Текст книги "Политические сочинения. Том II. Социальная статика"

III
Божественная идея и условия ее осуществления

§ 1. Если бы Бентам, не предлагая свою идею «наибольшего счастья» в виде правила для человеческого поведения, стал просто утверждать, что наибольшее счастье – цель творения, то его положение было бы довольно верно. Почти все люди так или иначе утверждают то же самое. Были, однако же, времена, когда подобное убеждение было вовсе не всеобщим. Если бы такое положение было высказано Симеону Столпнику, когда он стоял на своем столбе, то он, вероятно, с ним бы не согласился. Вероятно, хлысты XIII столетия (флагелланты[21]21
  флагелланты – радикальное христианское движение XIII–XIV вв. Практиковали крайние формы умерщвления плоти путем бичевания себя с помощью различных орудий. Каждый флагеллант был обязан дважды в сутки бичеваться публично и дважды в уединении, по ночам.


[Закрыть]) также думали иначе. Возможно предположить, что и до настоящего времени факиры Индии придерживаются противного мнения. Справедливо, что дикий аскетизм приписывает божеству такое же варварство, каким он сам отличается, и представляет себе, что оно может находить наслаждение в человеческих жертвах; правда, что и в нашей среде сохранился еще тот же взгляд, и выражается он в постах и покаяниях; несмотря на это, немногие между цивилизованными народами способны отвергать, что человеческое благополучие вполне согласно с желанием Божьим: может быть, такого народа даже и вовсе не найдется. Учение это преподается всеми нашими религиозными проповедниками; его придерживаются все писатели о нравственности; его, без сомнения, можно рассматривать как общепринятую истину.

Большая разница между мнением, что наибольшее счастье есть цель творения, и мнением, что наибольшее счастье есть непосредственная цель человека. Роковая ошибка утилитарной философии состояла в том, что она смешала эти положения. Философы этой школы упустили из виду, что истина тут имеет две стороны – божественную и человеческую и что весьма важно определить, которую из них мы будем рассматривать. Наибольшее счастье и нравственность – это лицевая и оборотная сторона одного и того же заявления; то, что написано на одной стороне, недоступно нашему анализу; то, что написано на другой, мы довольно удобно можем анализировать.

Оставив метафоры и говоря философским языком, мы можем сказать, что наше дело должно состоять в определении условий, с которыми нам следует сообразоваться для того, чтобы наибольшее счастье могло быть достигнуто. Мы не должны основываться на предположениях, делать то или другое, потому что это кажется нам полезным; но мы должны разрешить, каково действительно должно быть наше поведение для того, чтобы оно привело к желаемому концу. В природе вещей должны быть, безо всякого сомнения, известные, точные и определенные предварительные условия для успеха. Человек – это видимое и осязаемое существо, имеющее свойства. В условиях, которые его окружают, существует известного рода неизменная необходимость. Жизнь зависит от выполнения известных особенных отправлений, а счастье есть известного рода жизнь. Не подлежит сомнению, что, если мы хотим знать, как должен жить человек среди этих данных условий для того, чтобы жизнь его привела к результату наибольшего счастья, мы должны сначала определить, в чем заключается существо этих условий. Если мы хотим разрешить эту задачу, то мы можем сделать это, обращаясь только к существенным ее условиям и подчиняясь им. Предполагать, что мы можем не знать этих условий и не обращать на них внимания, а достигнуть успеха путем каких-нибудь случайных соображений – это полнейшая нелепость. Желаемая цель может быть достигнута только одним путем. Путь этот должен зависеть от основных, необходимых условий нашего положения. Если мы хотим открыть этот путь, то должны сначала определить эти необходимые условия.

§ 2. Во главе тут стоит непреложный факт – это жизнь среди общества. Вследствие рокового хода вещей люди размножались до тех пор, пока они были вынуждены жить более или менее в виду друг у друга. Такое размножение необходимо для достижения наибольшей массы жизни на земле, и потому кажется весьма вероятным, что такое предварительное условие необходимо для достижения наибольшей суммы счастья. Как бы то ни было, но мы находим этот порядок в действительности; мы поставлены в необходимость существовать в этих условиях; и, следовательно, мы должны рассматривать такое положение как одно из условий, с которым нам следует сообразовываться и которое нам необходимо признать, создавая для себя правила к достижению наибольшего счастья.

В жизни общественной круг деятельности каждой личности ограничивается сферой деятельности других личностей; из этого следует, что люди, которые хотят создать наибольшую сумму счастья, должны быть такими людьми, из которых каждый может получить полное благополучие в своей сфере деятельности, не уменьшая сферу деятельности, необходимую другим для достижения их счастья. Ясно, что если все эти люди или кто-нибудь из них не может достигнуть полного счастья, не стесняя сферы деятельности одного или нескольких из остающихся людей, то он или сам не получит полного счастья, или кто-нибудь или несколько остальных людей будут лишены такого благополучия; следовательно, при подобных обстоятельствах общая сумма счастья не может достигнуть наибольших размеров, доступных нашему пониманию, т. е. осуществление наибольшего счастья сделается невозможным. Вот первое из условий, необходимых для достижения наибольшего счастья, которое создается неизбежностью общественной жизни для человека. Исполнение этого условия мы выражаем словом справедливость.

Рядом с этим – самым существенным – условием мы находим дополнительное, подобного же рода. Мы видим, что люди могут вести себя так, что их поведение будет производить в других болезненные ощущения, хотя они этим и не будут ограничивать сферу их деятельности. Если кто-нибудь имеет чувства, которые побуждают его поступать таким образом, то ясно, что общий размер счастья не будет так велик, каким бы он был, если бы люди были лишены подобных чувств. Итак, для достижения наибольшего счастья человек должен быть так устроен, чтобы он мог вполне удовлетворить всем требованиям своей природы, не только не уменьшая сферу деятельности других людей, но и не производя для других людей несчастья ни прямым, ни посредственным путем. Мы тотчас увидим, что это условие следует вполне отделять от предыдущего. Соблюдение этого условия можно назвать отрицательным облаготворением, или отрицательным проявлением симпатии.

Есть еще одно требование, исполнение которого неопределенно увеличит счастье, происходящее от осуществления вышеизложенных условий. Как скоро известный род существ будет устроен таким образом, что каждая отдельная особь будет в состоянии вполне удовлетворять всем своим желаниям, не уменьшая удовлетворения, получаемого другими особями, то мы будем иметь состояние, при котором сумма отдельного счастья особи достигнет наибольших доступных нашему пониманию размеров. Но если эти самые существа будут устроены таким образом, что каждое из них, кроме приятных ощущений, получаемых от личного удовлетворения, будет еще участвовать посредством сочувствия в приятных ощущениях, получаемых другими, то общая сумма их счастья значительно увеличится. Итак, к первоначальному требованию, что всякий должен быть способен приобретать для себя полное счастье, не уменьшая счастья других, мы должны присоединить новое – а именно, что всякий должен быть способен к такому душевному настроению, при котором вид чужого счастья увеличивал бы его собственное. Удовлетворение этому условию можно назвать положительным облаготворением, или положительным проявлением симпатии.

Наконец, для произведения наибольшего счастья требуется соблюдение еще одного условия: каждый, выполняя надлежащим образом вышеизложенные условия, должен еще делать все, что необходимо для увеличения его собственного частного счастья.

Итак, вот эти необходимые условия. Они основаны не на каком-нибудь мнении, но на неизменных фактах. Отвергать их невозможно, потому что всякое другое положение будет противоречить самому себе. Не существует иной возможности: создания, которые должны осуществить божественную идею, должны быть именно таким образом устроены. Каждый человек должен соответствовать этим условиям прежде, чем наибольшее счастье может быть осуществлено; каждый шаг, приближающий к наибольшему счастью, предполагает предварительный шаг к удовлетворению этим условиям. Системы управления и культуры, которые их игнорируют, необходимо должны быть нелепыми в своем существе. Сообразно своему соответствию или разногласию с этими условиями, все, что сюда относится, должно считаться хорошим или дурным, правильным или ошибочным. Нам нет надобности запутываться в исследованиях о пользе каждой меры путем определения всех ее крайних результатов с их бесконечными разветвлениями; это дело, за которое и приниматься нелепо. Мы должны только исследовать, соответствует ли известная мера вполне вышеизложенным основным условиям или нет, и мы должны быть уверены, что ее годность или негодность будет прямо определяться этим. Все наши обязанности заключаются в том, чтобы мы старались жить согласно с этими необходимыми условиями. Хорошо, если мы находим удовольствие, поступая таким образом; если мы его не находим, мы должны добиваться того, чтобы его найти. Наибольшего счастья можно достигнуть только тогда, когда его условиям подвергаются охотно, потому что ограничение желаний порождает стремление к неисполнению этих условий и причиняет этим страдание или уменьшение наибольшего счастья. Кроме того, мы должны приучиться к исполнению этих условий так скоро, как только это для нас возможно. Жизнь в обществе составляет необходимость. Условия наибольшего счастья при таком состоянии неизменны. Изменяться могут только наши свойства. Итак, они должны быть приспособлены к этим условиям. Всякое нравственное учение, всякая нравственная дисциплина должны стремиться к ускорению этого процесса.

§ 3. Против вышеизложенной классификации условий, необходимых для наибольшего счастья, можно возразить, что она до известной степени искусственна. Можно утверждать, что различие между справедливостью и проявлениями симпатии (или облаготворением) не может быть оправдано, потому что они незаметно переходят друг в друга. Можно возразить, что нет никакой существенной разницы между правильным образом действий по отношению к другим и по отношению к себе самому, потому что действия, которые обыкновенно рассматриваются как поступки чисто частные, в сущности имеют такое влияние на других, что они через это приобретают характер публичных; в пример можно привести влияние пьянства и самоубийства. Можно также доказывать, что всякая нравственность должна рассматриваться как частное дело, потому что для нормально организованного и нравственного человека справедливое поведение по отношению к другим совпадает с требованиями его собственной природы.

В каждом из этих мнений много справедливого, и нельзя отрицать, что при окончательном анализе все вышеизложенные различия должны исчезнуть. Не следует упускать из виду, что подобные возражения можно сделать по отношению ко всякой классификации. На таком же основании можно утверждать, что законы теплоты не следует отделять от законов механики, потому что теплота, примененная к воде, порождает механическую силу. По таким же причинам оптика должна быть объединена с химией, потому что при фотографическом процессе свет делается химическим деятелем. Так как мускулы сокращаются под влиянием гальванического тока, то следует из физиологии и из электричества составить одну науку. Мы не должны даже различать растительную жизнь от животной, потому что они исходят из одного общего начала и по отношению к низшим организациям трудно решить, к которому из этих двух подразделений они принадлежат. Поэтому или нужно допустить, что ботаника и зоология должны быть рассматриваемы как одна наука и что все разграничения между естественными науками должны быть уничтожены, или следует допустить аналогическую классификацию и в науках нравственных. Следует допустить, что хотя подобные разграничения в известном смысле искусственны, но они составляют неизбежное начало для всякого систематического исследования. Ограниченная сила понимания заставляет нас разделять на группы явления природы и изучать каждую группу отдельно. Та же самая ограниченность вынуждает нас к отделению поступков людей, имеющих место при непосредственных сношениях друг с другом, от таких, которые не приводят их в столкновение. Отделение это должно иметь место, несмотря на невозможность точного разграничения. Разрабатывая одно из этих отделений, развивая принципы справедливого поведения по отношению к другим, окажется необходимым опять-таки сделать разграничение точно так же, как сделано было выше, и отделить основной и самый настоятельный принцип от второстепенного и менее настоятельного. Такое разграничение придется сделать несмотря на то, что они исходят из одного корня.

§ 4. Так как осуществление божественной идеи сводится к исполнению известных условий, то наука нравственности должна подробно разъяснить, каким образом следует направить жизнь для того, чтобы она согласовалась с этими условиями. На основании каждой из бесспорных истин этого порядка может быть построен целый ряд выводов, прямо относящихся к ежедневным нашим поступкам; или, наоборот, каждый поступок находится в известном отношении к этим истинам. Тем или другим путем всегда будет возможно разрешить вопрос, согласуется ли известный поступок с этими истинами или нет. Когда сделан ряд таких выводов и разрешен ряд таких задач, тогда дело моралиста кончено.

Из каждой подобной аксиомы может и, как уже объяснено было выше, должен быть сделан отдельный ряд выводов. Выводы, относящиеся к каждой из этих аксиом, составляют независимые части нравственной науки и должны быть развиты в порядке естественной своей последовательности. Вследствие этого наше внимание будет теперь ограничено первой и самой существенной из этих истин. Личная и частная нравственность не войдет в состав того, что будет изложено на последующих страницах, так как она отделена нами от социальной и публичной. Тут равным образом не будет разъясняться ничего, относящегося до того, что выше названо было терминами положительного и отрицательного проявления симпатии[22]22
  Эти два отдела, может быть, будут разработаны впоследствии, если представится случай и обстоятельства будут благоприятны.


[Закрыть]. Мы теперь займемся различными выводами из первоначального условия наибольшего счастья – из того условия, которого соблюдение обозначается вообще словом справедливость. Цель наша – развить из этого условия систему справедливости; обозначить пределы круга деятельности каждого человека, разделяющие его от подобных сфер других людей; определить отношения, которые необходимо произойдут от признания подобных разграничений; другими словами, здесь мы разовьем принципы социальной статики.

Часть вторая

IV
Первоначальный источник основного начала

§ 1. Может быть, априористические соображения, изложенные в предшествующих главах, многим покажутся слишком отвлеченными для ясного понимания. Впрочем, можно и не обращаться к таким отвлечениям и все-таки найти путь к основному началу нравственной науки, из которого мы теперь будем делать наши выводы. Путь этот мы желаем указать в настоящем изложении. Исходя снова от признанной уже истины, что счастье человеческое заключает в себе волю Божию, мы вглядимся в средства, приличные для достижения этого счастья, и рассмотрим, какие ими предполагаются условия.

Счастье есть известное состояние сознания. Это состояние производится действием на сознание известных видоизменяющих его влияний – известных возбуждений. Всякое возбуждение сознания мы называем ощущением. Следовательно, те возбуждения, которые составляют счастье, должны быть ощущениями.

Каким образом мы получаем ощущения? Ощущения получаются нами путем так называемых способностей. Не подлежит сомнению, что человек не может видеть без глаз. Точно так же не подлежит сомнению, что он не может получить какого бы то ни было рода впечатление, если он не одарен силой, способной к восприятию этого впечатления, т. е. если он не имеет соответствующей ему способности. Все душевные состояния, которые мы называем чувствами и идеями, суть ни более ни менее, как возбуждения сознания посредством подобных способностей – это ощущения, которые производятся в сознании этими способностями.

Затем следует вопрос: при каких обстоятельствах способности производят те ощущения, из которых состоит счастье? Ответ: если их упражняют. Всякое удовольствие происходит от деятельности одной или многих из этих способностей. Приятное ощущение соединяется со здоровым отправлением всякой духовной и телесной способности. Это приятное ощущение можно получить только тогда, когда совершается отправление, т. е. когда соответствующая ему способность упражняется. Каждая способность в свою очередь доставляет свое особое ощущение, и сумма этих ощущений составляет счастье.

Все это может быть выражено вкратце таким образом. Желание показывает потребность в известного рода ощущении. Ощущение может быть произведено только упражнением способности. Итак, всякое желание может быть удовлетворено только деятельностью способности. Счастье состоит в надлежащем удовлетворении всех желаний, следовательно, счастье состоит в надлежащем упражнении всех способностей.

§ 2. Если Бог желает человеческого счастья, а человеческое счастье можно получить только упражнением способностей, то, следовательно, Бог желает, чтобы человек упражнял свои способности. Итак, обязанность человека – упражнять свои способности, потому что обязанность требует исполнения воли Божией. Обязанность человека упражнять свои способности доказывается еще тем, что, пренебрегая этим упражнением, он навлекает на себя страдание. Нормальная деятельность каждой способности производит удовольствие, а постоянное отсутствие деятельности – тяжкое ощущение. Точно так, как желудок ощущает голод, когда ему нужно переварить пищу, так же всякий душевный и телесный деятель чувствует голод, когда ему нужна деятельность, для которой он предназначен. Если мы не удовлетворим желание способности пищеварения, то мы произведем страдание, и точно такое же страдание мы произведем, если не удовлетворим требованиям всякой другой способности; страдание это будет пропорционально значению способности. Так как Бог желает человеческого счастья, то, следовательно, поведение, которое производит несчастье, противно Его воле. Потому не упражнять своих способностей – значит действовать против Его воли. Этим путем мы опять приходим к тому, что упражнение способностей есть воля Божия и обязанность человеческая.

Исполнение этой обязанности неизбежно предполагает свободу действий. Человек не может упражнять своих способностей, не имея известной степени простора. Он должен иметь свободу движения, свободу видеть, чувствовать, говорить и действовать; он должен иметь свободу приобретать пищу, одежду, кров и удовлетворять всем потребностям своей природы. Он не должен быть стесняем при исполнении всего того, что посредственно или непосредственно требуется для надлежащего удовлетворения каждой из его духовных или телесных нужд. Без этого он не может исполнять своей обязанности или воли Божией. Если он не может исполнять воли Божией без такой свободы, то, следовательно, Бог приказывает ему взять эту свободу. Итак, он имеет божеское уполномочие требовать эту свободу. Бог предназначил его для этой свободы, следовательно, он имеет на нее право.

Кажется, нет возможности избегнуть такого заключения. Повторим ряд выводов, которым мы до него доходим. Бог желает человеческого счастья. Человеческое счастье может быть достигнуто только упражнением всех способностей. Следовательно, Бог желает, чтобы человек упражнял свои способности. Но для того, чтобы упражнять свои способности, ему нужна свобода делать все, к чему его естественным образом побуждают способности. Итак, Бог желает, чтобы он имел эту свободу. Следовательно, он имеет право на эту свободу.

§ 3. Это право принадлежит, однако же, не только одному, но всем. Все имеют способности. Все обязаны исполнять волю Божию, т. е. упражнять их. Следовательно, все должны иметь свободу делать то, что необходимо для их упражнения. Итак, все должны иметь право на свободу действий.

Таким образом, неизбежно является ограничение. Если все люди имеют одинаковое право на свободу, необходимую для упражнения их способностей, то свобода каждого должна быть ограничена одинаковой свободой всех. Если, преследуя свои цели, два индивидуума сталкиваются между собой, то движения каждого из них остаются свободными лишь настолько, насколько они не стесняются подобными же движениями другого. Условия существования, в которые мы поставлены, не представляют полного простора для нестесненной деятельности всех; но все так устроены, что имеют одинаковое право на неограниченную деятельность, следовательно, остается одно из неизбежных ограничений: уделить каждому по равной части. Таким образом, мы приходим к основному положению, что каждый человек может требовать полнейшую свободу для упражнения своих способностей, если свобода эта совместна с подобной же свободой каждого другого человека.

§ 4. При одностороннем взгляде закон этот может показаться подлежащим опровержению. Может показаться более удобным ограничить право каждого человека упражнять свои способности тем условием, чтобы он не вредил никому другому, чтобы он не причинял никому другому страдания. Хотя, на первый взгляд, подобное выражение закона кажется также удовлетворительным, но оно допускает ложные выводы. Справедливо, что люди не могут употреблять своих способностей, оскорбляя друг друга, если они хотят удовлетворить условиям наибольшего счастья, постановленным в предыдущей главе. Но несправедливо, что всякий, во избежание страданий другого, должен воздерживаться от полного упражнения своих способностей; а следует достигнуть, чтобы у каждого способности были таковы, чтобы их полное упражнение не стесняло другого. В этом именно и заключается различие. Причинение страданий может иметь две причины. С одной стороны, ненормально устроенный человек может сделать что-нибудь неприятное для нормальных чувств его соседа, в этом случае он поступает дурно; с другой – поведение нормально устроенного человека может ожесточить ненормальные чувства его соседей. В этом случае недостаток не со стороны его поведения, а со стороны свойств его соседей. При таких обстоятельствах надлежащее отправление его способностей справедливо, хотя оно и причиняет страдание; и исправление зла должно заключаться в изменении тех ненормальных чувств, которыми страдание причинено.

Возьмем несколько примеров для объяснения этого различия. Честный человек открывает мошенника в своем друге, которого он считал хорошей личностью. У него есть известные возвышенные инстинкты, которые внушают ему отвращение к мошенничеству. Он дает полную свободу этим инстинктам и прекращает знакомство с недостойным. Хотя он таким образом и причиняет страдание, но не преступает закона. Зло не должно быть приписано неправильному употреблению его способностей, но безнравственности человека, который страдает. Протестант в католической стране отказывается обнажать свою голову, когда проходит процессия с пасхальным агнцем. Повинуясь таким образом внушению известного чувства, он возбуждает неудовольствие в зрителях; если бы приведенное выше выражение закона было правильно, его бы следовало за это порицать. Но вина тут не на его стороне, а на стороне тех, которые оскорбляются. Вина заключается не в том, что он обнаруживает таким образом свое убеждение, а в том, что они обладают такой деспотической нетерпимостью по отношению к убеждениям других. Сын женится, к крайнему неудовольствию своего отца и своего семейства, на женщине во всех отношениях прекрасной, но не имеющей приданого. Следуя таким образом стремлениям своей природы, он может причинить много горя своим родственникам; но из этого не следует, что его поведение дурно, скорее следует, что те чувства дурны, которые оскорблены его поведением.

Подобные случаи встречаются постоянно, стеснять тут деятельность способности для того, чтобы не причинить страдания другим, значило бы останавливать правильное отправление способностей в одних людях для того, чтобы допустить неправильное их отправление в остальных. Сверх этого, соблюдение подобного правила не предупреждает страдания, хотя это и кажется с первого раза. Человек, который стесняет себя таким образом, чтобы не причинить страдания своим ближним, сам страдает. Которая-нибудь сторона должна страдать, и остается решить, которая из двух. Должен ли протестант, чтобы не оскорбить духа нетерпимости своего соседа, католика, показывать благоговение перед тем, чего он не уважает, выражать таким образом ложь и оскорблять свою потребность добросовестности? Или ему следует дать свободу здоровому чувству искренности и независимости и оскорбить нездоровое ханжество? Следует ли честному человеку подавлять чувства, которые делают его честным, из опасения, чтобы их проявление не причинило страдания негодяю? Или ему следует уважать свои благородные чувства и оскорблять низкие чувства другого? В этих случаях ясно, что никто не может затрудниться в выборе. Рассмотрим дело в самом его существе. Вспомним общий закон жизни, что упражнение или удовлетворение способностей увеличивает их силу, и, наоборот, их стеснение и причинение им страданий ослабляет их. Отсюда следует, что, если действие нормальной способности стесняется для того, чтобы предупредить страдание ненормальных способностей других людей, эти ненормальные способности сохраняют всю свою деятельность и силу, а нормальные ослабляются и делаются ненормальными. При противоположных обстоятельствах нормальные способности остаются в своей силе, а ненормальные ослабляются и делаются более нормальными. В первом случае страдание вредно, потому что оно замедляет появление таких форм человеческой природы, при которых способности каждого могут иметь полную свободу действий, не стесняя подобные же способности всех. Во втором случае страдание благодетельно, потому что оно приближается к подобным формам. На основании всего вышеизложенного нужно признать правильным только первый способ выражения закона, так как он непосредственно вытекает из условий социального существования; всякое изменение в выражениях, подобное вышеизложенному, неизбежно приведет во многих случаях к образу действий, абсолютно вредному.

Мы, однако же, допускаем несовершенство в выражениях противоположного свойства, если говорим, что каждый человек должен иметь полную свободу упражнять свои способности, если только он не стесняет этим подобной же свободы другого. Мы найдем, что во многих случаях вышеприведенный способ выражения более соответствует предмету. Существует много случаев, из которых другие лица могут быть оскорблены действием способностей, а закон о равномерной свободе все-таки не будет нарушен. Человек может вести себя нелюбезно, может употреблять грубые выражения, может беспокоить отвратительными привычками. Кто оскорбляет таким образом нормальные чувства, тот явно уменьшает счастье. Если мы скажем, что всякий может упражнять свои способности только до тех пор, пока он не причиняет другому страдание, то мы этим воспрещаем подобное поведение. Но если мы требуем только, чтобы свобода каждого была ограничена равной свободой всех, то мы его не воспрещаем, потому что тот, кто таким образом упражняет свои способности, не мешает другим действовать точно так же и в тех же самых размерах. Каким образом можем мы выйти из этого затруднения? Ни одно из выражений закона не удовлетворяет нашим требованиям, а мы все-таки должны выбрать одно из них. Которое следует выбрать и почему?

По весьма основательной причине мы должны выбрать первоначальное. Ограничивая свободу каждого равной свободой всех, мы исключаем обширный разряд неправильных действий, но оставляем не исключенными некоторые из них. Ограничивая свободу каждого необходимостью не причинять другим страданий, мы исключаем все эти неправильные действия, но воспрещаем вместе с тем и много правильных. Одно не отделяет всего, другое отделяет слишком много. Одно заключает в себе отрицательную, а другое – положительную ошибку. Ясно, что мы должны принять то, в котором есть отрицательная ошибка, потому что его недостатки могут быть исправлены дополнительным законом. Здесь мы видим необходимость сделанного выше различия между справедливостью и отрицательным облаготворением, или отрицательным проявлением симпатии – различие это мы делаем постоянно в жизни. Справедливость полагает первый ряд границ для упражнения способностей, и эти ограничения совершенно правильны всюду, куда они достигают. Отрицательное облаготворение, или отрицательное проявление симпатии, полагает другой ряд подобных границ. Все недостатки первых пополняются последними. Оба эти закона в существе своем различны, и мы видели, что попытка дать им одно выражение приводит к роковым ошибкам.

§ 5. Против всего сказанного, по всей вероятности, будет сделано еще одно возражение. Под неограниченной свободой упражнять свои способности нужно понимать полную свободу делать все, к чему побуждают способности, или, другими словами, делать все, что лицо желает. Итак, можно сказать, что если лицо имеет свободу исполнить все свои желания, если только оно не переступает границу, за пределами которой лежит свобода действий других, то, следовательно, оно может беспрепятственно вредить самому себе: оно может напиваться пьяным или совершить самоубийство. Против этого можно, во-первых, ответить то же, что уже было сказано выше: если закон в настоящем случае признает известного рода действия безнравственными и воспрещает их, то из этого вовсе не следует, что он вне этих действий считает всякую безнравственность законной. Ограничение, поставленное им для свободной деятельности способностей, хотя и должно быть признано самым существенным, но оно не единственное; оно не должно мешать другим дальнейшим границам свободы. Явившееся здесь затруднение уже показывает, что существует потребность в дальнейших ограничениях.

Следует, однако же, заметить, что эти дополнительные ограничения несравненно меньшей важности, чем основной закон. Они при существующих обстоятельствах не способны, подобно этому закону, к строго научному развитию; относящееся до них учение может быть развито только на основании высших форм полезности. Границы, поставленные свободе каждого человека подобной же свободой каждого другого, почти всегда могут быть определены с точностью; каковы бы ни были условия, но относительные размеры свободы, требуемой людьми, могут быть сравниваемы, и равенство или неравенство между этими размерами может быть определено. Если же мы сделаем предположение, что человек не должен иметь свободы вредить самому себе и что он, за исключением случаев вроде вышеприведенных, не должен иметь свободы делать то, что причиняет несчастье его соседям, и если мы из этих предложений начнем делать выводы, то запутаемся среди таких сложных определений удовольствий и страданий, что точность наших заключений подвергнется очевидной опасности. Не подлежит сомнению, что гораздо легче определить последствия известного действия по отношению к себе самому или к другому, чем определить окончательный результат известных общественных мер по отношению к целой нации; поэтому в частной жизни относительно менее опасно руководиться соображениями полезности. Но совершенно справедливо также, что даже тут можно достигнуть благонадежных заключений только в меньшей части случаев. Во-первых, для нас часто невозможно определить, какие последствия возьмут перевес, дурные или хорошие; затем, мы часто не можем сказать, в каком состоянии находятся способности, подвергающиеся страданию – в нормальном или в ненормальном. Например, хотя совершенно ясно, что пьянство есть вредное упражнение способностей, так как оно производит более страданий, чем удовольствия, но вовсе не ясно, где тут граница между пригодным и вредным для нас; вовсе не ясно, где граница между полезной и вредной интеллектуальной деятельностью; невозможно определить меру преимуществ, которая может оправдать человека, если он подвергнет себя вредному для него климату или образу жизни. Во всех этих случаях вопрос идет о счастье, и ложный путь тут нельзя допускать по тем же причинам, как и относительно пьянства. Если бы по отношению к частным поступкам даже можно было определить, преобладают ли благодетельные их последствия над страданиями, то затем оставалось бы еще одно затруднение: мы не можем с точностью различать страдания вредные от страданий полезных. Так как мы теперь не вполне приспособлены к условиям нашей жизни, то неизбежно должны происходить страдания от ограничения способностей, слишком деятельных, и от чрезмерного напряжения тех, которые слишком слабы для своего назначения. Так как подобные страдания необходимы для развития совершенного человека, то действия, от которых они происходят, не могут быть осуждаемы. Ясно, что искусный труд необходим для произведения наибольшего счастья, но приобретение этой ловкости так тягостно для нецивилизованного человека, что только самая строгая дисциплина может его к этому принудить. Только по истечении многих лет утомительного труда мы можем достигнуть той степени интеллектуального развития, которая требуется нашим современным о́бразам жизни; может быть, нет возможности привить ее расе иначе, как пожертвовать отчасти и временно телесным здоровьем. Осуществление божественной идеи требует заселения всех обитаемых местностей, а такое заселение предполагает приспособление человечества к разнородным климатам; приспособление это не может иметь места без значительных страданий. Вот случаи, в которых свобода человеческая не может быть ограничена необходимостью не причинять себе вреда. Такое ограничение должно остановить приближение наше к наибольшему счастью. Выше мы видели, что бывают случаи, где, по подобным же причинам, человеческая свобода не может быть ограничена необходимостью не причинять страданий другим. Здесь мы должны обратить внимание на то обстоятельство, что не имеем ни одного верного способа для того, чтобы отличить приведенные здесь два рода человеческих действий от случаев, в которых поступки, уменьшающие наше счастье и счастье других людей, вредны и непосредственно, и в окончательном своем результате, а потому должны быть признаны дурными. Мы вполне неспособны решать относительно каждого отдельного поступка, будет ли он согласен с устройством совершенного человека или нет, потому что мы не в состоянии определить это устройство в его частностях; мы не можем сказать размер отдельных способностей, из которых идеальный человек состоит; мы можем определять его устройство только в общих чертах; можем только указать известные законы, с которыми действие его способностей должно сообразовываться. Выражаясь проще, мы можем сказать, что при определении рассматриваемых здесь двух дополнительных ограничений человеческой деятельности суждение должно быть основано на понятии о счастье; счастье же в настоящее время мы можем определять только в общем, а не в частном смысле, а потому ограничения эти не могут быть развиты научным путем. Ограничения эти в отвлеченной форме совершенно правильны, и они в точности были бы соблюдаемы идеальным человеком – однако же они до тех пор не могут получить удобоприменимого выражения, пока не будет существовать идеальный человек.