Читать книгу "Бэзил Хоу. Наши перспективы (сборник)"
Автор книги: Гилберт Честертон
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Наши перспективы,
как они были определены членами клуба начинающих спорщиков
Пролог
Придите ж, встретимся
Назавтра снова в поле на турнире
В забавах величавых, чтоб Король
Мог, отпуская вас, полюбоваться
На членов ордена непобедимых
И насладиться делом рук своих.
Альфред Теннисон. Святой Грааль
Собрание “Клуба начинающих спорщиков” состоялось в пятницу, 16 июня В 1894 года. Председательствовал мистер Вернед.
Мистер Форд ем представил доклад “О наших перспективах”. Он полагает, что среди вопросов, омрачивших и вконец отравивших детство каждого из присутствующих, ни один не может соперничать с навязшим в зубах: “Итак, молодой человек, кем же вы собираетесь стать?” (Эти слова, произнесенные с прекрасно знакомой присутствующим интонацией директора школы, вызвали бурю восторга.) Мистер Форд ем глубоко убежден, что нежный возраст и незрелые интеллектуальные способности юного создания никоим образом не позволяют предполагать в нем жара и пророческого вдохновения, необходимого для ответа на подобный вопрос. Но поскольку мы (Спорщики) уже вступили в пору увядания (тут мистер Лэнгдон-Дэвис изъявил желание показать “козу” мистеру Морису Соломону, но председатель был вынужден строго пресечь этот порыв дряхлого потомка Адама), с нами дело обстоит совершенно иначе. Мы уже достаточно вкусили пороков и скорбей мира сего, чтобы нам было по силам… (Мистер Бентли, замогильным голосом: “… навсегда от него отречься”.) Мистер Форд ем выразил надежду, что Бентли впредь не будет дерзить, а также заметил, что не потерпит неуважения, и поспешил закончить фразу: “… чтобы нам было по силам предвидеть, как они на нас скажутся”.
Глава 1
Усадьба
“Мне любви не знать вовек!” —
Молвил юный сэр Гюйон.
“Жизнь покажет, человек,
Не клянись!” —услышал он.
В просторной гостиной заветного заповедника и охотничьих угодий современного романиста, к коим отсылает читателя название этой главы, стоял мрачного вида молодой человек в пенсне, который – так, по крайней мере, ему казалось – никак не годился в персонажи любовного романа. Он был поглощен непростой задачей, а именно пытался запомнить, как звали его кузин, которым его в очередной раз представили.
Младшую из них, барышню семнадцати лет по имени Дороти, он знал чуть ближе, а потому раскланялся с ней с чуть меньшей чопорностью, чем обычно предназначалась его родственникам. Когда спустя несколько мгновений его препроводили в сад, усеянный, как выразились бы геральдисты, викариями и юными дамами, он вдруг оживился и сбросил с себя суровую мрачность, завидев высокого и весьма неряшливого молодого человека, которого невозможно было отнести ни к одной из вышеназванных категорий. Со свойственной ему молчаливой стремительностью наш герой приблизился и, протягивая руку, полюбопытствовал:
– Честертон, позвольте узнать, пользуясь изящным речением Локка, как вы поживаете?
Высокий и неряшливо одетый молодой человек порывисто обернулся, и на его лице выразилась радость, какую редко увидишь при таком скоплении духовенства. Ответил он, впрочем, довольно резко:
– Бентли, какого лешего ты здесь делаешь?
– О, все как обычно, ничего нового. Окно кухни было открыто, дотянуться до корзинки со столовым серебром ничего не стоило, вот ян…
В эту минуту одна из вечно хлопочущих и готовых помочь тетушек, особого и загадочного вида (обитающего на многолюдных приемах), устремилась к друзьям и объявила, что решительно намерена представить их новому викарию. Его коренастое, кареглазое, на вид весьма благоразумное и благочестивое преподобие было поглощено чинной и глубокомысленной беседой со стайкой юных леди, интересы которых ограничивались приходскими новостями, и, несмотря на все свое благочестие и здравый смысл, порой поддавалось обаянию этого общества. Но, как только апостол прекрасных дам заметил приближение двух гостей, невозмутимость внезапно покинула его, и он поразил своих слушательниц громким и радушным возгласом: “Здорово, Чудик!” Столь примечательное превращение заставило дам удивленно переглянуться, и всему собранию стало вдруг очевидно, что достопочтенный Эдвард Форд ем в представлении не нуждается.
– Что с Лэнгдон-Дэвисом? – сходу выпалил нареченный Чудиком.
– Вот уж не знаю, где его носит… То есть не имею ни малейшего представления, – сдержанно ответствовал викарий. – Думаю, он уехал в Бельгию или Тунис, ну или что-то в этом роде… Продался подороже и записался в армию.
– Надо ли понимать это так, – спросил Бентли, – что наш бедный друг продался первоврагу, или… – тут он вспомнил, что говорит с особой духовного звания, но не пожелал отступиться, – … или дьяволу?
Особа духовного звания натянуто улыбнулась.
– Нет, пока нет, насколько мне известно. Но в последнюю нашу встречу он собирался стать офицером какой-то европейской армии или что-то в этом духе. Да, Чудик, разреши тебя представить: это мистер Честертон – мисс Дороти Грэй, мисс Гертруда Грэй.
Мистер Честертон подал руку юным леди – брюнетке и невероятного оттенка шатенке, которые тут же весьма остроумно высказались о погоде. Никому из смертных не под силу более пяти минут поддерживать беседу с двумя дамами одновременно, так что вскоре Бентли оказался в компании своей кузины Дороти, чье дружеское расположение так ценил, поскольку она, единственная из присутствующих особ противоположного пола, была способна относиться к духовным лицам с юмором. Всякий здравомыслящий читатель сразу поймет, к чему в конечном счете приходят подобные действующие лица в предложенных обстоятельствах, а потому необходимо сразу же объяснить тот весьма специфический и, скажем не без гордости, весьма оригинальный принцип, которому мы намерены следовать в нашем повествовании. Составители этой провидческой хроники, лично не слишком искушенные в любовном искусстве, в настоящий момент находят подробное описание соответствующих сюжетных линий чрезвычайно отталкивающим, а потому предполагают представить все безусловно благопристойные любовные эпизоды посредством отточий. Желающие могут сами домыслить детали, а юный и невинный читатель скорее перейдет к более подходящим для него страницам, повествующим о ненависти, опасностях и разрушениях.
Далее следует вставка., сделанная рукой Э. С. Бентли. По-видимому, Бентли, который должен был закончить главу, не сделал этого, а затем примерно десять лет спустя добавил следующее примечание.
Джентльмен, представленный выше как мистер Честертон, был из тех, кто скрывает гениальность под обликом весьма умного человека. С юных лет он был наделен способностями к рисованию и стихосложению, которые, судя по его учебникам и тетрадям, проявились в самом начале его карьеры, во время учебы в школе св. Павла. Затем он стал председателем Клуба начинающих спорщиков. Именно в этот период его литературные опыты признали подающими надежды, а ряд публикаций в малотиражном журнале “Спорщик” привлек к себе внимание нескольких лиц, которые настоятельно советовали послать стихи и в другие журналы, дабы сделать их достоянием широкой публики. Вскоре он окончил школу св. Павла, после чего продолжил образование в разнообразных училищах искусств, и к моменту написания этих заметок его считали художником с невообразимо блестящим будущим, а его журнальные публикации, посвященные самым различным предметам, как и два небольших сборника стихов, встретили восторженный прием у многих критиков. Мистер Честертон подошел на опасно близкое расстояние к роли “восходящей звезды” и сумел избежать этого постыдного клейма лишь благодаря своей почти оскорбительной и самозабвенной скромности, которая не позволяла ему публиковать более десятой части написанного и в то же время заставляла густо краснеть, если кто-то отваживался заговорить с ним о его сочинениях. Но поначалу хвалы его талантам воздавали лишь двое друзей, одним из которых был уже знакомый нам мистер Бентли, адвокат, временами пятнавший свое высокое призвание и честное имя написанием газетных заметок и книжных рецензий. Вторым был мистер Олдершоу. Он начал карьеру как многообещающий журналист и вместе с мистером Бентли положил начало тому, что последний называл “честертонианскими беспорядками”. Иными словами, им удалось поднять прегромкий шум вокруг вышеозначенных поэтических сборников, тем самым создав мистеру Честертону репутацию известного поэта. Мистер Бентли старательно поддерживал этот ажиотаж, время от времени замечая в своих рецензиях что-то в таком, например, роде: “Из весьма осведомленного источника нам известно, что мистер Честертон, молодой поэт, заканчивает работу над значительным сочинением, которое будет посвящено” и т. д. и т. п. Стихотворения “молодого поэта” пользовались бешеной популярностью, и мистер Олдершоу время от времени публиковал пространные критические заметки под заголовками “Гилберт Честертон, поэт и художник”, “Гилберт Честертон и его произведения” и тому подобными.
Глава 2
Мотыльки и свеча
Мы видали тебя, о Любовь, ты светла
и прекрасна,
Ты над нами паришь в высоте легким голубем
ясным,
Двое спутников есть у тебя: дева об руку
с мужем,
И в глазах ее трепет невесты пред убранным
ложем,
А невинным дыханьем ее пробуждается
каждый бутон.
Но имя деве – Судьба, и Смертью зовется он.
– Пока рано переодеваться к ужину, – проговорил Бентли в ответ на настойчивые призывы своего спутника, темноволосого молодого человека с меланхолическим взглядом, – еще нет семи часов.
Мистер Вернед, начинающий поэт и литератор, мрачно посмотрев на часы, был вынужден признать, что спешить некуда, и попытался занять себя, переставляя фигурки на каминной полке, а затем в нетерпении зашагал по комнате.
– А что же, Честертон отправился в Россию вместе с женой?
– Полагаю, – ответил его собеседник, шевеля кочергой угли, – в кои-то веки наш друг сказал нам правду. Он говорил, что собирается ехать. Не думаю, что он оставит жену в одиночестве. Что Фордем соединил, человек да не разлучает.
– Что ж, – печально ответил поэт, – не буду говорить, что завидую ему, но…
– Но ты хотел бы оказаться на его месте. Признаюсь, я тоже.
Вернед улыбнулся, хотя лицо его оставалось печальным:
– Вот уж не подумал бы, что ты мечтаешь о медовом месяце!
Брови адвоката, дрогнув, сошлись, он невесело усмехнулся и замер, уставившись на угли.
– Что до меня, – продолжал Вернед, – ты видишь, я оказался в дураках. Но дурак я или нет, я разберусь с этим раз и навсегда. Она будет там сегодня вечером. Лучше объясниться поскорее, хотя у меня и нет ни малейшего шанса.
Бентли с любопытством посмотрел на него.
– Ты уверен?
– Ни малейшего, – совершенно искренне повторил поэт, ибо, несмотря на надменное выражение, не покидавшее его лицо, он был одним из немногих людей, совершенно лишенных тщеславия.
– Ну что ж, прекрасно, – сказал Бентли со странной усмешкой. – А вот теперь и вправду пора переодеваться.
Пару часов спустя гости мистера Винсента Бошама, чья дочь Вера была предметом вышеозначенного разговора, могли наблюдать появление двух друзей. Некоторое время они слонялись по залу, прежде чем увидели саму мисс Веру. Вернед не особенно интересовался танцами. Как и председатель клуба, он полагал, что засвидетельствовать почтение даме можно не только запуская ее волчком. Бентли относился к балам так же, как и почти ко всему остальному, – он высмеивал их и при этом мастерски танцевал. После нескольких танцев и ритуальных замечаний о том, как же здесь душно, во время выступления приглашенного факира перед ними предстала мисс Вера Бошам; темноволосая, яркая, живая, она опиралась на руку дряхлого, лысого и подслеповатого военного с синей лентой на груди – знаком доблести, а не общества трезвенников[28]28
Синюю ленту прикалывали к груди последователи американца Фрэнсиса Мерфи (1836–1907), известного пропагандиста трезвого образа жизни, в знак полного отказа от употребления алкоголя. Одно время Мерфи вел свою деятельность и в Великобритании.
[Закрыть].
Вера была одной из тех английских красавиц (достояние избраннейшего общества), чей патрицианский удел состоит в том, чтобы, приняв живописную позу, задумчиво глядеть вдаль, как плохие актрисы, и в таком виде, стараниями фотографа, представать перед обывателем. Возможно, этот общественный долг и вынуждал ее, вопреки прекрасному воспитанию, держаться со всеми довольно холодно, ведь у нее было сердце, а некоторые даже подозревали в ней остатки совести. С почти мужской невозмутимостью и обходительностью она протянула руку мистеру Бентли, которого хорошо знала благодаря его репутации восходящей звезды судебного небосклона, но стоило Вернеду протянуть свою – вдруг отшатнулась, словно боялась замараться, а затем нехотя поприветствовала и его. Когда она отошла, опираясь на руку сонно-учтивого генерала Пэйли, Вернед увидел знакомого, чье лицо, как и его собственное, было обращено к Вере с выражением безмолвной и чуткой страсти.
Это был лейтенант Бертрам, высокий и угрюмый молодой офицер, служивший под началом генерала. Можно усомниться, что он в данный момент испытывал восторженную преданность командиру, но низких чувств он не питал, ибо они были ему от природы не свойственны. Бентли приблизился, чтобы поприветствовать его, и был встречен полной достоинства улыбкой и поклоном. Поискав взглядом Вернеда, он увидел, что тот отправился вслед за дамой своего сердца, решившись раз и навсегда положить конец терзаниям.
Спустя полчаса они стояли перед камином в библиотеке, обменявшись парой фраз, пересказать которые, не прибегая к отточиям, не позволяют нам изложенные выше принципы. Вернед кротко смотрел на огонь и что-то бормотал, то и дело запинаясь, но выглядел от этого лишь более величественно, с присущей ему отвагой и честностью предлагая девушке свою жизнь. А та не выказала ни малейшего удивления; она будто именно этого ждала и заранее ожесточила свое сердце. Вера стояла, уставившись на огонь, ее ноздри раздувались, а глаза сверкали жестокой решимостью, словно бы она проклинала себя и весь мир. Затем она заговорила вежливо, но очень сухо:
– Когда вы узнаете правду, мистер Вернед, можете думать обо мне, что вам угодно, но прошу вас не сердиться на то, что я вам сейчас скажу. У всех есть желания, но на свете слишком много людей, поэтому наши желания не всегда совпадают. Я только что обручилась с генералом Пэйли.
Вернед, с трудом сдерживая себя, поклонился и двинулся к выходу.
– Я должна проститься с вами, – она сделала несколько шагов, повернулась, и омраченное тенью лицо вспыхнуло от волнения. – Надеюсь, вы продолжите писать и сделаете мир добрее – ему этого так не хватает.
Вернед снова поклонился и, не говоря ни слова, вышел. Через некоторое время он, не видя ничего перед собой, чуть не врезался в Бентли. Философ понял все с первого взгляда и проводил друга в оранжерею, усадил его и раздобыл кофе. Он не беспокоил несчастного расспросами, так как слишком хорошо знал, в какую тьму разочарования тот был погружен. Наконец Вернед не выдержал:
– Утешит ли меня что земное? – произнес он с горечью.
– Позволь, а как же я? – возразил Бентли. – Кажется, я знаю. Помнишь, мы говорили, и ты с этим соглашался: человек восходит к высшему по собственным ветхим “я”, надо только двигаться вперед, как ты, – не роняя своей чести. И все устроится, чему быть, того не миновать, и кто-кто, а твои друзья понимают, чего ты стоишь. Поверь, это самое главное.
Не меньше часа адвокат успокаивал отвергнутого влюбленного, стараясь утишить бушевавшее в его душе отчаяние, – не первый час, проведенный этим циником за подобным занятием. Друзья едва ли могли предположить, что пока они беседовали, та, что нанесла удар, сидела перед пылающим камином, горько плача и громко смеясь над всем миром. Она продала себя, подчинившись приказу матери, и мир стал торжищем… а то и кое-чем похуже. Когда она вышла к гостям, высокий, с тонкими чертами молодой человек в вечернем костюме предложил ей опереться на его руку. Это был Дигби д’Авигдор, служивший в карабинерах, и вместе с ним Вера двинулась через опустевший зал.
– Не пройти ли нам в гостиную? – очень спокойно сказала она.
– Если вам угодно, – учтиво ответил он, – но вряд ли это имеет смысл. Уже так поздно.
– Ах да, – сказала она, резко усмехнувшись, – слишком поздно. Уже ничто не имеет особого смысла.
Глава 3
Лейтенант Бертрам
Спустя три месяца после описанных в предыдущей главе событий лейтенант Бертрам возвращался с вечера в доме одной из восходящих звезд британского делового мира, члена парламента мистера Г. А. Самса. Словно повинуясь какому-то мрачному влечению, он решил навестить генерала – под тем предлогом, что нужно вернуть книгу, которую он брал у этой недавней жертвы матримониальных уз. По городу ходили слухи, будто в молодой семье не все благополучно. Поговаривали, что сбитый с толку муж горячится и запугивает жену, а она, жестокая, да что там – бесчеловечная, неподобающим леди образом над ним глумится. От ее надменной меланхолии не осталось и следа, с каждым днем она держалась в свете все веселее и безрассуднее. В ее поступках, как в поведении безумца, было все меньше связности и смысла.
Но Бертрам не догадывался об этом, как и о громогласной ссоре, сотрясавшей дом в это самое утро, и спокойно постучал в дверь, за которой провел столько восхитительных вечеров. Когда ему отворил суровый слуга, Бертрам, в первую очередь, поразился, как темно внутри. Прекрасно зная этот дом и привыкнув видеть его ярко освещенным и расцвеченным бальными нарядами, он разглядывал тусклую свечу, опущенные жалюзи и сумрачные комнаты, не в силах понять, что все это значит. Слуга уже собирался поспешно пробормотать “нет дома”, когда Бертрам заметил пересекавшего холл генерала: лицо его было иссиня-серым и пустым, как у мертвеца. При виде лейтенанта генерал остановился, потому что даже в эту ужасную минуту воспитание не позволяло ему пройти мимо, и судорожно протянул трясущуюся руку. Бертрам пожал ее и растерянно спросил, что случилось.
– Входите, – прохрипел Пэйли, – входите.
Он провел его в гостиную, непривычно заброшенную и пустую.
– Лейтенант Бертрам, – сказал он обреченно, – я нигде не могу найти свою жену. Она сбежала.
Бертрам наткнулся на каминную решетку, и грохот разнесся по притихшей комнате.
– Сбежала, – продолжал генерал, и голос едва слушался его, – в кэбе, через весь Лондон, и она…
– Мы должны ее догнать, – вырвалось у Бертрама, который, в отличие от своего командира, был человеком действия. – В чем бы ни было дело, она не должна разъезжать по городу без сопровождения, – сказав это, он взялся за шляпу.
– Это еще не все, – сказал генерал, содрогнувшись и прибавив пару чудовищных ругательств. – У нее есть защитник.
Повисла пауза; Бертрам побелел и вскрикнул:
– Кто он?
Бледный генерал заскрипел зубами:
– Не знаю.
– Откуда они отправились?
– Из конюшен Гренэма, час назад.
Бертрам бросился к двери и на пороге обернулся.
– Не сомневайтесь… Я верну ее вам… и… – конец фразы был украшен одним из тех проклятий, что прежде никогда не срывались с его уст. – Я встречусь с этим дьяволом и убью его.
Десять минут спустя он расспрашивал недоумевающего конюха, кто выехал из конюшни около часа назад.
– Ну, были тут высокий господин с дамой, – неспешно ответил тот.
– Да, да. Ты их знаешь?
– Нет, сэр. Дэвис вот знает.
– Где он? Спроси у него поскорее.
– Эй, Дэвис!
– Чего надо? – раздался из темноты глухой голос.
– Кто там от нас в двенадцать уехал с дамой? Повисло молчание, показавшееся Бертраму почти невыносимым, а затем последовал ответ:
– Лейтенант д’Авигдор, из карабинерского. Бертрам попятился на шаг, а затем велел подать лошадей.
Глава 4
Без названия
Солнце уже село, когда изысканно одетый англичанин, представлявшийся лейтенантом Дигби, собрался выйти в сад лучшей гостиницы Кобленца в сопровождении темноволосой и явно чем-то обеспокоенной юной леди. К нему подошел посыльный и доложил, что его желает видеть некий джентльмен. Усадив Веру Пэйли – это была именно она – англичанин обернулся к дверям и увидел одетого в дорожный костюм темноволосого молодого человека с бледным лицом и волевым подбородком, отшатнулся и прошептал:
– Бертрам.
– Да, это я, – сухо ответил тот. – И вы можете догадаться, зачем я здесь.
– Право, не знаю. Но я страшно рад тебя видеть! – сердечно ответил д’Авигдор, которому и в самом деле было очень приятно повстречать старого приятеля.
Бертрам мрачно взглянул на него.
– Я приехал, – проговорил он, – за миссис Пэйли.
Д’Авигдор, сжав кулаки, приблизился к Бертраму.
– Что это, черт возьми, значит? – вскричал он.
– Лейтенант д’Авигдор, – был ответ, – вы негодяй и подлец!
Д’Авигдор вскинул голову и внимательно взглянул на собеседника.
– Что ж, Бертрам, – сказал он вполне искренне, – я не стану называть тебя лжецом, потому что знаю, что ты не лжец, и как человек ты куда лучше меня. Но зато я могу, ничуть не кривя душой, назвать тебя дураком. Дорогой мой, я военный и человек слова, а ты прекрасно понимаешь, что значат твои слова. Если тебе нравится, когда люди убивают друг друга за выражения, не наказуемые законом, как угодно. Я трижды дрался на дуэли, но по-прежнему считаю это глупостью.
– Я никогда не дрался на дуэли, – тяжело дыша, ответил Бертрам. – И всегда осуждал их. Но, глядя на вас, я думаю иначе. Распутник, предатель, очернитель доброго имени, если закон не дает мне в руки оружия, я возьму его сам. Вы не желаете драться из-за слов, так деритесь из-за… – И он схватил своего собеседника за ворот. Д’Авигдор вырвался с громким проклятием и отступил на несколько шагов.
– Так, значит, завтра, – сказал он. – Вот идиот.
– Прекрасно, – ответил раскрасневшийся от гнева Бертрам и сел.
– Как ты узнал, что я здесь? – спросил д’Авигдор как ни в чем не бывало. Он стоял у камина и выглядел совершенно спокойным.
– Где бы вы ни были, в любой стране и в любом городе, я нашел бы вас, – сказал Бертрам.
Д’Авигдор резко обернулся.
“Где бы вы ни были, в любой стране и в любом городе” – эти слова, произнесенные сейчас безотчетно, прежде не раз повторял председатель, прося членов клуба не терять друг друга из виду и сохранять дружбу даже после того, как их пути разойдутся. Картины прошлого вдруг снова предстали перед его мысленным взором: споры, собрания, отвага и доверие в беспрестанных общих расходах и тесное братство в делах чести. Держаться вместе, насколько возможно… Вот она, суета сует, вот как довелось встретиться после разлуки. Побледнев, д’Авигдор отвернулся, и тут Бертрам вздрогнул: в комнату вошел еще один молодой человек в вечернем костюме. Он вытянулся и выглядел повзрослевшим, но эти очки, пышную гриву и написанное на лице “черт меня побери!” (как выражался Лэнгдон-Дэвис) ни с чем не перепутаешь – конечно, Бентли!
– Привет, – проговорил он, переводя взгляд с одного на другого. – Бертрам, д’Авигдор, мое почтение. Что за кислые мины? Вы говорили о политике или богословии? А может, сразу и о том и о сем?
– Все значительно серьезней, Бентли, – мрачно ответил д’Авигдор.
– Послушай, Бентли! – воскликнул Бертрам, вскочив на ноги. – Слава богу, я встретил приличного человека в этом проклятом осином гнезде. Будешь моим секундантом.
– Твоим секундантом? – с откровенным презрением переспросил тот. – С кем ты собираешься драться?
Д’Авигдор с достоинством поклонился:
– Я получил вызов от лейтенанта Бертрама и не могу мечтать о лучшем арбитре, чем ты.
Бентли снова перевел взгляд с одного на другого.
– Так теперь шутят? – спросил он. – Или, может быть, я имею честь быть объектом ритуала, которому Церковь посвятила день первого апреля?
Д’Авигдор рассмеялся, но тень не сходила с его лица.
– Чем быстрее мы с этим покончим, тем лучше, – сказал он. – Мне все это нравится не больше, чем тебе. Бертрам оскорбил меня, и я оставил его слова без ответа. Тогда он распустил руки, и, видит Бог, я буду с ним драться. Вот и все, что произошло.
– Но мне казалось, – неуверенно произнес Бентли с видом недоверчивого историка, – что разрешение споров посредством поединка давно исключено из законодательства.
– Я буду драться, – отрезал Бертрам. – Тут не о чем больше говорить. Этот презренный негодяй увел жену у своего друга. И я убью его или погибну сам, – закричал он, не помня себя, одержимый то ли демоном, то ли ангелом ярости.
Д’Авигдор оставался невозмутим и, с достоинством повернувшись к Бентли, повторил:
– Мы должны драться.
Бентли коротко рассмеялся.
– Глупости, – сказал он. – Сядьте рядом, как добрые друзья, или ведите себя, как подобает честным людям, разумным поборникам закона, запрещающего беспорядки и убийства. Хороши вы будете, когда вернетесь домой и скажете Честертону с Соломоном: “Знаете, на днях я встретил одного из Спорщиков и убил его. Не избрать ли нам нового?” Никакие кровожадные суеверия не заставят меня забыть о нашей старой дружбе. Вы тоже не должны о ней забывать.
Д’Авигдор застыл, уставившись в огонь. Кровь прилила к его лицу, казалось, он только что принял какое-то решение. Однако Бертрам твердо возразил посреднику, ибо он принадлежал к тем прямодушным людям, которые доводят все начатое до конца:
– Я буду драться и спасу Веру из лап этого дьявола во плоти. Сопутствуй мне, Бентли, и я буду благодарен тебе. Покинь меня – и я буду драться без тебя. Но уехать отсюда, не пустив пулю в этого мерзавца… так же невозможно, как научиться летать.
Бентли нахмурился и медленно проговорил:
– Я не люблю крови, и мне противно участвовать в дурацких играх с огнем. Но, полагаю, уж если вы решились, то лучше с вами будет хотя бы один здравомыслящий человек. Я согласен.
– Так, в четыре, – спокойно сказал Бертрам.
Д’Авигдор кивнул, после чего Бертрам с секундантом двинулись к выходу, оставив его в задумчивости вглядываться в огонь.
В означенный час на широком и пустынном поле в нескольких милях от города сошлись четыре человека. Лейтенант д’Авигдор, бледный и величественный, прибыл в сопровождении сомнительного вида итальянского офицера; вскоре показались Бертрам и Бентли: первый – мрачно-раздраженный, а второй был язвителен и встревожен.
– Что ж, сэр, – обратился итальянец к Бентли, – если полюбовного соглашения достигнуто быть не может…
Бентли склонился к уху своего доверителя:
– Если тебе не по душе быть убийцей, – еле слышно проговорил он, – сейчас самое время сказать об этом.
– Я буду драться, – упрямо ответит Бертрам.
Подобное предложение было сделано и д’Авигдору, но он ответил спокойным отказом, и секунданты начали отмерять расстояние. Бертрам взял пистолет и встал лицом к своему врагу. Наверняка он знал, что у него нет ни единого шанса: д’Авигдору, прекрасному стрелку и дуэлянту, не составит никакого труда с ним разделаться. Бентли с белым платком в руках попросил противников подтвердить готовность.
Бертрам увидел мелькнувший платок, не глядя выстрелил и чуть попятился назад, ослепленный вспышкой и дымом. Над упавшим д’Авигдором склонились секунданты. Тогда Бертрам издал жуткий крик, словно человек, стряхнувший долгое забытье, и бросился к нему. Д’Авигдор приподнялся, опираясь на локоть, на его бледном и красивом лице играла улыбка:
– Наверное, я заслужил это, Бертрам, – сказал он с искренним чувством, протягивая противнику ослабевшую руку, – вот и получил по заслугам, – закончил он, опускаясь на землю.
Бертрам упал на колени у ног поверженного, его била дрожь и душили рыдания. При виде протянутой руки он закрыл лицо ладонями.
– Лежи спокойно, – властно сказал Бентли с меланхолическим безучастием к ритуалу последнего покаяния. – Не шевели рукой, а то я не смогу ее перевязать. Ты не мертвей меня, уж поверь. Будьте добры, подержите этот конец шарфа, месье. Вот так. А теперь помогите мне доставить его домой. Если я сумею сохранить этих идиотов в целости и сохранности до следующего собрания, – проворчал он, – можно будет считать, что я исполнил свой долг перед клубом. Слава богу, он всего лишь ранен в руку.
Под такие речи троица проворно дотащила д’Авигдора до гостиницы, где его поспешно уложили в постель, а врач подтвердил, что рана не представляет опасности. Едва ли раненый радовался больше своего противника, который каждый день приходил навещать его с неизменно бледным и печальным лицом. Гнев и ненависть ушли в выстрел, осталась лишь память об ужасном наваждении, которое чуть было не разлучило старых товарищей.
– Ты не можешь себе представить, – сказал Бертрам, сидя у постели друга, – как я благодарен тебе, хоть ты и выжил, чтобы увидеть мой позор.
Д’Авигдор застонал:
– Было бы куда лучше умереть в мучениях, как и подобает последней скотине, чем прийти в себя и вспоминать о своей глупости. Но я сделал все, что мог.
– Все, что мог? – спросил, помолчав, Бентли.
Д’Авигдор вяло улыбнулся и, казалось, хотел сменить тему. Но Бертрам настаивал, словно что-то заподозрил:
– Как вышло, что ты не попал в меня? Я даже не слышал, как пролетела твоя пуля.
– Не слышал? – улыбнулся лейтенант.
– Д’Авигдор, ради всего святого, как ты это устроил?
– Никак.
– Так ты не стрелял?
– А зачем? Видишь ли, если бы я сыграл в ящик, было бы проще простого выбрать нового члена. И на смертном одре я умолял бы, чтобы только это не был Льюис Холинг. А если бы я застрелил тебя… почему бы нет? – он посмотрел на него и улыбнулся непередаваемой улыбкой, совсем как в былые времена, – кто бы вклеивал вырезки в клубный альбом?
– Бертрам, нам пора, – сказал Бентли, выпроваживая из комнаты своего товарища, совершенно раздавленного услышанным. – Всего доброго, д’Авигдор, увидимся завтра.
– Бентли! – воскликнул д’Авигдор. – Еще кое-что. – Бентли обернулся и приблизился к постели.
– Бентли, некто, чье имя я, слава богу, не вправе называть… это было бы слишком большим потрясением и для Бертрама тоже. Так вот… не отвезешь ли ты ее домой, к мужу? Она знает, что ты честный человек и согласится поехать с тобой.
Бентли пожал лейтенанту руку и пообещал выполнить его просьбу. Ему был неприятен женский флирт, а дамское общество вызывало у него смущение, но, как настоящий джентльмен, он не мог отказаться сопровождать даму куда бы то ни было, поэтому отыскал ее и учтиво предложил свою помощь на обратном пути в Англию. Ее обычная легкомысленная веселость и ирония исчезли вслед за властностью, и она стала подобна бледному, тусклому пеплу в догоревшем камине. Взглянув на Бентли спокойно и кротко, она проговорила с усталостью и некоторым облегчением:
– Я поеду с вами.
