Читать книгу "Бэзил Хоу. Наши перспективы (сборник)"

Глава 9
В которой птенец встает на крыло

Компания из пяти молодых людей шла гуськом по неровной поросшей вереском кромке берега высоко над сонной гладью моря. Маргарет, нагруженная, по своему диковинному обыкновению, стопкой книг из библиотеки, двигалась впереди вместе с Сесиль. За ними следовал Люсьен, облаченный в светлую фетровую шляпу и самый светлый из своих семи светлых костюмов; это пиршество утренних тонов оттеняли неизменная простая черная шляпа и длинный черный сюртук его кузена Хоу. А между двумя этими группками счастливым мотыльком порхала Гертруда, болтая веселую чепуху и развлекая всех присутствующих.

Как мы уже говорили, Хоу вовсе не был молчуном; сам он сравнивал себя с каракатицей, “которая прячет свое природное уродство и нелепость своего поведения от добропорядочных морских звезд, напуская побольше тумана”. Его остроты заставляли Люсьена плясать от смеха, подобно костлявой смерти на средневековой ярмарке, но все же во время прогулки бывали минуты, когда Хоу мечтал лишь о том, чтобы молчаливо смотреть, как ветер треплет и развевает огненные волосы Гертруды и они рдеют над задумчивой синевой моря.

– Я вижу, вы готовы к встрече с управителем, – сказал Хоу, обращаясь к Люсьену, которого дамы, опасаясь очередного приступа самовлюбленных откровений, ненавязчиво препоручили заботам его безропотного кузена. – Рад за вас. У деловых людей свои обычаи. – Он указал на ружье, висевшее на плече у молодого человека.

Весьма примечательно, что любой, у кого в руках оказывается ружье или удочка, начинает выглядеть весомо и значительно, словно в таком положении есть что-то героическое. Люсьена, горячо преклонявшегося перед “мужскими” видами спорта, это касалось втройне. Если бы не примесь французской крови, сообщавшая ему восприимчивость к прекрасному, он представлял бы собой довольно обыкновенный тип молодого англичанина, худого, бледного и спортивного, похожего на человека, отправившегося в нескончаемый пеший поход. Быть может, он больше всего походил на подростка, так как возраст этот наиболее эгоистичен; он не умел следовать моде, флиртовать и был глух даже к самым робким нашептываниям греха, но зато был по-своему рыцарствен, доброжелателен и совершенно не способен держать свои секреты при себе. Мы заговорили о его характере, потому что спустя мгновение Люсьену предстояло увидеть нечто, определившее дальнейший ход событий. Привлеченный радостным возгласом Гертруды, он обернулся и заметил вьюрка, взметнувшегося вверх из подлеска. Юноша умелым движением вскинул ружье и приготовился выстрелить.

– Что вы делаете! – вскрикнула Гертруда. – Неужели вы хотите ее убить?

Люсьен вытаращился на нее и расхохотался. Он не был жесток, разве что жестокостью школьника и англичанина, жестокостью бездумной привычки. Но забота Гертруды о братьях меньших была ему решительно непонятна. Он вернулся на исходную позицию.

– Мистер Флери! – выдохнула Гертруда и дернулась вперед, крепко схватив его за руку. В ответ он снова рассмеялся. Им уже овладел спортивный азарт, кроме того, Люсьен отнюдь не собирался угождать девичьим капризам. Он мягко высвободил руку и отстранился, по-прежнему сжимая ружье. Гертруда беспомощно раскачивалась на месте, как тростник, и слабым голосом звала его сестру и своих:

– Маргарет… Сесиль… ради всего святого, остановите это.

– Что остановить? – недоуменно спросила Сесиль.

– Твой брат… Птичка… – только и смогла выдавить из себя Гертруда, не в силах оторвать скованного ужасом взгляда от происходящего.

Резкая судорога скорее боли, чем ярости, на мгновение изменила черты Хоу, и, надвинув шляпу на глаза, он быстро подошел к Люсьену и что-то сказал ему. Слов не было слышно, но, глядя на то, как две тонкие темные фигуры стояли друг перед другом на фоне неба, девушки, казалось, наблюдали столкновение двух воль и чувствовали, как унаследованные от многих поколений средневековых графов бешеные аристократические инстинкты бойца и охотника отступили перед расторопностью и добытыми нелегким опытом навыками представителя образованного среднего класса. Было видно, как Хоу говорил что-то непривычно медленно и сурово, а Люсьен отвечал злобным и высокомерным смехом. Затем Хоу поклонился, Люсьен закинул ружье за плечо, и они вернулись к остальным. Гертруда стояла, потрясенная, залившись краской до корней волос, лишь сверкали белоснежные зубы и изумрудные глаза. Предмет ее поклонения только что вознесся на самый высокий из возможных пьедесталов.

Когда сразу же после этого эпизода компания отправилась в обратный путь, беседа Хоу с Гертрудой и прочими оживилась, сделавшись разнообразнее и фантастичнее, чем когда-либо прежде. Он сыпал феерическими замечаниями с поистине зверской энергией. Мы можем привести здесь лишь незначительные обрывки, которые сохранила память Гертруды. Так или иначе компания была поглощена спором о животных, и Маргарет (она увлекалась также и естественными науками) обратила внимание собеседников на деятельно копошащийся муравейник:

– Боже мой! Они, должно быть, убежденные мальтузианцы! – огорченно воскликнул Хоу. – “Пойди к муравью”, как заметил на старости лет его величество царь Соломон[14]14
  Прит. 6:6.


[Закрыть], что, я полагаю, является арамейским эквивалентом выражения “разрази тебя гром”. Деликатные израильтяне в таких случаях предпочитали послать в Иерихон.

– “Пойди к муравьям”, следовало бы сказать, – заметила Маргарет. – Едва ли можно найти где-нибудь одинокого муравья.

– Так и было бы сказано, можете быть уверены, если бы к моим советам прислушивались. Но, откровенно говоря, я не создавал Книгу Притчей, и слухи, приписывающие мне авторство, совершенно беспочвенны. Правильнее было бы сказать, что я несколько переработал ее и улучшил.

– Теперь-то все правильно, не так ли? – сказала Гертруда, глядя на него то ли шутливо, то ли серьезно.

– О да, – весело ответил он после некоторой запинки. – У меня, собственно говоря, осталось только одно пожелание. Но я о нем умолчу, покуда не явились в полях кони бледны, а в застекленных окнах – молодая луна. А сейчас, мисс Грэй, – сказал он, вдруг, к всеобщему удивлению, остановившись у изгороди в том месте, откуда вел кратчайший путь к станции, – выражаясь витиевато, до свидания.

– Куда же вы? – воскликнула Маргарет, в упор глядя на него. – Почему вы здесь остановились?

– Потому что я намереваюсь перебраться на ту сторону, как сказал один ластоногий шутник любознательному путешественнику. Что же до того, куда именно я направляюсь, я сам это не вполне представляю. Быть может, к тому самому Великому Пределу, впрочем, это не важно. Иными словами, я отправляюсь в Лондон.

– В Лондон… вы? – в один голос воскликнули Маргарет и Сесиль. Гертруда, стоявшая позади них, смертельно побледнела, ее прелестные черты под буйными рыжими прядями казались вырезанными из слоновой кости. Хоу протянул ей руку. Взгляд ее необыкновенных зеленых глаз уцепился за что-то и стал вдруг решительным.

– Мистер Хоу, – проговорила она, не дыша и очень-очень тихо, – что вы сказали мистеру Флери?

– Он сам вам об этом расскажет, – ответил Хоу, вздрогнув, как будто она попала в самую точку.

Люсьен был не особенно скрытен, и вскоре она выяснила, что Хоу, зная, что слово на него не подействует, пригрозил ударить его. Они рассорились, и Хоу отправился собирать чемодан.

После Гертруда страстно лелеяла воспоминания о том, как ее герой бестрепетно пошел ради нее на великую жертву, но в тот момент она вряд ли это осознавала. Весь мир в мгновение померк для нее.

– Прощайте, мисс Грэй, – сказал Хоу Маргарет. – Прощай, Сесиль, мои каникулы окончены.

– Какая жалость! – ответила Маргарет, искренне, почти с горячностью, ибо здравый смысл и чувство юмора помогли ей по достоинству оценить этого, как она выражалась, “субъекта”. Хоу посмотрел на нее, и его обеспокоенный взгляд наконец прояснился.

– Я верю, что сейчас вам действительно жаль, – медленно проговорил он. – Но скоро мы все это изменим. Прощайте!

Он с чувством, почти нежно пожал руки Маргарет и Сесиль, крепко пожал холодную руку Гертруды, после чего с удивительным проворством перемахнул через изгородь и поспешно зашагал к станции.

– Очень неожиданный отъезд, – сказала Маргарет. – Наверное, он заберет свои вещи по дороге на станцию. Куда мы теперь направимся? А где же Гертруда? – Но та была рядом, она бродила неподалеку, поддевая песок носком туфли.

– Нам лучше вернуться домой, Гертруда: ты знаешь, Амьены могут зайти к нам на чай. Ты видела их на званом вечере, помнишь темноволосого молодого человека с двумя сестрами?

– Мистер Амьен дурак, – негромко сказала Гертруда.

Люсьен довольно странно и глупо засмеялся, а Маргарет нахмурилась. Гости к чаю не пришли, и Кэтрин, поздно вернувшись домой после нескольких визитов, села за стол в одиночестве, а Гертруда в той же комнате беспокойно ерзала на диване.

– Но почему ты не хочешь прогуляться вместе по реке? – допытывалась Кэтрин. – Погода наверняка будет очень хорошая.

– Наверняка будет дождь, – пробурчала Гертруда. – Ненавижу реку.

– Раньше я этого не замечала, – улыбнулась Кэтрин. – Что с тобой, милая? – добавила она, подходя и садясь рядом. – Ты на нас сердишься?

Но Гертруда вовсе не выглядела сердитой. Ее чувства как будто умерли: она видела происходящее вокруг с мрачной и прозаической отчетливостью.

– Нет, – грубо ответила она. – Ничего мне от вас не нужно. – И смяв покрывало, зарылась лбом в подушки.

– В таком случае, – сказала ее сестра с мягким достоинством, – ты могла бы пойти с нами… Но что с тобой, Гертруда?

Гертруда обернулась на раздавшийся откуда-то шорох и почувствовала, как белоснежная лапка дотронулась до ее щеки, а затем послышалось “мяу”. Она позволила Роберту Элсмеру пробраться к ней и прижалась к нему головой среди подушек. Его шерсть смешалась с бурей рыжих волос, и тишину нарушил неожиданный и от этого особенно резкий приступ рыданий. Кэтрин в недоумении покинула комнату, из которой долго еще доносились душераздирающие звуки.

Книга вторая

Глава 1
Валентин Амьен

В изящной, оформленной в красно-коричневых тонах столовой одного из домов лондонского Вест-Энда сидели, потягивая кофе, два молодых человека в вечерних костюмах. Один из них был одет с учетом всех новейших причуд моды; он был похож на столь распространенные ныне технические новинки, которые снабжают самыми последними усовершенствованиями, к таковым относилась, в частности, тончайшая полоска усов. Но, несмотря на этот завершающий штрих, на весь лоск и глянец, которыми одарили его шесть легкомысленных лет, это был все тот же Люсьен Флери, щебетавший о своей очередной бессмертной страсти сидевшему напротив него собеседнику. Тот был изящным, темноволосым, апатичным молодым человеком с по-юношески пухлым овалом лица и раскосыми черными глазами, придававшими ему сходство с китайцем, что иногда случается с молодыми французами. Французский кузен Люсьена по имени Валентин Амьен был, тем не менее, во многих отношениях таким же англичанином в своих привычках и взглядах, как любой подлинный британец, презирающий все, чего не понимает. Люсьен почти не знал его, хотя много лет назад встречался с ним и его сестрами на море. Они запомнились ему мягкими и искренними людьми, и эти качества читались в безучастных, на первый взгляд, черных глазах молодого гостя.

– Так вы прежде уже встречали этих молодых дам? – говорил Люсьен, опуская в свой кофе очередной кусочек сахара.

– Да, – отвечал Валентин, приподнимая брови. – Как ни странно, я случайно познакомился с ними тогда же, когда впервые встретился с вами. Не знаю, помните ли вы тот день. Мы все отдыхали на море, пять или шесть лет назад. Они были так любезны, что пригласили меня на вечер. Я танцевал с одной из них, старшей, и сполна заразил ее собственной неуклюжестью и стеснительностью. Там был еще, помнится, один весьма странный тип, немало меня повеселивший. Никогда не думал, что встречусь с ними снова. Очень милые люди, мне показалось.

– Очаровательные! – сладко промурлыкал Люсьен. – О да… Тешу себя надеждой, что они так хороши, как вы о них говорите. – Впрочем, на его лице было написано, что сам он не слишком в это верит.

– Добропорядочных девушек встретить куда проще, чем добропорядочных молодых людей, – заметил Валентин, не вынимая рук из карманов. – Молодой человек, как правило, прячет свои добродетели внутри, а у девушек они каким-то образом просвечивают насквозь. Не знаю, как выразиться яснее. Такие девушки потрясают душу и делают тебя чище. Мы сменили копья на зонтики, но иногда… Во всяком случае, куда лучше преклоняться перед отважными и добродетельными женщинами, с ними можно подружиться, не прибегая к глупому и унизительному для обеих сторон флирту. Мне кажется, такие женщины способны… способны преображать мужчин – и вдохновлять их на… на славные дела.

Как все поэты, а ведь он был одним из них, в повседневной жизни Валентин привык не заботиться о ясности выражения.

Люсьен слушал в некотором замешательстве, поскольку сказанное явно противоречило его умозаключениям. Он слегка поморщился, изображая учтивое несогласие.

– Они, конечно, добродетельные, – сказал он с усмешкой, – весьма даже… но все же… не верх совершенства, что бы вы ни говорили… не те прелестницы, каких мы с вами привыкли встречать в свете. В них совсем нет блеска. Не стоит ожидать от них особенной бойкости, если вы понимаете, о чем я. Они, безусловно, очень добропорядочны… Но они, видите ли, слишком много сидят дома; слишком привязаны друг к другу и так далее. Разумеется, я их очень люблю, но когда я ищу сильных впечатлений… понимаете ли, это совсем другое, – закончил он с прежней, ничего не выражающей усмешкой и глотнул кофе.

Валентин сидел, поигрывая чайной ложечкой.

– Я подумал об афинянах, – проговорил он вдруг.

Люсьен издал еще один учтивый, но уже менее уверенный смешок.

– С какой же стати, позвольте узнать? – вопросил он, улыбаясь изо всех сил.

Валентин, очевидно, собирался с мыслями, прежде чем ответить.

– Афиняне, как сообщают нам историки, применяли к женскому полу обычный демократический принцип разделения труда. В жены они брали благовоспитанных и трудолюбивых женщин и называли их специальным словом, которое я сейчас позабыл. Они пожизненно запирали их на кухне, препоручая им все заботы по хозяйству. Но у них также имелся другой тип женщин, о роде занятий которых я предпочту умолчать, и называли их другим словом, которое тоже, как нарочно, вылетело у меня из головы. Последние были умны, очаровательны, и язык у них был подвешен прекрасно. Также они, насколько я помню, хорошо одевались. Как видите, чтобы набраться ума, просвещенные афиняне отправлялись к дурным женщинам, а чтобы пообедать – к добродетельным.

– Прекрасно, и что же из того? – вопросил несколько раздосадованный Люсьен.

– Да нет, ничего особенного, – вяло ответил Валентин. – Но Афины были колыбелью нашей цивилизации. Мы очень многим им обязаны.

– Но к чему вы это рассказываете, старина? – спросил Люсьен, в который раз задумываясь о том, как часто гений соседствует с безумием.

– Это не более чем исторический экскурс, – сказал Валентин, и чуть заметный румянец загорелся на его бледных щеках. – Разве только… мы многим обязаны афинянам и в нашем отношении к женщинам. Жены Альруны[15]15
  Жены Альруны – домашние божества скандинавской мифологии.


[Закрыть] наших тевтонских предков и матери семейства в древнем Израиле были схожи тем, что в них почитали добродетельность. Из сочетания этих достоинств вырос рыцарский идеал, царица любви и красоты. Но проклятье современного светского джентльмена в том, что мы увиваемся за женщинами, которых не уважаем, и пренебрегаем теми, кого чтим. О добродетельной женщине мы говорим легкомысленно, как о старом домашнем скарбе, забывая, что цена ее выше жемчугов[16]16
  Прит. 31: 10.


[Закрыть]. Мы преклоняем колени не перед чистой и скромной женщиной, а перед смазливым личиком и полудюжиной бриллиантов. С меня довольно этого fin de siècle, поклоняющегося остроумию, культуре и тому подобному. Разве остроумие привело нас в этот мир? Разве культура взяла на себя наши страдания? Разве они, забыв весь мир, пестовали нас в неразумном, капризном детстве? Могут ли они утешить нас, вдохновить или укрепить? Разве, когда нам плохо, мы ищем поддержки у салонной писательницы или, борясь с искушением, бросаемся к светской моднице? Конечно же, нет! Красота обманчива, а благосклонность суетна. Но женщина, которая боится Бога, обретет награду свыше: воздайте ей должное, и да прославят ее дела ее![17]17
  Парафраз стихов из Книги Притчей (31: 30–31): “Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы. Дайте ей от плода рук ее, и да прославят ее у ворот дела ее!”


[Закрыть]

Валентин Амьен, разгорячившись, вскочил на ноги и вскинул голову, его темные глаза горели страстью. Люсьен, охотно соглашавшийся с любым собеседником, когда речь шла об абстрактных материях, с готовностью уступил.

– Не присоединиться ли нам к дамам? – сказал он, со своей обычной усмешкой. – Вы необычайно красноречивы сегодня, старина, – добавил он по пути в гостиную. – Чем же все-таки вызвана эта тирада во славу женской добродетели?

Валентин не ответил, он открыл дверь и вошел в гостиную, где, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу у медной каминной решетки, стояла темноволосая и женственная Кэтрин Грэй.

Глава 2
О чем говорили в гостиной

Когда молодые люди перешли из изящной красно-коричневой столовой в не менее изящную сине-зеленую гостиную дома мистера Флери, дамы уже ждали их с едва заметным нетерпением. Их было трое, не считая сестры мистера Флери, Сесиль, весьма привлекательной брюнетки. Мы уже видели их прежде, много лет назад, когда они были еще почти детьми.

Старшая, Кэтрин, была высокой и по-прежнему немного полноватой, с крупными чертами открытого и серьезного лица. Ее темные волосы были стянуты в большой пучок, а темно-фиалковые глаза выражали прежнюю неизбывную и неукротимую заботу. Ее лицо, отчасти сохранившее детскую японскую округлость, соответствовало величественной фигуре и казалось немного бледнее обычного, но весь ее облик по-прежнему нес отпечаток непоколебимой и решительной жертвенности, несокрушимого и властного сочувствия. Когда молодые люди вошли в комнату, бледные щеки Кэтрин окрасил легкий румянец, и она заговорила немного тише.

Ее сестра Маргарет отличалась еще более открытыми и мягкими чертами, насмешливыми голубыми глазами и несколько диссонировавшей с ними трогательной улыбкой. Слегка опершись на спинку кресла, она листала нарядный альбом Уолтера Крейна, а затем лениво отложила его, обменявшись парой иронических реплик с Люсьеном.

Третья девушка, Гертруда, гибкая, собранная и очень спокойная, с пышной гривой рыжих волос, лукавым блеском в глазах и немного усталой улыбкой на пухлых губах, выглядела если и не безукоризненно женственной и привлекательной, то в высшей степени живописной. Все трое были одеты в изящные, но скромные темно-зеленые платья.

– О чем вы говорили все это время? – спросила Маргарет. – Быть может, мистер Амьен читал вам свою новую трагедию в двенадцати актах?

– Не совсем так, – ответил Люсьен с обычным учтивым и несколько высокомерным смехом, – вы даже не представляете, что я услышал. Он читал мне лекцию о копьях и отважных влюбленных, о средневековых рыцарях и бог знает о чем еще… Поверьте, я едва это вынес.

Кэтрин бросила взгляд на Валентина, который стоял, уставившись в пол, и робко, хотя и не без некоторого самодовольства, улыбался.

– Может быть, мистер Амьен и нам что-нибудь расскажет, – очень мягко проговорила она, и Валентин тут же залился румянцем, словно девица.

– Чем бы вы занялись, если бы жили в конце тринадцатого века, мистер Амьен? – спросила Гертруда, и в ее кошачьих глазах снова вспыхнул озорной огонек.

– Я бы помолилась о том, чтобы оказаться в каком-нибудь другом веке, – улыбаясь, сказала Маргарет. – Разве, по-вашему, это были не ужасные времена, мистер Амьен?

– Видите ли, – ответил Валентин с вялым и безразличным выражением, с каким он неизменно и непроизвольно начинал все свои речи, вдохновляясь лишь по мере их произнесения, – я думаю, в этих временах было много славного – не знаю, как объяснить это попонятнее. Тогда еще люди не были измучены логикой, а мыслили образами; причудливые игрища и фантазии придворной жизни превращались в рассказы о Робине Добром Малом[18]18
  Робин Добрый Малый – лукавый лесной дух в английском фольклоре, выведенный Шекспиром в пьесе “Сон в летнюю ночь” в образе Пака, слуги Оберона и Титании, эльфийской королевской четы.


[Закрыть], а духовные терзания, которые мы сегодня описываем столь длинными словами, были заветной мечтой каждого рыцаря, подобно пылающей крови Священного Грааля. Я не говорю, что тогда не было дурных людей, но мир состоял из добрых и злых, а не из пессимистов и оптимистов или альтруистов и индивидуалистов, как в наше болтливое и пустое время. Каждый рыцарь, злой или добрый, знал, что существует кодекс поведения, которому надлежит следовать, и выполнял свой долг, а не считал первейшей обязанностью выдумать собственный кодекс и жить в свое удовольствие.

При этих словах глаза Кэтрин засветились пониманием, но вдруг с неожиданной энергией в беседу вторглась Гертруда.

– Что мне нравится в Средних веках, так это блестящее решение семейного вопроса. Видите ли, примерно раз в месяц они устраивали грандиозные турниры, в которых участвовали все мужчины семьи, а если вы были дамой, то смотрели на них с возвышения, из специального деревянного короба. Все эти родственники сражались друг с другом, и кого-нибудь обязательно убивали. Преимущества налицо! Ведь таким образом они раз в месяц аккуратно подстригали свои генеалогические деревья, предотвращая то опасное увеличение числа родственников, которое я считаю подлинной причиной пессимизма, разъедающего наш незаслуженно презираемый девятнадцатый век. – Гертруда вновь откинула рыжую голову на спинку кресла и безмятежно уставилась в потолок. Кэтрин нахмурилась.

– Разумеется, – ответил Валентин в некотором замешательстве, – рыцарский век с его страстью к турнирам и кровопролитию есть за что высмеивать, и все же, – тут в его глазах блеснул огонь, выдающий заветную мысль, – у этих одетых в латы дикарей было чему поучиться вашим драгоценным цивилизациям, и древним и современным!

– О, не говорите так, – небрежно бросила Гертруда, – они вовсе не мои.

– Я хочу сказать, – очень серьезно продолжал Валентин, – что цивилизации, и прошлые и нынешние, требуют за свои блага немалую плату. Ведь если уж говорить о поединках (а едва ли кто-либо менее склонен к кровопролитию, чем я), вся эта варварская аристократия, рыцари и дворяне, по крайней мере, все делали сами. Им хватало решимости самим распоряжаться своей жизнью, они готовы были, будь это даже принцы или пэры, свернуть себе шею ради высокой цели. Они не заставляли несчастных рабов калечить друг друга на арене цирка, пока сами сидели завитые и надушенные, словно дамы. Они не выстраивались гогочущей толпой вокруг пары здоровенных негров-боксеров, чтобы делать ставки на удары, которые они ни за что в жизни не решились бы нанести сами. Мы, конечно, переросли этих древних высокородных безумцев, которые с именем возлюбленной на устах бросались друг другу на копья. Мы посмеиваемся над ними, а сами отправляемся смотреть боксерские поединки…

– Разве что изредка, – сказала Гертруда, состроив насмешливую мину. – Уж и не помню, когда я в последний раз ходила на бокс.

– Гертруда! – одернула ее Кэтрин, и ее возглас эхом прокатился по комнате. Затем она мягко добавила: – Я думаю, мистер Амьен верно говорит о древних временах.

Гертруда бросила на сестру странный взгляд, нежный и одновременно насмешливый. Валентин никак не мог разгадать эту переменчивую девушку.

Едва ли когда-нибудь прежде Кэтрин выказывала хоть малейшее почтение к Средневековью. Более того, она разделяла все мрачные предрассудки об эпохе суеверий и убийствах королей в Тауэре, со школьной скамьи распространяемые в среде британских обывателей, к числу которых, несомненно, принадлежала семья Кэтрин, как и большинство благородных, богатых и благовоспитанных семейств. Неудивительно, что от ее замечания, чем бы оно ни было вызвано, глаза Гертруды так странно сверкнули.

– О, я вовсе не сомневаюсь, что мистер Амьен знает все на свете про древность, – сказала она, тряхнув головой и засмеявшись. – Но позвольте мне узнать немного о новых временах. В них, быть может, меньше романтики, джентльмены сегодня не облачаются в доспехи, а дам не чествуют регулярными человеческими жертвоприношениями, но современные молодые люди также не лишены некоторых достоинств. Они спокойнее, чаще моются, сильнее в географии и арифметике и в целом менее напыщенны и более надежны. Боюсь, я дитя вырождающегося века: мне по душе пароходы, двухколесные кэбы и джентльмены в белых лайковых перчатках. Я бы ни на что их не променяла.

– Но не лучше ли полюбить, довериться, выйти замуж за человека, который готов за тебя сразить-с я? – сказала Кэтрин, вскинув голову и чуть заметно покраснев.

– О да, – ответила Гертруда, резко рассмеявшись. – Поверь, я никогда не рассматривала джентльменов в лайковых перчатках с этой точки зрения. Когда я соберусь замуж, обещаю, на дворе будет тринадцатый век.

Если бы не вмешательство Кэтрин, Валентин, пожалуй, был бы задет. Он не слишком много мнил о себе, зато крайне серьезно относился к своим убеждениям, а потому насмешливые нотки в голосе Гертруды его ранили. Но когда Кэтрин так мягко встала на его защиту, мысли Валентина вдруг приняли неожиданный оборот. Он уставился в пол, как делал всегда, собираясь с силами для очередной речи, и сказал:

– Я ничуть не сомневаюсь, что во всяком вопросе есть две стороны (на самом-то деле он не думал ничего подобного), но сейчас я говорю вот о чем. Классические цивилизации древности, которые превозносят и которым подражают до сего дня, сколько бы мы ни нахваливали их чувство прекрасного, поклонялись прежде всего силе: силе мускулов, интеллекта, чисел, богатства, красноречия. Человека ценили настолько, насколько он был влиятелен. Индивидуализм существовал для именитых и состоятельных, никто и помыслить не мог о том, чтобы считать индивидуальностью нищего или безвестного человека. Сильный правитель и племя, герой и толпа – вот из чего складывались древние цивилизации. В истории Средних веков, непростой и небезупречной, все же родилось нечто принципиально новое, прежде неведомое – почтение к слабому. Нет необходимости говорить вам, с чем это было связано, – тут его губы немного дрогнули, – или напоминать вам, чей символ скорби, кротости и жертвы несли на своих плащах участники Крестовых походов. Сердца неотесанных дуболомов бились чаще при виде высочайшего воплощения слабости и красоты, образа матери с младенцем. Средоточием же всех этих представлений, центром их жизни было благоговение перед женщиной, слабым существом, которое твердолобые варвары вознесли на небывалый пьедестал, вместо того чтобы бичевать и порабощать. Средневековый идеал держался на почитании женской добродетели; не думаю, что таков идеал нынешний. При этом я готов допустить, что кое в чем мисс Грэй права, защищая современных молодых людей. Бога ради, я вовсе не считаю, что сегодня рыцарственность невозможна или что романтика сверкающих доспехов так уж важна, покуда есть мужи в Израиле, не преклонившие колен пред Ваалом. Где есть достойные и мудрые женщины, зрелые или юные, там всегда будут сердца, бьющиеся в такт сердцу сэра Галахада. И в наши дни в нашем стремительно несущемся неизвестно куда обществе молодой человек, преследуемый грехами и измученный сомнениями, по-прежнему способен лицезреть образ, который Господь являет ему от создания мира – образ, который лицезрел Адам, восстав ото сна.

В комнате повисло молчание, и когда Маргарет, это воплощение здравого смысла, подняла глаза, в них едва ли не впервые в жизни блеснули слезы. Кэтрин, застыла, сжав руки, ее лицо было пепельно-белым, а взгляд выдавал невероятное волнение. Она вдруг поняла, что, произнося свою речь, Валентин все время смотрел на нее, и залилась краской до самых корней темных волос. Ее сестры едва ли догадывались, что их бледная и строгая домоправительница может быть так прекрасна. Гертруда сидела на диване неподвижно и очень прямо, на ее губах все еще играла улыбка, а глаза светились радостью, одобрением и искренней добротой, хотя в них и вспыхивали искорки неудержимого смеха. Она смотрела на Валентина так, будто ей действительно нравилась его манера держаться и она считала его славным юношей, однако что-то в ее позе говорило, что она и не думает присоединяться к капитуляции своей сестры.

– Неудивительно, что Люсьен так задержался за кофе, – сказала она, тряхнув головой.

– В самом деле, мне уже пора, – сказал Валентин, вновь засмущавшись, – я слишком злоупотребил вашим вниманием.

– Помилуйте, вовсе нет! – воскликнула Кэтрин, вдруг вспомнив о приличиях. – Надеюсь, мы скоро вновь увидимся.

Он церемонно поклонился и исчез.

– Мне очень понравился этот молодой человек, – заметила Маргарет, глядя в огонь. – Он такой здравомыслящий.

– О да, – ответил Люсьен с ноткой снисходительности, так же как совсем недавно говорил Валентину о своих гостьях. – О да… он и правда славный малый.

– А вам не кажется, а не кажется ли вам, – пропела Гертруда, насмешливо прищуриваясь, – не кажется ли вам, что он немного… немного того?

– Ты хочешь сказать, в нем многовато патетики? – сдержанно уточнила Маргарет. – Пожалуй, он слишком увлечен своими идеями, но это его единственный недостаток.

– Возможно, он излишне горяч, – проговорила Кэтрин высоким дрожащим голосом, – но он горячится, когда дело того стоит, и он совершенно прав. Он говорит о том, о чем знает не понаслышке, – о чести, рыцарственности и возвышенном образе мыслей. Это вовсе не предосудительная горячность… даже напротив, – ее голос немного дрогнул, потому что Кэтрин, не слишком привычная к эмоциям, совсем не умела их скрывать.

– Я не хотела сказать ничего дурного, милая, – миролюбиво, словно утешающий ребенка взрослый, отозвалась Гертруда. На ее лице читалось с трудом скрываемое торжество понимания. – Я лишь имела в виду, что он излишне горячится.

– Что ж, – примиряюще проговорила Маргарет, – такова человеческая натура! Встречала ли ты когда-нибудь человека, который не был бы уверен в себе и избегал высказывать собственные мысли?

Гертруда отошла к окну и задумчиво посмотрела вдаль.