Читать книгу "Никто не выVOZит эту жизнь"

Значит, Василиса. И как мы сломали систему. Ей было 15 лет, когда мы узнали друг друга. Мне было уже тогда за 40. Она писала стихи, довольно наивные, но милые. А я был известным литератором и наставником на литературных курсах, которые организовал Алексей Андреевич. На курсах мы и познакомились. Я отвёз её домой, в Купчино, и полчаса в машине слушал, как она читала мне свои стихи. Я с важным видом кивал и говорил: «Да, неплохо. Но у вас не хватает начитанности. Вы не читали Цветаеву? А современников или современниц? Ту же Веру Полозкову хотя бы?» Она сказала: «Мой прошлый парень не хотел приезжать ко мне в Купчино. Говорил, что в Купчино встречаться очень неудобно. Ему неудобно. Потому что он живёт на севере. А ты будешь приезжать ко мне в Купчино. И мы будем встречаться». Я ответил: «Да». Мы сразу полюбили друг друга. Она говорила, что ей 16. Это потом я узнал, что ей было 15. Наш секрет был в том, что мы не занимались сексом. Потому что как только ты начинаешь заниматься с человеком сексом, сразу приходит боль. Ты ревнуешь. Ко всем, с кем она занималась, занимается и, может быть, ещё будет заниматься сексом. Когда ты не занимаешься сексом – у тебя ломка. А когда занимаешься, то думаешь о том, что, может быть, делаешь это плохо, хуже, чем те, кто у неё был до тебя, есть или ещё будет. Когда её нет рядом, ты страдаешь от разлуки. На самом деле ты страдаешь от того, что думаешь, что сейчас её тр@хает кто-то другой. Наверняка тр@хает. И представляешь себе, как именно. Вся эта х&рня начинается сразу после первого полового акта. Секс – это зло. Это боль. Людям больно встречаться, больно быть вместе и расставаться тоже больно. Всё из-за секса. На самом деле и секс – это боль. В прямом смысле слова. Когда я испытываю оргазм, то это пароксизм боли, потому что с болью порция семени прорывается через узкий канал наружу, и то, что я чувствую, – это боль. Но коварный мозг даёт команду выбросить в кровь лошадиную дозу гормонов. И я чувствую миг радости, удачи и даже счастья. Это обман. Кончать – больно. Бывает такое, когда кончаешь уже четвёртый или пятый раз, и в теле совсем не осталось гормонов, наркотиков, нейромедиаторов. Производители выжаты досуха. А ты кончаешь. И тогда ты чувствуешь, что тебе больно. Тебе просто больно, и всё. И ты говоришь: тише, тише, стоп, стоп, мне больно! Ты понимаешь, что кончать больно. На самом деле кончать всегда больно, но пока у твоего мозга, у этого хитрого наркодилера, подсадившего тебя на эндорфин и прочие вещества, есть что тебе вколоть, ты впадаешь в экстаз. Не от любви, от наркотика. Мы с Василисой были счастливы, никогда не причиняли друг другу боль, не ревновали, не страдали в разлуке, даже если не виделись месяцами, мы были идеальной парой, потому что у нас не было секса. Если не считать сексом тот раз, когда она, обнажённая, сидела на мне и одной рукой мастурбировала мой член, а в другой руке держала томик Цветаевой и читала вслух. Я кончил на десятой странице, но это было неважно, это меня не очень отвлекало, мне больше нравилось слушать стихи. И другой раз, когда мы целовались в полупустом ресторане, и она взяла мою руку, засунула её в себя и мастурбировала мной. У неё был тогда какой-то мужчина, он приехал за ней, и она вышла к нему совершенно мокрая. Но это не был секс, потому что мы не чувствовали, что делаем что-то плохое. Секс у нас был с другими. А это было иное. Совсем непохожее. Мы словно смотрели сон. Знаешь, такой сон, когда тебе снится всякое. А у тебя эрекция. И даже поллюция, если ты молод. В общем, это были токсичные взаимозависимые отношения. Она хотела найти во мне старшего товарища и отца. А я использовал её как красивую секс-игрушку и оправдывал это для себя и для неё красивыми словами, вроде тех, что я наплёл выше. Ты ведь не думаешь, что «Лолита» – это роман о красивой, но несчастной любви взрослого человека и нимфетки, апология педофилии? Лолита была не нимфеткой, а бедной одинокой запуганной девочкой, которая боялась Гумберта Гумберта. Все её эротические приставания выдуманы им самим. Он эксплуатировал и насиловал несчастного ребёнка. Набоков писал своего героя с прототипов – нескольких преступников, приговорённых к смерти за педофилию. Набоков внимательно изучал их дневники, показания, самооправдания. Они всегда представляли дело так, что ребёнок сам виноват, что ребёнок их соблазнил. У меня не было секса с Василисой потому, что она мне не давала. А ещё потому, что я сам боялся ответственности. А так было очень мило: использовать её для удовлетворения своей извращённой похоти. Но без секса. Никакого секса. Василиса росла без отца, и дружки её матери, бывало, приставали к ней. Когда ей ещё не было даже 14. Она поверила в то, что она нимфетка. Летом она надевала короткую юбку, маечку на бретельках и спускалась в метро. В час пик она прижималась ягодицами к чреслам взрослых и пожилых мужчин и чувствовала, как что-то твердеет, и наливается, и упирается в её зад или чаще в спину. Сама она не испытывала возбуждения. Но ей нравилось. Ей было интересно. И ещё она думала, что так надо. Что такова её природа: она та, кто вздымает члены стареющих, лысеющих, иногда худых, чаще располневших бывших самцов и ловеласов, списанных в утиль. Никому не нужных. Забытых. Нелюбимых. Она даёт им возможность снова почувствовать себя живыми. Так она причиняет добро и делает мир лучше, чище, светлее. И ведь нет большей радости для человека, чем подарить другому, потерявшему всякую надежду, новую радость и мечту. Василиса была ангелом. Не то что невротичка Лолита.

Когда я проходил когнитивную терапию, я сам делал за психоаналитика всю его работу. Он ведь должен был выяснить, почему я так остро отреагировал на случившееся? Почему у меня началась депрессия? Наверняка причиной тому незакрытые гештальты, детские психотравмы, комплексы и прочее. Такое ведь случается сплошь и рядом. Но люди живут. Расстаются и живут. Иногда не расстаются, но реже. А у меня? Почему у меня всё не так? Наверное, корни в детстве! Корни всегда в детстве! Он должен был начать расспрашивать меня о моём детстве, а он не задал мне ни одного интересного вопроса. Только цитировал древних греков, римских стоиков да советовал посмотреть какие-то французские фильмы. Я сказал: «Наверное, у меня ОКР. Я по два или три часа хожу от стены к стене в комнате. Не могу ни уснуть, ни читать. Думать тоже толком не могу. Все мысли зацикливаются на одном. И хожу. Это у меня навязчивое состояние. И компульсивный ритуал». Он говорит: «Попытайтесь не ходить. Не подкрепляйте ритуал. Сделайте что-то другое. Например, серию отжиманий». Я говорю: «От ОКР помогает салофт. Можно я буду пить салофт? Я сам куплю, рецепт мне не нужен». Таблетки я купил через знакомую, которая работает директором аптеки в Купчино. И стал пить салофт. Это, в общем, такой ингибитор обратного захвата серотонина. Он делает так, что серотонина становится больше. А это радость, мечты, улыбки. Гормон счастья. Когда серотонина мало, с человеком происходит всякая х&рня. Он становится мрачный. Думает о самоубийстве. И у него появляются ритуалы. Собственно, так они и появились. В нижнем палеолите ритуалы возникли как компульсивные действия, снимавшие напряжение тревоги и навязчивых состояний. Ко времени верхнего палеолита ритуалы развились в автономные поведенческие комплексы, подчас весьма сложные, передающиеся из поколения в поколение как, мы бы сказали, обычаи. Вместе с этим, в связи или параллельно, появились речь и организованное речью мышление. Ритуалы, ранее принимаемые как данность, теперь должны были быть осмыслены и рассказаны словами. Так возникли мифы и священные песни. Из песен и ритуалов постепенно вырастал культ. Культ становился религией и культурой. Религия и культура растут так же, как мозг, слоями. Торт «Наполеон». Древние слои никуда не деваются. И в монотеистическом христианстве, и в научном мировоззрении обязательно присутствуют пласты тотемизма, анимизма и шаманизма. В общем, всё это симптомы нашего заболевания. Всё это случилось с нами потому, что мы больные ублюдки. Но! Доктор, я говорю, но! Этим всем мы боремся. Мы выживаем. Мы стремимся достичь стойкой ремиссии. Вся наша культура является набором компенсаторных функций для комплекса наших природных психических заболеваний. А причина болезни – в нарушении гормонального баланса. Химия и жизнь. Возьмём серотонин. Его называют гормоном счастья. На самом деле это гормон Бога. Если Бог есть, то он как-то связан с серотонином. Может, он его генерирует где-то, я не знаю. Может, он с помощью регулирования уровня серотонина управляет Вселенной. Когда у человека серотонин в норме, то он, ну, нормальный такой человек. В меру радуется, в меру печалится. В меру верит. Прихожанин какой-то церкви. Когда у человека пониженный серотонин, то он ходит мрачный и чувствует, что Бог оставил его. Он принимает аскезу и начинает совершать ритуалы. Бьёт земные поклоны, ходит крестными ходами, ныряет в прорубь, бичует себя бичами, записывается в кружок анонимных алкоголиков или начинает проходить когнитивную терапию, иногда возвещает конец света и вообще ведёт себя как Савонарола. А бывает, что у пациента передоз. Это называется серотониновый синдром или серотониновая интоксикация. В 12 % случаев это летально. То есть у человека тахикардия, гипертензия, гипертермия и он отдаёт Богу (серотонину?) душу. Но бывает и иное течение. Эйфория. Пациент чувствует, что Бог очень доволен им. Бог любит его. Бог везде! Да он сам – Бог. И это такое счастье! Ну, там, эпилептические припадки бывают. Галлюцинации. Пациент видит богов и ангелов. Говорит с небесами. На языках. Танцы танцует. Гиперактивность тоже. Может не есть, не спать, целыми днями ходит, радуется и всем проповедует, чтобы тоже возлюбили Христа или, там, Кетцалькоатля. Такой, конечно, становится учителем и пророком. А бывают пациенты с серотониновой биполяркой. У них то аскеза и конец света, в этот период они основывают инквизицию и монашеские ордена, то возрадуйтесь, Бог есть любовь, и тогда они всех спасают и любят, если их не успевают сжечь на костре те, кого они в депрессивной стадии назначили инквизиторами. Это немного грустно. Ладно – секс. Эндорфины. Привязанность, верность, любовь – окситоцин. Но вера? Веру-то за что химией? Однако Господь так устроил, что количество и качество веры и всяческое религиозное рвение в человеке регулируются с помощью серотонина. Так вот. Салофт увеличивает уровень серотонина. И я стал его пить. Но пил недолго. На третьей неделе у меня начались зрительные и слуховые галлюцинации. Если бы я не был циником, получающим знания о мире в основном из описаний препаратов, которые печатают очень мелким шрифтом на очень тонкой бумаге, чтобы больше текста поместилось, и засовывают в каждую коробку с лекарствами, то я бы подумал, что у меня открывается третий глаз и, ну, не знаю, третье ухо; в общем, что я духовно прогрессирую и скоро стану продвинутым и просветлённым, но я знал, что это побочка от салофта, и приём препарата прекратил. А на сеансе у Игоря Олеговича, так, кстати, звали моего психоаналитика, решил рассказать про детство. Он не спрашивает и не спрашивает. Решил, что сам расскажу. Не думайте, Игорь Олегович, что я вам сейчас открою какую-то тайну. Детство у меня было самое обыкновенное. Советское детство. Ходил в школу. Состоял в пионерской организации. Дома меня в меру били, если я вёл себя плохо. Но это было нормально, тогда били всех. На улице тоже, бывало, поколачивали. Но ничего особенного. В общем, даже не знаю, чем вас порадовать. Обычно надо рассказать о какой-то сексуальной перверсии. Но у меня не было ничего такого. Мастурбировать начал как все, лет в тринадцать. Курить тоже. Учился на четвёрки и пятёрки. Занимался в спортивных секциях: сначала футболом, потом боксом. Зимой я жил в городе и ходил в школу. А на лето уезжал в деревню к бабушке. Там была тёплая большая река, сады с яблоками и грушами, комары и лягушки, сверстники-шалопаи и чувство, что время никогда не закончится, что оно бесконечно-вечное, и каждый раз будет наступать утро, и солнце разбудит меня ласковыми лучами, и я, как был, в трусах, побегу купаться, и буду играть весь день, а потом вечером усну на минутку только и – опять солнце. Так, наверное, живут боги в Вальхалле. В одно лето (какой же я окончил класс? шестой? седьмой? или пятый?) к старшей сестре приехала её подруга из города. То есть она приехала к нам, потому что мы все тогда были у бабушки. Эту подругу звали Розой. Она была симпатичная, наверное. Такая большая. Высокая. С тяжёлыми, налитыми соком земли округлыми бёдрами. С очень высокой грудью. У неё были длинные тёмные волосы и карие глаза. Я спал в пристройке один. Утром она приходила ко мне, садилась на кровать и спрашивала: «Ну что, Юра? Возьмёшь меня замуж?» Я краснел и мычал что-то невразумительное. Мне было стыдно. Потому что по утрам что-то странное стало происходить с моим петушком. Он как-то сам собою вытягивался и только что не кукарекал. Она замечала и нарочно ложилась на это место грудью, тормоша меня. А иногда засовывала руки под одеяло. Вроде как хотела пощекотать. Но не щекотала, а шарила. Нащупывала его. Я старался избегать встреч с Розой. А она подлавливала меня в самых неожиданных местах. И однажды окончательно подловила. Я лежал в тенёчке под яблоней за малиновыми кустами в саду, в самом дальнем его уголке. Меня разморило от жары, и я немного дремал. Она встала надо мной и сказала: «Вот ты и попался, Юра!» Как бы шутила. Но не шутила. Я действительно попался. Она опустилась на траву рядом со мной. Стала что-то говорить, говорить, а сама трогала меня руками везде. Меня взяла оторопь, я едва мог пошевелиться. Она стащила с меня шорты и взяла в руки мой детский орган. Я почувствовал странный зуд, и вообще чувства были очень странные, словно я на чёртовом колесе, на самом верху, посмотрел вниз и голова закружилась, и стало тошнить. Роза наклонилась надо мной, вдруг открыла свой рот и… я в ужасе закрыл глаза. Я не видел, но я почувствовал, что она сделала. Там внизу что-то невероятное происходило, я почти отключился. Не знаю, сколько времени это продлилось. Может, минуту, а может, час. Вдруг мне стало очень больно, очень-очень больно, прямо там. Я не смел крикнуть, я боялся. Но не смог сдержать стон. Она отпустила меня и подтянула мои шорты. Я открыл глаза. Роза облизнулась и сказала: «Ты сладкий, малыш! Только тс-с-с-с! Никому не рассказывай. Это будет наша с тобой военная тайна!» Конечно, я никому не рассказал. Кому я мог рассказать? А главное, как? Вроде это должно было меня обрадовать. Ведь я мальчик. Со мной сделала это девушка. Теперь я не девственник. Хо-хо-хо! Ведь это так классно! Все пацаны только об этом и мечтают. Но, доктор. Мне было больно и страшно. Меня тошнило и до сих пор тошнит от этих воспоминаний. Это было не мило, не прикольно, не круто. Я был ребёнком. Мне не отсосали член, меня изнасиловали там, под яблоней, за кустами малины, в саду.

Так, хватит. У меня была нормальная половая жизнь. Без всяких извращений. Простая, понятная. Вот, например, Ира. Мы с ней встречались. Занимались любовью. Как нормальные здоровые люди. Или Таня. Мы даже пробовали жить вместе. У нас всё было хорошо, никаких проблем. Потом как-то устали друг от друга. Видимо, исчерпали запас совместной кармы. Когда я начинаю рассказывать о себе, то создаётся впечатление, что я какой-то Казанова. Но это не так. У меня было, в общем-то, совсем немного женщин. Бывало, что по нескольку месяцев я ни с кем не встречался. На самом деле бывало, что и лет. И это не значит, что я в эти одинокие периоды наслаждался случайными связями. Нет. У меня просто совсем никого не было. Я никогда не был красив, богат или крут. У меня даже нет татуировок. Я рыхлый и неказистый самец, где-то между бетой и омегой. Это не кокетство и не самоуничижение. Я знаю себе цену. И она невелика. Я просто трезво смотрю на вещи. Я хорошо умею писать книги. Но кто сейчас не умеет писать? Писателей слишком много. Впрочем, как и всех остальных. Нам не помешала бы одна хорошая войнушка, чтобы проредить ряды. Не помню, говорил я тебе об этом или нет, так вот, проблема в том, что мы создаём непотребляемые вещи. Если бы роман по мере его прочтения читателем сгорал, не оставляя ни одной копии, то у нас было бы много работы! Каждому читателю был бы нужен новый роман каждый раз, когда он захотел бы читать! Может, есть во множественной Вселенной такое измерение, где дела обстоят именно так. Но в нашей реальности всё иначе. Тибор Фишер уже написал роман. Эту книгу, как и все другие, можно читать миллионам читателей миллиарды раз, и они не уменьшаются, не тратятся. Они остаются, книги. Это проклятие. Написано уже столько, что никто не сможет это прочитать даже за тысячу лет. И ещё одна проблема – внешние носители. Неуничтожимые бесконечно копируемые внешние носители. Были времена, когда мифы и песни хранили в памяти и передавали изустно. Тогда человек имел ценность: если не как автор, то как контейнер для хранения и перевозки знания. Это был такой одноразовый комплекс, как NLAW: снаружи человек-носитель, а внутри ракета-текст. Ракеты всегда запускались отсюда в будущее. Теперь всё на внешних носителях, а они как рой беспилотников. Причём автономных. Не только информация, но и навыки вынесены наружу, в софты и гаджеты. В общем, нам нужна война, которая не только уменьшит население, но и спалит накопленный багаж культуры. Слишком много книг, слишком много картин, уже и фильмов слишком много, мы не можем двигаться дальше. Надо расчистить место.

Обычно в жизни всё случается так: сначала ты пытаешься справиться сам. Ты читаешь книги, романы и философию: древних греков, римских стоиков, французских экзистенциалистов и «Бхагавадгиту». Потом, начитавшись «Бхагавадгиты» и упанишад, ты бросаешь университет и уходишь в «Харе Кришна». Ты бреешь голову наголо, оставляя только косичку на затылке, надеваешь шафрановые простыни и поёшь на улицах, стуча в барабан. Потом ты женишься, возвращаешься в университет, начинаешь пить вино и употреблять наркотики. Потом ты записываешься в добровольцы и едешь на войну. Там ты обделываешься от страха, потом привыкаешь, стреляешь и бегаешь туда-сюда. И иногда всё-таки почитываешь «Бхагавадгиту». Потом ты пишешь книги, становишься известным писателем, получаешь статуэтку собаки и звание человека года в номинации «Литература» от глянцевого журнала. Немножко встречаешься с разными девушками, иногда несовершеннолетними. Посещаешь массажные салоны и стриптиз-клубы. В промежутках изучая санскрит, чтобы читать «Бхагавадгиту» в оригинале. И вроде бы ничего. Вывозишь. Но вдруг случается что-то такое, как последняя капля, как соломинка, которая переломила хребет быку, и ты понимаешь: всё кончено. Ты ещё трепыхаешься, идёшь к психологу или психоаналитику, чтобы пройти когнитивную терапию или психоанализ. Но это даже не смешно. В итоге ты всё равно оказываешься в кабинете Станислава Валерьича и говоришь ему: «Я больше не могу». В неприметном районе, на Обводном канале, во втором дворе ты находишь маленькую клинику, над дверью которой сияет, как алмазная ваджра Индры, символ врачебного искусства: жезл, обвитый двумя змеями. Клиника состоит из Станислава Валерьича и девушки на ресепшене, которая оформляет документы и принимает оплату. Ты оформляешь документы, вносишь оплату, заходишь в кабинет Станислава Валерьича и говоришь ему: «Я больше не могу». «Я знаю», – говорит Станислав Валерьич. И ты понимаешь, что он действительно знает. Он видит тебя насквозь. Всего тебя и всю твою историю болезни с той самой поры, когда ты цеплялся хвостом за ветки деревьев, выдалбливал кливеры и нуклеусы, строил города и храмы, был Христом и распинал Христа, изучал философию и право, воевал, пел на улицах Нью-Йорка «Харе Кришна, Харе Рама», читал и писал книги, занимался сексом с несовершеннолетними, делал всё, чтобы излечиться, чтобы восстановить правильный баланс биохимии в организме, но это было бессмысленно миллионы и тысячи лет, или если был смысл, то только в том, чтобы ты однажды оказался в кабинете у Станислава Валерьича, где он протянет тебе две таблетки. И тебе даже не нужно будет выбирать, потому что принимать нужно обе, и тогда восстановится баланс, наладится биохимия и всё, чего не смогли добиться философия, религия, культура, когнитивная терапия и психоанализ, будет исполнено, ты будешь исправлен и вылечен. «Я знаю, – сказал Станислав Валерьич, – мне рассказывал о вас Алексей Андреевич». Всё заняло от силы минут пятнадцать. Я рассказал про когнитивную терапию. Станислав Валерьич улыбнулся: «Когда у человека депрессия, это не потому, что ему просто грустно. Это потому, что у него разладилась биохимия в организме. И совет „не грусти!“ ему не поможет. Я выпишу вам две таблетки. Через две недели вы почувствуете улучшение. Через два месяца вы будете совершенно здоровы. Больше ко мне приходить не надо. Вот вам номер телефона, звоните, докладывайте. Если понадобится, я откорректирую схему. До свидания! Большой привет Алексею Андреевичу. И кстати, я читал ваши книги». Ты выходишь из клиники, окрылённый надеждой. Впервые за многие месяцы, а может, годы. В указанной Станиславом Валерьичем аптеке узнают его почерк, выдают тебе таблетки, а рецепты не забирают. И смотрят с любовью: вот ещё один избранный, Нео. Спасённый. Через две недели тебе действительно становится лучше. Хотя это не очень точная формулировка. Просто та персона, которой всегда было плохо, она как бы немного ампутируется. А вместо неё в психику встраивается новая персона. Которой вполне себе ничего так. Это сложно сразу понять. Я потом объясню. Сейчас есть дела поважнее.

Я думаю, они всё-таки начнут войну. За день до вторжения по телевизору выступит президент Зеленский и скажет, что в рамках ООС будут проведены масштабные военные учения, направленные на отработку взаимодействия при отражении нападения вероятного противника. И что Украина не планирует никаких военных действий, так как он, Зеленский, не видит альтернативы политическому и дипломатическому решению вопроса с восточными областями. Это дезинформация, призванная объяснить скопление войск и техники на линии разграничения и ввести в заблуждение жертв готовящейся агрессии. Вторжение начнётся рано утром, за два часа до рассвета. В лучших традициях вермахта. Артподготовки не будет. Штурмовые группы просто двинутся в темноте на позиции вооружённых сил ЛНР и ДНР. Связывающие атаки будут идти всему фронту. Но главные удары нанесут в трёх местах:

• на юге, по направлению от Мариуполя на Новоазовск, вдоль шоссейной дороги. В тылу оборонительных позиций ДНР украинские катера ночью высадят десанты. Оборону взломают в считаные часы. К полудню Новоазовск будет занят, части ВСУ выйдут к государственной границе и начнут стремительно продвигаться вдоль неё на север, захватывая пограничные посты и переходы;

• на севере, по направлению от станицы Луганской через Николаевку и Новокиевку на Новосветловку и далее на Краснодон, с выходом к государственной границе. Операция пройдёт успешно, к границе выйдут и станут продвигаться вдоль неё на юг, захватывая пограничные посты и переходы, на соединение с южной группировкой;

• в центре, по направлению от Артёмовска на Шахтёрск, через Углегорск, между Дебальцево и Горловкой, ровно по границе между ЛНР и ДНР: в расчёте на слабость обороны и сложности управления на стыке зон ответственности республик. Здесь, однако, продвижение будет не столь стремительным.

В целом замысел генштаба ВСУ ясен: обойти с флангов города Донецк и Луганск, взять под контроль границу с Россией, все дороги и переходы. Замкнуть республики в кольцо и начать осаду городов и основных сил повстанцев. Но главное – граница. Не дать России ввести свои войска на территорию ЛНР и ДНР. Если Россия будет переходить границу, атакуя уже занявшие её части ВСУ, то это станет бесспорным фактом агрессии, вторжения на территорию Украины, и международное сообщество включит режим самых жестоких санкций против России, а НАТО окажет Украине неограниченную военную помощь в отражении российской агрессии не только оружием, но и воинским контингентом. Армии ЛНР и ДНР к отражению нашествия окажутся не готовы. Россия не успеет поставить обещанное современное оружие и боеприпасы. Оборона на направлениях главных ударов, особенно на севере и юге, посыпется. Потери будут огромными. Артиллерия ВСУ начнёт обстреливать Донецк, Луганск и объекты в глубине обороны. Москва, очевидно, будет в растерянности. Это цугцванг, любое решение ведёт к ухудшению российских позиций. Не вмешаться – потерять республики и свой авторитет как внутри страны, так и среди союзников. Вмешаться – получить большую войну с участием НАТО, исход которой невозможно предсказать. Москва будет делать только заявления. Но не заявлений ждут от Кремля на Донбассе, не заявлений. Сразу откроются вербовочные пункты. Соцсети запестрят объявлениями о наборе добровольцев. Однако народ не будет торопиться. Очереди в вербовочных пунктах, коими опять станут военно-патриотические клубы и организации ветеранов, не выстроятся. Зато выстроятся очереди в обменные пункты. Люди начнут скупать доллары и евро. Пойдут слухи, что свободный обмен валют запретят, а рубль рухнет. Курсы вырастут. Отношение к войне у народа довольно вялое. Не хотят воевать. А потому что передержали. Эта круглосуточная пропаганда войны, за несколько лет она набила оскомину. Надо было сразу начинать войну, пока тема была ещё горячая. Потому что народ – он как женщина. Женщину надо брать сразу. Пользоваться шоком и эффектом новизны. Об этом не говорят, но на самом деле уговорить женщину на секс на первом свидании легче, чем на втором. На втором легче, чем на третьем. На третьем всё же вероятнее, чем на четвёртом. А если ты не проник в неё и на четвёртом свидании, то всё. На тебе пожизненное клеймо лоха, неудачника и обитателя френдзоны. Мужчины обижаются, что их держат во френдзоне. Но часто они сами виноваты. Не были достаточно решительны на первых свиданиях. Когда я познакомился с Аксиньей, она ещё училась в школе. Но и мне было всего-то лет тридцать. На первом свидании мы целовались ночью у меня в офисе. Думаю, я мог бы пойти чуточку дальше. Расстегнуть её джинсы. Она бы не сопротивлялась. А лучше – расстегнуть свои брюки. Я помню, она была в синих джинсах и голубой кофточке. На мне были лёгкие брюки и цветная рубашка (поздней тёплой весной познакомились мы). Мы выпили вина и целовались у стенки, целовались у стола с моим компьютером (как они тогда назвались? «Пентиум-два»?). Она была горячая, тяжело дышала и закрывала глаза. Я нащупывал её соски пальцами, нащупывал что-то ниже поясного ремня, там, где на джинсах твёрдая строчка, а она рефлекторно сжимала бёдра с моей рукой посередине. Всё, что мне нужно было: усадить её на офисный крутящийся стул, освободить своё распухшее от петтинга достоинство и поднести к её полуоткрытому рту, вложить в её пухлые губы (у меня осталась её фотография, теперь всякий раз, смотря на её губы, я не могу не думать об этом). Дальше рефлекторно кольцо её губ сомкнулось бы и язык, увлажняемый с двух сторон, начал бы древнюю как мир работу. Всё случилось бы на раз-два. Но я решил сыграть в благородного. Решил не торопиться, а «развивать отношения». Дебил. Второго шанса не было. Я попал во френдзону. Мы были «просто друзьями» несколько лет, пока она в Египте не познакомилась с каким-то немцем. Вскоре она вышла замуж и уехала в Европу. Так и народ. Надо отправлять его на войну при первых признаках возбуждения, а не мурыжить годами, мастурбируя ведущими телешоу. Надо было раньше, надо было сразу. А теперь поздно. Никто уже не хочет воевать.

Ровно семь лет назад я стоял во дворе украинской мазанки и стрелял из подствольного гранатомёта в садик на соседнем участке. Выстрелов к гранатомёту у меня было как у дурака махорки. Целый подсумок. Я вставлял и стрелял навесом. Граната шла дугой, по баллистической траектории, и взрывалась среди голых яблонь и прутьев малины. Где-то там залегла украинская разведгруппа. Они вышли из укреплений, видимо, чтобы разведать пути отхода или снабжения. Но напоролись на нас. Наш отряд скрытно располагался в мазанке на окраине посёлка Чернухино. У высоты 356. Открыли огонь. Джанибеку прилетело в голову. Мы занесли его в хату и положили на одеяло. Характер ранения было трудно определить. Кровь заливала голову. Перевязали, как смогли, и вызвали санитарную машину. Он был ещё жив: шевелил руками и пытался что-то сказать. Гоша спросил у меня: «Чего стреляешь? Может, они ушли уже». Я ответил: «Куда они уйдут?» За садиком был кусок голой степи, ещё и склон. Мы видели и простреливали все подходы. Командир сказал: «Хватит тратить боекомплект. Надо сближаться». Окружили садик со всех сторон и взяли на прицел разведчиков в зимнем камуфляже, распластанных на белом снегу среди комьев земли, вывороченных моими гранатами. Дали несколько очередей. Один разведчик встал на колени и поднял руки: сдаёмся! Держа на контроле, подошли, разоружили, повели к мазанке. Там связали руки скотчем. Приехал ПАЗик с санитаркой. Понесли в автобус раненого на одеяле. Туда же решили загрузить пленных, чтобы отвезти в тыл и сдать в штаб. Командир сказал: «Если Джаник выживет, то и вы будете жить. А если…» Джаник дёрнулся в последний раз и затих. Санитарка проверила пульс: всё. Командир посмотрел на нас с Гошей: «Вы, двое. Этих в лесополосу. Выполнять». Мы подняли пленных и повели за дорогу: вперёд. Дошли до посадки: стой. Пленные стояли к нам затылками. Они дрожали. Один сказал: «Ребята, может, вы нас отпустите?» «Может, и отпустим», – ответил Гоша. Я ничего не сказал. Мы с Гошей произвели каждый по два одиночных выстрела из своих автоматов патронами калибра 7-62. Из-за того, что стрельба производилась с близкого расстояния, практически в упор, около входного отверстия наблюдалось характерное кольцо от пороховых газов. Выходное отверстие было больше входного. Значительно больше. Вынесло к х&рам кусок черепной коробки. Трупы лежали на земле, один ничком, второй закрутившись в неестественной позе. Я сказал: «Вот, Гоша, смотри. Только подумать. Два русских предпринимателя на войне с Украиной расстреливают пленных». Гоша сказал: «Ты только не напиши об этом». Я согласился: «Не напишу, что ты. Хвастаться нечем. Это же как педофилия. Все делают. Но не стоит трепаться. Хорошо, что мы ещё не обыскиваем трупы». Гоша пожал плечами: «А что с них взять? Они же на разведку пошли. Ни документов, ни денег, ни мобильников. Разве что обручальные кольца. Вот завалим укропов в дотах, тогда и посмотрим, чего у них как». В Чернухино ВСУ стояли с июля 2014 года и оборудовали укрепрайон, с бетонными дотами и врытыми в землю железнодорожными вагонами. Мы с Гошей приехали в Луганск в декабре. И через месяц, после учебки, были отправлены под Дебальцево. Как раз начиналась операция. Если бы не Гоша, я бы никогда не записался добровольцем и не поехал бы на войну. Гоша – мой друг. Он похож на меня, он как бы я, но которого делали нормальными руками, а не растущими из жопы. Десять фактов о Гоше: