просят… тут у нас маленькое мероприятие…
Лицо Ольги Денисовны выразило осведомленность.
– Пойдемте, пойдемте, – сказала она. – Это дело такое – нельзя обидеть людей…
– Хорошо, – ответил он в трубку, недоумевая.
* * *
И вон они поднялись туда.
Так и есть – сдвинуто несколько столов, накрыто на двенадцать персон или вроде того; преподаватель электротехники буйнокурчавый Костя Мишин открывает бутылки.
– Просим, просим, – оживились учителя, стоявшие группками.
– А что такое, граждане? – спросил Назаров. – Сегодня на моем календаре ничего такого красного…
– Опечатка там! Врет ваш календарь и не краснеет! Сегодня День директора, – весело разъяснила учительница французского, гибкая брюнетка в серебристом платье.
– Кирилл Алексеич, это нормальная операция по сближению с начальством, – говорил, работая штопором, Константин Мишин. – У Симонова, помните? «Без глотка, товарищ, песню не заваришь»!
– Ну надо же отметить ваше назначение, – подхватила Эмма Павловна. – Чтоб все по-людски было, по-русски… Садитесь, где вам больше улыбается.
Марины не было здесь.
– Спасибо, товарищи. А кто инициатор?
– Так мы вам и сознались, – исподлобья глянула на него Эмма Павловна. Куда подевалась ее раздражительность, где следы той изнурительной борьбы, что вела она на уроке? Цветущая женщина во власти вдохновения, хозяйка стола…
Назаров оказался между Ольгой Денисовной и Алиной, которая сразу приняла на себя заботы о его тарелке.
– Все вооружились? Первое слово беру себе, – заявил Мишин. Но одновременно встал физик Сумароков, худой, неизменно корректный.
– Уступите его мне, Костя, – тихо попросил он, и тот безропотно сел.
– Простите, Кирилл Алексеич, мой тост не за вас. Мне кажется естественным и необходимым сказать сейчас, здесь о Серафиме Осиповне. Сколько лет она была хозяйкой этой школы? Тридцать два? Тридцать три? Но стаж еще не заслуга, стаж и опыт часто бывают щитом, за которым косность. У нее было не так… Без Серафимы Осиповны моя личная судьба имела бы совсем другую траекторию: я не остался бы здесь, я тяготился школой… В особенности презирал девчонок, считал, что они и физика – две вещи несовместимые. И вообще разделял печально известное мнение, что, когда нету дороги, идут в педагоги… Но была Серафима Осиповна, которая почему-то швыряла в корзину мои заявления об уходе. Она просила дотянуть до лета. И позаниматься отдельно с какой-нибудь бледненькой девочкой. И провести олимпиаду. И открыть кружок радиолюбителей. Я скрепя сердце соглашался, потом увлекался, а осенью все начиналось снова.
«Они разбили мне амперметр, – страдал я, – они дикари!» – «Они сами смастерят тебе новый, – говорила она, – если вы друзья, конечно… А если нет – бог с ним, с амперметром, это из твоих убытков наименьший…» Не знаю, возможно, у нее, как у директора, были свои упущения… нет, даже обязательно были! Возможно, Кириллу Алексеичу не все у нас нравится… Но учителем она была настоящим! А теперь в ее глазах потух свет…
Я, естественник, отказываюсь понимать природу в данном случае, – слишком несправедливо… Давайте, что ли, протелепатируем в Одессу: поправляйтесь, Серафима Осиповна, желаем вам света…
Ни с кем не чокнувшись, физик глотнул из граненого стакана.
– Постойте!
Назаров услышал голос Марины; она незаметно возникла за стулом физика.
– Три года работаю и все три года боюсь вас! А вы, оказывается, золотко…
Она чокнулась с Сумароковым и села на дальнем от Назарова конце стола.
– За бабу Симу, товарищи! Все у нее будет хорошо, филатовцы чудеса делают, – снова зашумел курчавый тамада: он не выносил минора. – А теперь – слово о новом шефе! Не знаю, как вы, товарищи, а я очень боялся, что нам назначат какого-нибудь… замухрышку. Что, не так сказал? Сказал, как думал! И то, что поставили крупного человека, – это подарок! Кирилл Алексеич, товарищи, после политработы в армии и в комсомоле согласился на наши, более скромные, масштабы. Не скрою, Кирилл Алексеич, были у нас такие разговорчики, что школой руководить может только учитель со стажем, знающий это дело изнутри и так далее… Но я думаю, что не боги горшки обжигают и что если человек в тех масштабах управлялся, то здесь он управится за милую душу. Как говорится, одной левой! А вы, Марина Максимовна, подождите смеяться, я не кончил. Теперь – такая вещь, как связи. Про товарища Назарова шептать по углам не надо: у него, мол, большие связи и где-то наверху «рука»… У него не «рука» – у него личный авторитет в городских инстанциях! И конечно, для школы это сыграет свою немаленькую роль… потому что, сами понимаете, не в вакууме живем… ну вот, опять, Марина Максимовна! Чего вы смеетесь?
– От удовольствия, Костя!
– Да? Ну тогда ладно… Но вы меня сбили – у меня главное в конце было…
Он пошел под общий смех чокаться с Назаровым:
– Или вы и так все поняли?
– Понял, понял, благодарю…
– Костя, дайте слово для ответа Кириллу Алексеичу! – требовала француженка.
– Я повременю, если можно, – сказал Назаров.
* * *
Юля и Майданов находились в это время в комнатушке под названием «Радиоузел». Здесь полно металлического хлама на шатком столе, проволочек, лампочек… Юля, теперь уже полностью информированная обо всем, карябает стол отверткой, и лицо у нее заплаканное, жалкое, горестно-некрасивое.
– Нет, ты мне объясни, – требует она, морща лоб. – Я знаю, что бывает предательство, читала… Но чтобы собственная мама? Это же дикость какая-то…
– Значит, насолила ты ей, – объяснил Майданов не мудрствуя. – Чем и как, сама знаешь… Слушай, она не работает?
Юля мотнула головой.
– Ну вот. Сидит дома, скучает…
– Теперь она еще не так заскучает! Мне бы угол любой и хотя бы пятьдесят рэ в месяц! Как это сделать? Как?!
Надо было отвлечь ее, тут годилась любая чепуха, и он сказал:
– Пятьдесят рэ… На тигрицу в зоопарке – и то больше идет. А ей ни платьев, ни сапожек не требуется, ни колготок…
– Если не знаешь, что говорить, молчи! – двумя кулаками сразу Юля треснула его и расплакалась снова. Он неловко гладил ее по голове…
* * *
– Слово Кириллу Алексеичу! – опять воскликнул женский голос.
– Товарищи, ну дайте человеку покушать спокойно, – заступилась за него Эмма Павловна. – Это вам не педсовет… Вот, ей-богу, Кирилл Алексеич, я дома с удовольствием всех принимаю, я это люблю… пироги мне удаются, кто из наших пробовал – все в восторге. Но нет смысла возиться – потому что сойдутся и сразу начнут «о родном заводе»…
– Но это же понятно, Эмма Павловна! – сказала Марина. – Здесь просто не получается – выключить станок и уйти…
Учительница французского застучала вилкой по стакану:
– Перегибаешь, Маринка! Оставь нам времечко на личную жизнь!
– Вот именно! Только эти фанатики могут так рассуждать, – обиженно добавила Эмма Павловна. – Класс вместо семьи, что ли?
– Перегибаю, согласна, – потухла Марина. – Это у всех по-разному.
Ощутилась неловкость. Осторожно, даже ласково высказалась Ольга Денисовна:
– Ну что же, это можно понять: личная жизнь учителя и внеклассная работа – совпадают. Только вот содержание этой работы…
– Что?
– Таинственно! Поделились бы с нами опытом, Мариночка, – это же всем интересно… Считается, что ключ к десятому «Б» только у вас!
– Ну, это не так… И потом, этот ключ, если он существует, ребята дают сами. Кому и когда хотят. И конечно, без права передачи посторонним…
– Товарищи! – уловив напряженность, встал Константин Мишин. – Я притащу музыку, а? Сейчас она будет в самый раз!
И, посчитав молчание знаком согласия, он исчез.
– Так мы вас слушаем, Мариночка, – мягко напомнила Ольга Денисовна. – Про ключ – это очень образно, мы оценили… А внеклассная работа?
– Ольга Денисовна! Да это и не работа вовсе… это общение.
– Тем более. Почему-то по вечерам. Почему-то не со всеми, а с какими-то избранными…
– А кто к вам ходит, Марина Максимовна? – страшно заинтересовалась Алина. – Алеша Смородин, да? Еще кто? Адамян?
– Не вспоминайте при мне эту фамилию… – вздрогнув, попросила Эмма Павловна. – Сегодня я его вышибла в присутствии Кирилла Алексеича!
– Адамяна Евгения? – переспросил физик. – Удивлен. Я ему симпатизирую.
– Дело не в симпатиях, – сухо заметила Ольга Денисовна. – А вообще выдворение из класса – это капитуляция перед учеником, есть прямая инструкция на этот счет. И давайте не говорить все сразу…
Долго молчавший Назаров обратился к Марине:
– Я поддерживаю Ольгу Денисовну: мне интересно про это ваше общение…
Она смутно улыбнулась:
– Ну как это рассказать? Читаем стихи. Слушаем музыку – у меня есть хорошие записи… Это неправда, будто им нужны только шлягеры из подворотни… Как-то они сами сложили песенку, там есть такие слова:
Сударь, когда вам бездомно и грустно,
Здесь распрягите коней:
Вас приютит и согреет Искусство
В этой таверне своей…
– А дальше? – спросила француженка.
– Минутку, – вклинилась Ольга Денисовна с немного сконфуженной улыбкой. – Все это хорошо, только вы там замените слово «таверна». Это в переводе на русский – трактир, кабак. Кто-нибудь решит, чего доброго, что у вас трактир для учащихся. Замените, правда.
– Кто так решит?
– Да кто угодно… Достаточно заглянуть в словарь.
– А зачем туда заглядывать, Ольга Денисовна?
– Ну, Мариночка… сначала учебники, а теперь уже и словари в немилости?
– Себе надо верить, Ольга Денисовна, себе! И ребятам…
– Браво, – поддержал ее Сумароков. – Но зря вы так реагируете, Марина. Вот уже побледнели…
– Потому что этот разговор не вчера начался, Олег Григорьевич! Со мной же все время проводят работу под девизом «как бы чего не вышло»…
– Ничего странного, – сказал физик. – Сделал же Антон Павлович своего «человека в футляре» педагогом. Имел для этого основания, как ни грустно…
– И до сих пор имеет, вы сами видите… Ребята ходят домой к учителю, пьют там чай – «какой пассаж!». Сочинили песенку – «батюшки, не кабак ли там?!». Шлифуют свои убеждения, вкусы, учатся их отстаивать – «а зачем, а почему там, а не в актовом зале?».
Назаров счел нужным остудить ее:
– Перебор, Марина Максимовна. Я не слышал здесь таких нелепых вопросов.
– Они подразумеваются! – крикнула она.
Ольга Денисовна потемнела лицом и встала:
– Стало быть, знакомьтесь: «человек в футляре» – это я… Спасибо, Мариночка.
– Пожалуйста!
– Опомнись, Маринка, пожалеешь! – крикнула француженка в панике, и другие тоже принялись гасить конфликт:
– Товарищи, товарищи…
– Нервы, граждане, беречь надо – от них все!
– Главная проблема – вдруг объявила, перекрывая голоса, молчавшая до сих пор, точно проснувшаяся женщина, – главная беда, что программа рассчитана на призовых лошадей каких-то, а не на реальных детей! Я сама по три часа готовлюсь к уроку!
– Господи, при чем тут это? Лидия Борисовна! Про «футляр» говорим, вы не поняли… Миленькие, хотела бы я знать, на ком из нас нет этого «футляра»… Такая профессия!
Сказавшая последнюю фразу учительница зоологии сжалась под взглядом Марины и, мигая, выслушала ее отповедь:
– Если я когда-нибудь соглашусь с этим, уйду из школы в тот же день! Лучше мороженым торговать зимой – честнее, по крайней мере!
– Зачем же прибедняться? – заговорила Ольга Денисовна, вращая и разглядывая на просвет стакан. – Прекрасно устроитесь в редакцию… будете печатать «педагогические раздумья», поучать нас, грешных…
– Не надо меня трудоустраивать! Я сказала: если соглашусь… А этого никогда – слышите? – никогда не будет. Нравится мне моя работа, несмотря ни на что! Вот только смешно теперь сидеть тут, жевать, чокаться… Извините!
Марина мотнула головой, стряхивая упавшие на глаза волосы, и – ушла. Была тягостная пауза.
– Что скажете? – задрожал голос Ольги Денисовны. – Я же с ней по-хорошему, все свидетели… Почему вы молчите, Кирилл Алексеич? Теперь я не думаю, что ваше молчание – золото, я скажу! Товарищи, да будет вам известно, что в этой самой «таверне» нам с вами дают клички, обсуждают нас, как на аукционе, и назначают свою цену! Там не только стихи да песенки…
– Велика ли цена, интересно? – спросил Сумароков.
– Ольга Денисовна! – почти взмолился Назаров. – Что вы делаете, вы же умница…
– Я не умница, когда меня оскорбляют, я не обязана быть умницей! Сносить такое на седьмом десятке… От девчонки! Она же от ребят ничего не скрывает, такие уж там отношения, не зря свои мероприятия она готова хоть на чердаке проводить, хоть в котельной – да-да, кроме шуток! – Лишь бы от руководства подальше! Значит, она их восстановит против меня! Против меня, против Эммы Павловны… Кто следующий?!
– А я при чем тут? – Эмма Павловна медленно отклеила пальцы от лица и улыбнулась жалостно – до этого она сидела, закрыв глаза. – Это они меня обсуждали? Да?
– Да бросьте, это я так сказала, в виде примера…
– А на самом деле? Ну скажите, Ольга Денисовна… Ну по секрету, на ушко…
– Не могу я, не подставляйте мне свое ухо! – раздражилась та.
– Вообще, все это возмутительно, – сказала учительница, выступавшая насчет «призовых лошадей». – Я не думала, что Марина на такое способна… В котельной, говорите? Ну и ну!
– Да… тот еще банкет получился! Кирилл Алексеич, наверно, в ужасе, – отозвалась француженка.
– Да что за новость, друзья? – удивился Сумароков. – Прозвища, оценки учителям… Это началось в древнейшей из школ и пребудет вовеки! Слишком легкая была бы у нас жизнь, если б оценки ставили только мы… Я подозреваю, что, уходя от Сократа, его ученики говорили: «Сегодня старик был в маразме», «Нет, просто на него так действует Ксантиппа», «Да бросьте, ребята, он говорил дельные вещи!», «А я не согласен: это пустая софистика…» Обязательно что-нибудь в этом роде произносилось! А иначе Сократ оставил бы не школу, не учеников, а кучку педантов, неспособных пойти дальше него… Тут простой закон диалектики, – закончил он удивленно и насмешливо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?