Текст книги "Девушки для утехи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushki-dlya-utehi-9675.jpg)
Автор книги: Ги Де Кар
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Ги де Кар
Девушки для утехи
1
ДВЕ НЕВОЛЬНИЦЫ
Приоткрыв зарешеченное окно двери портала, выходящего на авеню дю Мэн, сестра Агата, узнав посетительницу, удивленно воскликнула:
– Это вы, мадемуазель Аньес? Так рано? Что-то случилось?
– Пожалуйста, сестра, откройте скорее! Скажите, могу я увидеть Элизабет?
– Конечно! Вы так давно не приходили к нам! Вчера она вспоминала о вас и очень беспокоилась! Да на вас просто лица нет! Что же все-таки произошло? Надеюсь, с вами все в порядке?
– Да, сестра Агата. Мне непременно нужно встретиться с Элизабет! – воскликнула Аньес.
В голосе девушки было столько мольбы, что сестра-привратница сразу же открыла ей дверь и пропустила во внутренний двор большого приюта для обездоленных, не переставая при этом повторять:
– Вы ведь знаете, сестра Элизабет в это время очень занята! Больные уже начинают просыпаться, и она должна оказать им помощь… Сейчас я предупрежу ее… Она непременно выйдет, но имейте в виду, вы не должны задерживать ее слишком долго… Подождите в приемной. Надеюсь, вы не забыли, как пройти туда…
Каждый раз, попадая в эту приемную, Аньес непроизвольно обращала свой взгляд на статую Святого Жозефа – единственное украшение этих стен. Ей было любопытно узнать: привязана ли сегодня к шее покровителя общины розовым шнурочком какая-нибудь фигурка, вырезанная из картона, или просьба, нацарапанная на клочке бумаги. Вначале Аньес удивляли столь наивные проявления веры, которые, как ей казалось, граничили с непочтительностью, но Элизабет объяснила ей:
– Наш добрейший святой Жозеф к этому привык! Разве не он уже больше века заботится о стариках в наших монастырях? А знаешь, сколько их по всему свету? Если нам что-нибудь нужно, мы пытаемся изобразить это на кусочке картона и привязываем к его шее, например, в те времена, когда продовольствие нам доставляли на лошадях, на шее святого Жозефа в течение шести дней висела картонная лошадка. Это означало: «Дорогой покровитель, нам очень нужна лошадь! Наша совсем захромала; мы не можем больше ее запрягать и не знаем, как ежедневно доставлять продукты для пятисот наших стариков и старух!» На седьмой день после этой просьбы, обращенной к нашему добрейшему святому, один зеленщик из окрестностей Парижа, неизвестно откуда прослышавший о нашей беде, привел нам молодую и крепкую лошадь.
Аньес слушала с восхищением и некоторым недоверием.
– Три года назад, – продолжала Элизабет, – на шее у нашего покровителя висел картонный грузовичок, потому что требования прогресса обязывали нас заменить лошадь более современным средством передвижения. Через несколько дней одна великодушная благодетельница подарила нам небольшой грузовик, который всегда водил Арсен, самый бодрый из наших стариков, шофер по профессии… Но бывает и так, что святой Жозеф не спешит выполнить наши просьбы! Случилось даже такое: настоятельница нашего приюта, Преподобная мать Мари-Мадлен, когда покровитель не пожелал заступиться за нас там, наверху, без колебаний велела в наказание повернуть статую лицом к стене… Она добилась своего: наказание принесло ожидаемые результаты. Человек, нуждающийся в финансовой поддержке, получил ее в тот же день! Преподобная мать-настоятельница во всеуслышание заявила: «Несомненно, наш великодушный святой Жозеф не любит показывать спину посетителям. Теперь он сразу же выполняет все наши просьбы».
Сейчас же взгляд Аньес рассеянно блуждал по строгому помещению: по стенам, выкрашенным эмалевой краской, по светлой деревянной мебели, покрытой лаком. Сюда она приходила очень часто с того дня, когда в письме ей сообщили о том, что ее сестра Элизабет после окончания испытательного срока приняла пожизненное монашество в главном монастыре Сен-Жозеф, который находился в городке Иль-и-Вилен, и была направлена в Париж на авеню дю Мэн.
В это утро лицо Аньес, выражавшее последние несколько месяцев глубоко скрытую тревогу, выглядело печальным. И, когда в приемную вошла радостная и немного возбужденная Элизабет, контраст был поразительным.
С того дня, как Элизабет стала монашенкой, она навсегда распрощалась с робостью, которая раньше была ее неизменной спутницей.
Каждый раз, когда они встречались, Аньес говорила мало и всегда находила большое удовольствие, слушая чистый голос Элизабет, рассказывавшей о бесчисленных маленьких происшествиях, сменяющих друг друга в повседневной жизни приюта. Элизабет вкладывала в свои рассказы столько энтузиазма, что малейшие подробности становились захватывающими.
Несмотря на довольно ощутимую разницу в поведении и. характерах, Аньес и Элизабет внешне очень походили друг на друга… Фигуры их были одинаково стройны. К тому же Аньес была очень красивой и безупречно элегантной молодой женщиной. Что же касается Элизабет, то, став сестрой милосердия в приюте для обездоленных, она начала стыдиться своей длинной тонкой талии и своей красоты. Если бы не разница в одежде (бежевый английский костюм на одной и строгое черное платье на другой), если бы лицо Аньес не было открытым, а лицо Элизабет строго обрамленным белым чепцом, то было бы очень трудно сказать, которая из них Аньес, а которая Элизабет.
Глаза их – зеркало души, были одного и того же непостижимого серо-голубого цвета и, казалось, таили в себе самые прекрасные в мире мечты… Нос, слегка вздернутый, придавал обоим лицам выражение одухотворенности и живости… Очертания губ говорили о чувственности. Сестра Элизабет была избавлена от необходимости тщательно подкрашивать их помадой, как это делала Аньес… Запястья рук были одинаково тонкими, что говорило о благородном происхождении. Интонация голоса, улыбка, движения были абсолютно одинаковыми и можно было предположить, что спрятанные под чепец волосы сестры Элизабет не острижены, а вьются такими же золотистыми локонами, как у Аньес…
Такое внешнее сходство объяснялось просто: посетительница приемной и смиренная служанка обездоленных были близнецами.
Ожидая в приемной, Аньес впервые с того памятного дня, когда сестра ее постриглась в монахини, задумалась о самоотверженности и мужестве, которыми обладала Элизабет, выполнявшая ежедневную трудную и, как казалось Аньес, неприятную работу, никогда не жалуясь и всегда улыбаясь. Очень часто Элизабет брала сестру в монастырскую больницу, где она должна была ухаживать за больными, и зрелище человеческой немощи всегда наполняло молодую женщину инстинктивным отвращением. Может быть, и она, Аньес, когда-нибудь посвятит себя служению какому-нибудь благородному делу, но никогда, как ей казалось, она не сможет ухаживать за больными и беспомощными стариками. Никогда Аньес не ощущала в себе такой потребности в милосердии. Она увлеклась совсем другим. Впервые в жизни, совсем отчаявшись, Аньес ощутила глубину той пропасти, которая отделяла ее от сестры. Интуитивно, а может быть, желая почерпнуть мужество, недостающее для страшного признания, которое она собиралась сделать, Аньес снова посмотрела на статую святого Жозефа, которому в этот день повезло: он не был наказан. И хотя статуэтка, раскрашенная в стиле Сен-Сюльпис,[1]1
Сен-Сюльпис – церковь в Париже (прим. перев.).
[Закрыть] почти ничем не отличалась от множества других, встречающихся в таких же приютах для обездоленных, Аньес как будто увидела ее другими глазами. Святой Жозеф с белой бородой протягивал руки к посетителям, как будто говоря:
– Вы видите, как я беден… Руки, которые мне дали, слишком хрупки для того, чтобы вновь вернуться к тяжелому плотничьему ремеслу. Помогите! Внесите свою лепту, хотя бы самую скромную, для наших стариков.
Глаза Аньес наполнились слезами: она не могла внести другой лепты, кроме ужасного признания… Святой Жозеф протягивал к ней руки, безмолвно глядя на эти жемчужины печали, называемые слезами…
Когда Элизабет вошла в приемную и взглянула на печальное лицо сестры, она сразу поняла, что предчувствия, терзавшие ее в течение последних месяцев, не обманули ее. Обняв сестру, Элизабет взволнованно сказала:
– Расскажи мне обо всем…
Губы Аньес приоткрылись и задрожали. Но она не произнесла ни слова. Ей хотелось сказать все сразу. Она понимала, если не скажет сейчас, то уже не наберется смелости сказать о том, что угнетало ее в течение трех лет всегда, когда она приходила в эту приемную. Внезапно она поняла, что, сделав страшное признание, она не только нарушит безмятежную тишину святой обители, но и нанесет тяжелый удар той, которая была для нее воплощением любви и милосердия.
Аньес молчала, изо всех сил стараясь скрыть свое смятение под жалкой улыбкой. Элизабет, продолжавшая внимательно и с нежной обеспокоенностью всматриваться в нее, сказала:
– Мне не нравится твоя улыбка… Я уверена, что за ней скрывается что-то серьезное… Ты больше не доверяешь мне?
– Я доверяю только тебе… Поэтому и решила прийти в неурочное для наших встреч время. Еще несколько месяцев назад я хотела сказать тебе правду…
– Это настолько тяжело? Ты поэтому стала реже навещать меня?
– Да…
– Я слушаю тебя, дорогая.
Аньес попыталась снова заговорить, но лишь бесконечное страдание отразилось на ее лице, и она прошептала едва слышно:
– Я не могу!
– Я понимаю, – сказала Элизабет, – есть вещи, о которых трудно говорить даже с родной сестрой. Может быть, ты доверишь их Богу?
– Разве он меня услышит?
Она произнесла это таким подавленным голосом, что Элизабет спросила с ужасом:
– Аньес, веришь ли ты в Бога?
– Я не знаю, – ответила она нерешительно.
– Пойдем скорее в часовню… ты обо всем расскажешь Всевышнему.
В часовне они опустились на колени одна возле другой, чтобы помолиться.
«Боже милосердный, – шептала Элизабет, – сделай так, чтобы моя сестра – единственное, что у меня осталось от моей семьи, смогла найти в этом мире такое же счастье, какое Ты подарил мне, взяв в невесты! Защити ее! Я знаю, Ты объединил нас, еще совсем юных, в тот горестный час, когда мы лишились наших родителей… Господи, я люблю Тебя, но я люблю и Аньес! Она нужна мне, без нее я не мыслю своего существования. Выслушай ее, великодушный Боже. Но в любом случае, да исполнится Воля Твоя!»
А в это же время истерзанная душа Аньес молила:
«Господи, я виновата в том, что выбрала совсем другую, чем Элизабет, дорогу. Но не дай мне такого тяжкого существования, которое привело бы меня в среду этих стариков! Ты сам, Боже, предпочел умереть молодым на кресте и знаешь, что старость – это ужасно. Знаешь, что не может быть двух монахинь в одной семье! Но мне нужна моя сестра, даже если мы и встречаемся очень редко, и я не нахожу смелости все рассказать ей! Я очень боюсь, что она осудит меня при всей своей любви ко мне с суровостью, которой я, может быть, не заслуживаю… Если я потеряю ее, единственную родную душу на этой земле, я погибну, я больше не смогу верить в Твое всепрощение… Боже милосердный, Ты единственный, кто знает правду, Ты мой высший судья. Несмотря на все мои грехи, я продолжаю надеяться… Разве не сказал Ты: «Оттого, что она много любила, ей будет многое прощено?»
Элизабет бесшумно поднялась и тихо сказала сестре:
– Я ненадолго оставлю тебя, Аньес. Мне нужно возвратиться в больницу к моим старикам. Подожди меня здесь. Это самое лучшее место для размышлений…
Мягкими, неслышными шагами она вышла из часовни, оставив Аньес наедине со своими невеселыми мыслями. Молодая женщина, терзаемая угрызениями совести, попыталась восстановить в своей памяти путь малодушия, который в конечном итоге завел ее в тупик.
Аньес, как и Элизабет, всегда знала, что она красива: им было достаточно посмотреть в зеркало. Но если юная Элизабет в день своего торжественного причастия решила посвятить свою красоту Божественному Супругу, то Аньес, напротив, готовила себя совсем к другому. Она хотела устроить свою жизнь так, чтобы ее красота нашла достойное место в столь заманчивом, но вместе с тем пугающем мире. Закончив учебу и став бакалавром первой ступени, Аньес, которую только что оставила сестра, чтобы перед самым совершеннолетием пройти испытательный срок и стать монахиней, направилась из провинции прямо в Париж с единственным своим багажом – неопытностью и честолюбивыми планами юности.
С дерзостью, свойственной ее молодости, она направилась в школу манекенщиц, адрес которой узнала, случайно прочитав в газете многообещающее объявление: «Вы станете манекенщицей всего за несколько уроков».
Работать манекенщицей в престижном доме моделей, где ее красота могла бы получить всеобщее признание, показалось Аньес очень заманчивым. Ей не у кого было спрашивать совета, кроме Элизабет, которая, нежно любя сестру, одобрила ее выбор, сказав:
– Считаю справедливым то, что одна из нас пойдет в монастырь, а другая, наоборот, попытается стать элегантной женщиной. То крохотное состояние, которое оставили нам родители, не позволило бы нам двоим продолжить образование. Теперь мы должны работать обе: ты, чтобы стать независимой, а я, чтобы помогать другим…
Окончив курсы манекенщиц, Аньес поступила на работу в известный дом моделей, где ее красоту сразу же заметили. Но судьба распорядилась так, что французская От кутюр, больше любой другой отрасли производства товаров «люкс», познала на себе жестокий кризис. Даже очень солидные дома моделей, слава которых была к тому времени мировой, должны были закрыть свои двери, и Аньес, после двух лет, в течение которых она умела оставаться благоразумной, несмотря на многочисленные предложения всевозможных поклонников, оказалась в весьма неопределенной ситуации «временной манекенщицы».
Никогда она не осмелилась признаться Элизабет в том, что работала теперь не в престижном доме моделей, а, в зависимости от сезона и потребностей коллекций, для разных фирм, большей частью второго разряда.
Быть «временной манекенщицей» нисколько не зазорно само по себе. Нужно было всего лишь записать свой адрес и номер телефона на специальных бланках, которые время от времени просматривали менее значительные дома моделей, или дома готовой одежды, когда возникала потребность в хорошеньких девушках для показа их продукции. Иногда контракт заключался на несколько часов, в течение которых демонстрировались модели. Случалось, что временных манекенщиц посылали в провинцию или за границу, чтобы демонстрировать там французский вкус и несравненную парижскую моду. Временная манекенщица нанималась не только для демонстрации одежды клиентам; она получала хорошие гонорары, позируя фотографам иллюстрированных журналов или журналов мод. Она тоже продавала свое лицо или фигуру согласно установленного тарифа, рекламируя какой-нибудь крем или аксессуары женской элегантности: туфли, сумки, шарфы, шейные платки, шляпки, меха… Когда у молодой женщины возникают трудности с оплатой своей скромной квартиры или отеля, она не может отказать в блеске своей улыбки, своих зубов и волос для упаковки зубной пасты или шампуня. Все контракты хороши, если они дают средства к существованию.
Настоящей драмой для манекенщиц становятся периоды спада, когда фирмы сокращают средства на рекламу. Безработица неотступно преследует молодых женщин, которые, будучи приученными к определенной элегантности и зная только одно средство, чтобы свести концы с концами, крутятся, как могут, не пренебрегая работой, которая называется у них «особыми услугами» или работой с «галантной клиентурой».
Аньес, нежнейшая, чистейшая Аньес, сумела остаться временной манекенщицей, избегая подобной работы, до того самого дня, когда она встретила мужчину, которого теперь боялась больше всего на свете.
Однажды вечером она зашла вместе с подругой, тоже временной манекенщицей, выпить тоник в довольно приветливый бар на улице Понтье. Для обеих молодых женщин день выдался трудным. Им пришлось стоять несколько часов подряд у кутюрье на авеню Матиньон, который готовил свою новую весеннюю коллекцию и нанял дополнительный персонал для окончательной подгонки «на ногах», то есть, на манекенщицах.
Когда они вошли в бар, там, кроме бармена, был один-единственный посетитель, сидевший у стойки. Подруга знала этого месье и познакомила с ним Аньес. Час спустя Жорж Вернье, так звали нового знакомого, пригласил подруг пообедать в Сен-Клу, в плавучем ресторане, пришвартованном к набережной.
Красивым мужчиной Жоржа Вернье нельзя было назвать, но он обладал определенной природной элегантностью, которую дополнял комфортабельный автомобиль с открывающимся верхом американского производства. Он был немногословен и говорил лишь в том случае, когда хотел сказать что-то важное. Могла ли Аньес удержаться, чтобы не испытать к этому незнакомцу чувство инстинктивного уважения, которое совсем молодая женщина неизбежно питает к мужчине намного старше себя, но которого она никоим образом не считает пожилым, потому что ощущает его силу и власть над своими желаниями.
Ужин был приятным. Вечер закончился на Вилле д'Эсте, где деловой мужчина (так охарактеризовала Жоржа Вернье приятельница Аньес) танцевал поочередно со своими очаровательными гостьями. Впрочем, танцевал он прекрасно. В два часа ночи американская машина доставила Аньес к двери дома на бульваре Курсель, где она жила в бывшей комнате прислуги, обставленной ею со вкусом, и помчалась дальше с Жоржем и Сюзанн, которая жила на левом берегу Сены.
На следующий день подруги снова встретились для очередного сеанса подгонки у кутюрье.
– Ты очаровала Жоржа, – сказала Сюзанн, подойдя к подруге.
– Он этого вовсе не показал вчера вечером, – ответила Аньес.
– Ты знаешь, он сдержан… Ты не находишь его симпатичным? – вдруг спросила Сюзанн.
– А чем же все-таки он занимается? – поинтересовалась Аньес, не ответив подруге.
– Я тебе уже об этом говорила. Он деловой человек, занимается импортом-экспортом. Во всяком случае, у него много денег.
– Вы знакомы уже давно? – снова поинтересовалась Аньес.
– Да, давно…
– Не задумывалась ли ты над тем, Сюзанн, что он мог бы стать очень подходящим мужем для тебя?
– Жоржу – жениться? Во всяком случае, не на мне! Мы хорошие друзья, не более. Ты – единственная, кого он хотел бы снова увидеть. Когда он сказал мне об этом вчера вечером, я почувствовала, что ты могла бы стать для него подругой, в которой он нуждается сейчас.
– Почему я? – недоверчиво спросила Аньес.
– Потому, что у тебя есть качества, которых нет у других.
– Ты сумасшедшая, Сюзанн.
– Напротив, я очень серьезна… Знаешь ли ты, что я люблю тебя, как родную сестру?
– Я не нуждаюсь в сестрах, – холодно ответила Аньес.
– Ты говоришь, как все те, которые были единственным ребенком в семье, но у тебя слишком добрый характер, чтобы не страдать от одиночества, о котором ты стремишься забыть, пытаясь прослыть эгоисткой.
Аньес не ответила: зачем рассказывать Сюзанн, которая была всего лишь приятельницей по работе, и которую она встретила всего несколько месяцев тому назад, о существовании Элизабет? Разве нет у близнецов секретов, в которые не должны быть посвящены другие?
Голос Сюзанн стал более убедительным:
– Ты не хотела бы снова увидеться с Жоржем?
– Я не знаю.
– Жорж – свободный мужчина. Он никогда не был женат.
– Почему ты хочешь, чтобы я им заинтересовалась, ведь он не собирается жениться?
– Ты все еще об этом? Тебе нужна женитьба сейчас же, или никогда вообще!
Мое воспитание запрещает мне думать о другом.
– Твое воспитание! Куда оно тебя завело? В полное одиночество! Я часто задаю себе вопрос: чем ты занимаешься по вечерам?
– Я читаю, слушаю радио, шью, занимаюсь хозяйством…
– Оказывается, под внешностью роковой женщины скрывается всего лишь маленькая обывательница, мещанка. Ты разочаровываешь меня, Аньес! Я считала тебя более современной… Неужели тебе никогда не хотелось блистать в свете? Веселиться, танцевать, как мы это делали вчера вечером, ощущать, как желают тебя мужчины, жить, наконец?
Во второй раз за время разговора Аньес не ответила. Сюзанн показалось, что в этом молчании кроется завуалированное признание, и она продолжила:
– Повстречать друга? Узнать мужчину?
– Замолчи! – оборвала ее Аньес. Но Сюзанн не унималась.
– Несмотря на твое воспитание, к тебе это придет, как и ко всем другим… В тот день ты почувствуешь себя самой счастливой из женщин! Ты будешь упрекать себя, что не испытала этого раньше! Не собираешься же ты остаться старой девой или пойти в монастырь, в конце концов?
– Я тебя прошу: не говори больше ничего.
– Хорошо, один последний вопрос… Скажи, у тебя был когда-нибудь любовник?
Аньес подняла глаза – удивительно красивые серо-голубые глаза, но лицо ее оставалось непроницаемым. Сюзанн растерялась:
– Ты, должно быть, думаешь, что я вмешиваюсь не в свое дело, но я просто хочу помочь тебе выйти из этой дурацкой тюрьмы, куда ты добровольно себя заточила. Я с удовольствием передаю тебе это послание: Жорж непременно хочет увидеться с тобой снова. Я думаю, он очень огорчится, если ты не ответишь ему. Он попросил меня передать тебе, что сегодня в семь часов вечера снова приедет в тот же симпатичный маленький бар, где мы встретились с ним вчера. Еще он добавил, что, если бы тебе это доставило удовольствие, и если ты не придумаешь себе лучшего занятия, он был бы счастлив пригласить тебя поужинать. Поручение выполнено, а ты решай! Если ты туда пойдешь, я не думаю, что такой вечер слишком ко многому тебя обяжет. Но ты можешь, по меньшей мере, найти в этом человеке надежного друга, способного быть тебе полезным. Я знаю его достаточно давно и могу тебя заверить, что у него большие связи и длинная рука. Кто знает, может быть, он будет тем, кто найдет для тебя положение более стабильное и лучшее, чем то, в котором ты находишься!
– Я не понимаю, почему ты не используешь эту возможность, чтобы попытаться улучшить свою собственную жизнь?
– По двум причинам, моя дорогая: во-первых, я не такая эгоистка, как ты, а, во-вторых, мы скоро с тобою расстанемся. Я оставляю эту профессию! Я сыта ею по горло!
– Что же ты собираешься делать?
– Ничего: я нашла парня, который меня любит.
– Ты счастлива?
– Очень!
– Ты выйдешь за него замуж?
– Ты становишься такой смешной сейчас! Пойми же, я гораздо меньше, чем ты, озабочена проблемой замужества… Замужество – слишком опасная лотерея! Я не говорю, что если мы поймем друг друга во всех отношениях, то я не подумаю о законном браке. Но не нужно торопиться! Всему свое время! Ты это поймешь, как и я… Поразмысли все-таки о сегодняшнем вечере…
В семь часов вечера Аньес вошла в бар, где ее ожидал Жорж, сидя на том же табурете у стойки. Взгляд его был прикован к входной двери.
Аньес не могла объяснить себе, почему она все-таки сделала этот первый шаг… То ли потому, что устала от одинокого существования, где не находилось места другому чувству, кроме любви к набожной сестре, с которой она могла видеться только время от времени и с которой ее всегда разделяли строгие правила монастыря? То ли из-за слов Сюзанн, которые продолжали странно звучать в ее голове: «У тебя никогда не возникало желания повстречать друга? Узнать мужчину?» Или, наконец, потому что почувствовала на себе притягательную силу этого сорокалетнего мужчины?
В этот день с Аньес происходило что-то необычное. Почти бессознательно она поочередно то оставалась часами неподвижной, то ходила, подчиняясь капризам модельеров и кутюрье, по десять раз меняла платья, совсем не интересуясь их линиями и расцветками, чего с ней никогда не случалось с тех пор, как она стала манекенщицей. Сюзанн была права! Впервые работа показалась ей скучной, даже отвратительной… Мысли ее постоянно возвращались к Жоржу Вернье, который, она даже не могла сказать почему, настойчиво и властно напоминал о себе.
В первый раз подобное приключение неожиданно вторглось в монотонную жизнь Аньес и мгновенно преобразило ее. Осторожность, застенчивость, недоверчивость оказались сломленными. Если бы Элизабет смогла увидеть Аньес в ту минуту, она бы обрадовалась. Ведь во время их коротких встреч на авеню дю Мэн она постоянно спрашивала:
– Есть ли у тебя, по крайней мере, друзья? Это необходимо для тебя. Милостивый Господь не создал нас для того, чтобы мы все жили отшельниками! Я ощущаю себя счастливой только тогда, когда нахожусь в окружении людей. В этом обширном доме – нас, с нашими стариками и сестрами, около шестидесяти человек. Здесь я не чувствую себя одинокой… Но ты, ты совсем одна!
Каждый раз Аньес отвечала:
– Ты зря беспокоишься обо мне. Просто я не могу легко дарить свою дружбу…
И все-таки она остановила свой выбор на Жорже, не затрудняя себя долгими размышлениями. И за это Элизабет наверняка упрекнула бы ее.
Второй вечер, проведенный в компании Жоржа, пролетел незаметно. Сидя в уютном погребке Сен-Жермен де Пре, они болтали о разных пустяках, но каждый из них уже осознавал, что необходим друг другу.
Приехав ранним утром домой, Аньес почувствовала себя счастливой. Она не испытывала ни малейшего желания искать себе оправдания. Случившееся казалось ей нормальным и само собой разумеющимся. Когда Жорж в первый раз обнял ее в машине, у нее закружилась голова, и волна сладостных чувств захлестнула ее. Очень скоро – она об этом уже догадывалась, не слишком боясь признаться себе в новом открытии – Вернье сделает ее своей. У нее не было мужества сопротивляться, но она и не хотела этого. Все принципы, которых она придерживалась годами, были нарушены ею в одну ночь.
Она поняла, что это судьба – быть рядом с Жоржем, который, однако, не говорил с ней о браке. Но самое странное заключалось в том, что она сама не придавала этому никакого значения, всецело отдавшись чувству. Вопреки прежним представлениям, она не видела теперь необходимости в том, чтобы узаконить их союз. Она думала только о той минуте, когда будет принадлежать Жоржу. Впрочем, он недвусмысленно намекнул ей, что желает ее, ничего не обещая взамен. Возможно, именно это больше всего привлекало Аньес. Когда она работала манекенщицей, мужчины столько раз обещали ей золотые горы, если она согласится стать их любовницей, что постепенно она начинала склоняться к мысли о случайной встрече с незнакомцем, который, не произнося пышных фраз, казался бы искренним. Жорж был похож на такого мужчину. Была ли это любовь? Она верила, не умея еще отличить истинное чувство от желания. У Аньес появилась безрассудная потребность быть с мужчиной.
Уже с половины седьмого он ожидал ее у входа в дом моделей. С почти детской гордостью она уселась с ним в американский автомобиль-кабриолет под удивленные и завистливые взгляды своих приятельниц по работе. По-видимому, только ее подруга Сюзанн находила это нормальным. С понимающей улыбкой она бросила ей в тот момент, когда машина тронулась с места:
– Желаю приятно провести вечер!
Могла ли Сюзанн после разговора, который состоялся между ними накануне, понять, что Аньес по-настоящему чувствует себя счастливой.
Под конец ужина в маленьком модном ресторанчике на острове Сен-Луи она призналась своему новому приятелю, считая это необходимым:
– Мне кажется, мы смогли бы узнать счастье вместе. Но я полагаю, Вы достаточно опытны, чтобы понять, что до этого дня я не принадлежала никому. Это, наверное, должно показаться смешным такому мужчине, как Вы?
– Напротив, это прекрасно. Вы будете только моей… с этого вечера!
– Вы хотите этого, Жорж?
– Может ли быть иначе?
Когда он провожал ее домой на рассвете, она уже не была прежней Аньес, она была женщиной… Счастливой женщиной.
В чем же все-таки заключается счастье женщины?
Аньес спрашивала себя в тишине перед алтарем, действительно ли она была виновата в том, что так легко поддалась искушению плоти? Разве каждая женщина не имеет права на это счастье, разве она не должна принимать его, когда оно приходит, пусть даже это и противоречит морали, в которой она воспитана? Сколько женщин, не осмелившись нарушить определенные законы общества, потом горько сожалели об этом в продолжение всего своего бесцветного существования. Нет, не стоит раскаиваться в том, что она подчинилась главному закону природы.
Вдруг Аньес подняла голову… Она заметила двух маленьких старушек-пансионерок из женского корпуса монастыря, которые зашли в хор через низкую дверь, расположенную позади главного алтаря. Одна держала в руке метелку из больших перьев и тряпку, другая с трудом тащила приставную лестницу.
Одну из них Аньес сразу узнала, потому что видела ее каждый раз, когда Элизабет приводила ее с собой в часовню.
Несмотря на свои семьдесят пять лет, женщина с усердием исполняла обязанности ризничей. Ее звали Фелиция. Вторая, помоложе, была, вероятно, случайной помощницей, которой Фелиция громким голосом давала указания. Это могло показаться неуместным возле светильника, который был постоянно зажжен у дарохранительницы. Но Фелиция не обращала внимания ни на светильник, ни на присутствие незнакомки в часовне. Да и с чего бы этим утром она изменила своим привычкам и сделалась молчаливей, чем обычно? Разве она была не у себя дома в этой часовне? Эти канделябры, эта вышитая скатерть, покрывающая алтарь, этот колокольчик для служения мессы, поставленный у основания третьей гранитной ступени, общинный стол, кафедра, бедно украшенная резьбой, суровые исповедальни – разве не стало все это для нее домашней обстановкой?! Ведь находила же она нормальным сказать своим кисловатым голосом помощнице:
– Особенно хорошо держите лестницу, мадам Эдокси, когда я буду вытирать младенца Иисуса! Мать-настоятельница сказала мне вчера, что это настоящий позор – позволить ему покрыться таким слоем пыли в руках Пресвятой Девы! Я ей ответила, что мне никогда не удавалось прилично почистить его без лестницы! Я его очень люблю, этого маленького Иисуса, но я не хотела бы сломать ногу из-за рвения к чистоте! Младенец Иисус тоже этого не выдержит!
Мадам Эдокси собрала все силы своих семидесяти лет и вцепилась в лестницу, по которой начала взбираться ее старшая подруга.
Глядя на этих двух старух, служительниц Божьего Дома, Аньес не могла не задать себе вопрос: испытали ли Фелиция и Эдокси в то время, когда были молодыми и красивыми, ту же слабость перед желанием? Узнали ли они радости любви? Какие секреты, какие драмы, может быть столь же мучительные, как та, которую теперь переживала Аньес, прятались за их почти что детской безмятежностью?
Не обращая больше внимания на старух, Аньес спросила себя с тревогой, каким чудом ей удастся освободиться от мутного прошлого, неотступно ее преследовавшего? Уже прошлое, очень нелегкое прошлое, в ее-то возрасте…
В одну ночь Жорж стал для нее всем. Проходили счастливые недели. Она жила только для него. Инстинкт плоти развивался в ней с такой неистовой силой и необузданностью, что она совершенно теряла голову. Изо дня в день она все больше отдавалась удовольствию, даже не задавая себе вопрос, кем был на самом деле тот, чьей любовницей она стала?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?