Читать книгу "Бэзил Хоу. Наши перспективы (сборник)"
Автор книги: Гилберт Честертон
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Они отправились в путь на следующий же день, и за время путешествия беспомощная и избалованная женщина начала находить удовольствие в обществе этого добродушного и сильного человека, который ей по-настоящему понравился, как и большинству разумных людей, кто имел с ним дело.
В Кале они встретились с родственником дамы, Горацием Бошамом, который вызвался сопровождать ее до Лондона, и дама распрощалась со своим спутником, испытывая к нему большую симпатию, чем к кому бы то ни было с тех самых пор, как разбила сердце Вернеда у камина в библиотеке.
Бродя по рынку в Кале и раздумывая, в какой бы гостинице остановиться, Бентли оказался на краю причала и от удивления чуть было не отправился прямиком на дно, или, по его собственному выражению, “в ту великолепную гостиницу, где хозяйка – смерть, а черви – портье”, ибо к нему быстрым шагом приближался невысокий брюнет, смуглый и кареглазый, в скромном костюме.
– Праотец Авраам! – воскликнул Бентли, протягивая ему руку. – Это же Лоуренс!
Глава 5
Нигилизм
Снова сменим место действия нашей сбивчивой и причудливо запутанной драмы и перенесемся в комнату в Санкт-Петербурге, где сидят Гилберт Честертон и его жена. Точнее говоря, она сидит, а он беспокойно расхаживает из угла в угол. Рядом на столе лежит письмо от сэра Леонарда Магнуса, недавно ставшего членом парламента от Бэйзуотера, и именно оно составляет предмет беседы двух супругов.
– Что ж, не представляю, как мне сегодня удастся навестить его подопечных, ведь мне нужно посетить детей ветеранов и еврейский квартал, – говорил супруг, задумчиво пиная каминную решетку – Но придется как-то успеть…
– А где живут эти люди, которым помогает Магнус? – неожиданно спросила супруга, подняв голову, и ее каштановые волосы, словно пламя, вспыхнули в свете догорающих поленьев. Мужчина, чуть недоумевая, назвал адрес.
– Я к ним съезжу, – сказала она, проворно вставая.
– Ты! Нет, слава богу, пока я рядом, в этом нет надобности.
– Но отчего же? – воскликнула она, топнув ногой. – Это же надо сделать. Значит, я поеду.
– Но за ними следит полиция.
Она встала, выпрямившись во весь рост, обычно незаметный из-за ее привычки сутулиться и сидеть, поджав ноги, и откинула с лица пылающие пряди.
– Ты думаешь, я боюсь? – спросила она.
– А ты думаешь, я трусливое ничтожество? – вскричал он. – Нет… ты не боишься. Я хорошо знаю тебя, Гертруда, но, видит бог, куда бы ты ни шла, я пойду туда первым. И я…
– А я дурочка, и сама ни на что не способна, – в сердцах воскликнула она, и в ее глазах на миг блеснул огонь, напомнивший о резких переменах настроения, столь свойственных ей в детстве. – Мы не должны вам помогать. Мы должны прятаться под вашей защитой. Хорошенькое занятие для разумного обитателя сотворенной Богом вселенной… И где твои красивые речи о миссии женщин? Моя миссия там, на той самой улице – или все это пустая болтовня. Я требую дать мне возможность сделать хоть что-нибудь полезное и честно пойти на риск. И я поеду!
– Гертруда, – ответил Честертон, – мы должны поступать так, как того требует наша совесть, даже если это опасно для жизни. Хорошо, поезжай.
Когда вечером Гилберт Честертон вернулся в дом, который они снимали, там было тихо. Он метался из угла в угол, десятки раз повторяя имя жены, в голове его теснились мысли, а за ними прятался страх, в котором он боялся сам себе признаться. Перевернув полдома, он, тяжело дыша, понесся в поисках Гертруды по улицам и площадям. Но нигде не было ни малейших следов. В отчаянии он колотил кулаками в стену: оставалось признать, что жену забрали власти. На четыре часа он утратил способность соображать. Затем, когда свет разума снова забрезжил в его мозгу, он направился к ближайшему полицейскому участку в отчаянной надежде, что все еще можно уладить. Запыхавшийся и бледный, он вбежал в участок и сразу же столкнулся лицом к лицу с очень строгим и аккуратным молодым офицером, который терпеливо дожидался, пока ему связно расскажут о случившемся. Безумец, задыхаясь, прохрипел:
– Вы что-нибудь знаете о госпоже Честертон? Ваши люди похитили ее пять часов назад?
Офицер со странной улыбкой опустил глаза и не проронил ни слова.
– Я могу ее увидеть? – спросил Честертон.
Офицер как ни в чем не бывало посмотрел в окно, словно кроме него в комнате никого не было.
– Я требую официально объявить мне, в чем ее обвиняют и что ее ждет… Ответьте же мне, будьте любезны!
Офицер огляделся по сторонам.
– В чем ее обвиняют? – улыбаясь, повторил он. – Но кого же?
– Эту даму, мою жену! – закричал Честертон, трясясь от гнева.
– Нам ничего об этом неизвестно, – учтиво ответил офицер. – Уверяю вас, на нашем участке не происходило ничего подобного. – И добавил с чуть заметным раздражением: – Мы не имеем к этому никакого отношения… Черт побери, что вы себе позволяете!.. Да отпустите же меня!
– Ах ты негодяй, – прошипел Честертон, схватив его за горло и медленно вдавливая в стену. – Проклятый холуй и обманщик! Скажи мне правду или, клянусь Богом, чьему древнему врагу ты здесь служишь, я размозжу тебе голову… Как же приятно в такие бессовестные времена, как наши, взять лжеца за горло и прочесть ему простую проповедь… Говори правду, черт тебя возьми!
Посиневший офицер, падая навзничь, попытался набрать в грудь воздуху, но сил хватило лишь на то, чтобы прокричать “Помогите!.. Лейтенант… ” – и он рухнул на пол, опрокинув стул.
В глубине участка послышался какой-то шум, и смуглый, добродушный с виду офицер вбежал в комнату. Его тяжелая рука легла на плечо нарушителя правопорядка, однако вместо того, чтобы со всей решимостью оторвать нападавшего от его жертвы, служитель правосудия замер, уставившись на Честертона, а затем рассмеялся и сел, изъявив на не вполне безупречном, но несомненно родном ему английском готовность провалиться на этом самом месте. Честертон внимательно всмотрелся в его лицо и понял, что перед ним Лэнгдон-Дэвис в форме офицера русской полиции. Не в силах прийти в себя, он не сводил глаз с товарища, но тот, моментально посерьезнев, встал, чтобы помочь подняться и успокоиться своему коллеге.
– Я сам разберусь с этим бандитом, – ободряюще проговорил он. – Мы немного поговорим, и он ответит за все, что здесь произошло, и не только за это.
Второй офицер усмехнулся с едва заметным раздражением и исчез, а молодой англичанин прошелся по комнате, потрясая кулаками в подобии воинственного танца, после чего обернулся к своему пленнику.
– Честертон, – проговорил он, пожимая ему руку и заливаясь смехом. – Я действительно страшно рад тебя видеть. Но, позволь полюбопытствовать, какая нелегкая тебя сюда занесла?
– Я пришел за своей женой. Ее схватили эти скоты.
Лицо Лэнгдон-Дэвиса тут же стало серьезным:
– Едва ли они в этом признаются, – сказал он.
– Бог не оставит меня, – гневно произнес его друг бледнея. – Не оставит даже в этом погрязшем в заговорах аду. Я знал, что тирании не останавливаются перед нарушением закона. Но не предполагал, что они столь лживы.
– Тише, – сказал Лэнгдон-Дэвис, резко вставая, – не стоит здесь говорить такие вещи. – Он зашагал взад-вперед по комнате, и одно выражение на его лице быстро сменялось другим. Наконец, он остановился и в упор посмотрел на арестанта.
– Пропади все пропадом, – проговорил он с улыбкой. – Vicisti, Galilei[33]33
Правильнее Galilaee. “Ты победил, галилеянин” (лат.) – легендарные предсмертные слова императора Юлиана Отступника. У Честертона это также отсылка к стихотворению Суинберна “Гимн Прозерпине”.
[Закрыть]. Клуб спорщиков значит для меня слишком много… Честертон, не распускай язык. Держи свое мнение при себе, а руки – подальше от служителей закона, и я, несмотря на это, – он похлопал себя по мундиру, – сделаю все от меня зависящее, чтобы ты воссоединился с женой, чего бы это ни стоило мне самому.
Честертон рассыпался в благодарностях.
– Спасибо и тебе, Честертон, – весело ответил его собеседник, – а теперь вот что мы сделаем… Во-первых, надо телеграфировать нашим друзьям.
– Каким друзьям? – спросил Честертон.
– Я сам с этим разберусь, не беспокойся, – сказал Лэнгдон-Дэвис и вышел из комнаты.
В тот вечер довольно снисходительный страж порядка, которому полагалось охранять арестанта, вместо этого пил с ним чай. Лэнгдон-Дэвис не говорил ни слова и, казалось, чего-то ждал. Честертон терзался своей беспомощностью. Вдруг в дверь постучали. Лэнгдон-Дэвис вскочил, чтобы открыть, а Честертон, помрачнев еще больше, взялся за револьвер.
Осторожно подойдя к двери, он услышал, как знакомый голос произнес: “А вот и он”. Револьвер с грохотом выпал у него из рук. Честертон попятился, и два человека поспешно вошли в комнату. В одном из них, крепко сбитом, с массивными бровями, нетрудно было узнать Бентли, а его легкий, темноволосый и сероглазый спутник был ни кто иной, как Лоуренс Соломон. Честертон, чуть не плача, жал руки своим друзьям. Кто сказал, что детская дружба легкомысленна и недолговечна? Он усадил их по обе стороны от себя и ненадолго совсем позабыл о своей беде. Затем она вновь накрыла его, как туча накрывает солнце, и он поведал друзьям свою печальную историю; он говорил с бессильным ожесточением, как фехтовальщик, рассекающий шпагой пустоту.
– Видит Бог! – воскликнул он наконец. – Я пробьюсь к ней, чего бы это не стоило, пусть даже мне придется встать одному против всех.
– Надеюсь, ты понимаешь, – сказал Бентли после долгой паузы, – что сражаться в одиночку тебе не придется.
Лоуренс мягко пробормотал что-то одобрительное, а Честертон, взглянув на старых друзей, понял, что его переполняют чувства, которых не передать словами.
– Так вот, – воскликнул Лэнгдон-Дэвис, – слушайтесь меня, и я покажу вам, как туда попасть.
Спустя два месяца небольшая группа путешественников в кибитке, или, точнее, в ее сопровождении, поскольку всем часто приходилось идти пешком, двигалась через равнину, тянувшуюся далеко на восток. Впереди по бледной снежной пустыне, тихонько напевая и насвистывая себе под нос, шел Лоуренс Соломон с топором в руке. Бентли вел лошадей под уздцы, то и дело обзывая их протоплазмой и бластодермой и желая им поскорее провалиться сквозь землю вместе со всей ученой системой проклятий его собственного изобретения. Честертон, сидя в кибитке, перебирал припасы, снаряжение и оружие, а далеко позади, в самом хвосте процессии, плелся Лэнгдон-Дэвис с карабином в руке, внимательно глядя по сторонам: не встретится ли человек или зверь.
– Хоть бы дичь какую-нибудь подстрелить, – печально протянул он.
– Думаю, тебе стоит подстрелить лошадей, – отозвался Бентли. – Ну же, да шевелись ты, скотина… Может, побегут быстрее. С какой бешеной скоростью мы несемся, на зависть ветру, не правда ли?
– Ты ведь не хочешь пристрелить их и бросить? – поинтересовался Честертон из фургона.
– Вот уж чего я точно не хочу, так это тащить с собой дохлых лошадей… Перефразируя строки достопочтенного Чарльза Кингсли, “вперед, на Восток!”.
Тут к друзьям повернулся Лоуренс, который был слишком далеко и не слышал, о чем они говорили:
– Послушай, Честертон, – крикнул он, – а мы ведь довольно весело проводим время!
– О да, – ответил Бентли. – Для полного счастья мне не хватает лишь одного. Жаль только, сейчас не время загадывать желания – звезды не сыплются с неба, а вероятность встречи с двумя тезками в этой местности ничтожно мала, так что лучше я оставлю свою мечту при себе.
– И все-таки чего бы ты пожелал? – спросил Лоуренс.
– Мне не хватает Мориса, – ответил тот.
– Где бы он ни был, – сказал Честертон, впервые нарушив молчание, – он думает о нас, как и мы о нем. До сих пор у нас не было повода усомниться в верности наших друзей.
Бентли что-то пробормотал, а далеко впереди голос Лоуренса звонко разносился по диким степям Кавказа:
В районе Кенсингтона, там, где поет скворец,
Живут большой компанией члены Ка. Ю. эС.
И в этом голом и безлюдном месте четверо затянули припев старого гимна, сочиненного когда-то Бентли:
Вступил я, вступил я навеки в Ка. Ю. эС.
Смотрите, чтоб от зависти вам не пришел конец.
С громким пением кортеж двинулся вперед по нехоженой равнине.
Глава 6
Опасности бурного моря
По залитой солнцем палубе австралийского лайнера, рассекающего гладь лучезарно-летнего океана, неспешно прогуливались двое разительно непохожих друг на друга пассажиров. Крупный коммерсант и политик, недавно пожалованный рыцарским званием, сэр Губерт Самс, отличался высоким ростом, крепостью фигуры и брезгливым выражением румяного лица. Другой, невысокий темноволосый юноша с кудрявыми черными волосами и большими серыми глазами, был подающим надежды математиком, который, однако, никогда не кичился своими исключительными знаниями и всегда с готовностью участвовал в беседах на любую тему Его звали Морис Соломон.
– Что ж, – нарушил молчание Самс, – покидая Клуб, я не сомневался в том, что пророчество председателя исполнится, но я не ожидал так внезапно повстречать одного из Спорщиков… Разрешите вас представить. Мистер Морис Соломон – миссис Пэйли. Мисс Дороти Грэй – мистер Морис Соломон.
Мистер Морис Соломон поклонился и поприветствовал дам, взглянув на них с определенным интересом, поскольку в письмах Бентли и Вернеда встречалось имя Веры Пэйли, блестящей и властной женщины, которая теперь, убитая горем, стояла перед ним, словно тень, облеченная в траур, – ведь генерал Пэйли был мертв. Она и сама была на грани жизни и смерти, когда сэр Губерт Самс предложил взять ее с собой в надежде, что путешествие поможет ей оправиться. В основном она медленно и уныло прогуливалась по палубе. Казалось, ее ничто не занимало, кроме общества Дороти, доброй и рассудительной кузины Бентли, которой не в меньшей степени, чем ему, были присущи практичность и чувство юмора.
Услышав имя нового знакомого, Дороти улыбнулась:
– Мой кузен Эдмунд часто говорил о вас, мистер Соломон, – заметила она. – Одно время он, пожалуй, только о вас и говорил.
Морис рассмеялся, но, казалось, был искренне тронут и польщен.
– А Эдмунд не советовал вам пересчитывать ложки? – поинтересовался он.
– Нет, – улыбнулась девушка. – Это слишком деликатная тема. У нас не принято говорить дома о делах.
Они оба весело рассмеялись, но в эту минуту решительнее, чем чьи-либо слова, их беседу прервал усталый взгляд страдалицы. Сэр Губер с подчеркнутой обходительностью предложил ей руку, а Морис с собеседницей последовали за ними.
Когда дамы скрылись внутри своей каюты, мистер Соломон пожелал сэру Губерту доброй ночи, а сам в одиночестве вернулся на пустынную, освещенную звездами палубу. Облокотившись на перила, он смотрел на луну, пробивавшуюся сквозь просветы в низких и угловатых коралловых рифах одного из островков Тихого океана, не более чем в сотне ярдов от корабля. Устав стоять без движения, он, как мартышка, вскарабкался на фальшборт, и мечтательно уставился на проплывающий остров, уцепившись одной рукой за ванту. Внезапно прямо у него над ухом раздался треск лопнувшего каната, и тут же все звуки поглотила бурлящая волна. Он дважды выныривал из гулкой тьмы океана, прежде чем смог, наконец, оглядеться и поплыть. А корабль, на котором ни одна живая душа не заметила его исчезновения, уже практически скрылся из виду. Морис испустил безнадежный и бесполезный крик ему вслед, а затем движимый слепым инстинктом и интуицией хорошего пловца, поплыл в сторону острова. Через несколько минут после недолгой борьбы с прибоем, мокрый и ошеломленный, он выбрался на незнакомый берег и стал осматриваться.
Забрасывая одного из Спорщиков на необитаемый остров, судьба, несомненно, выбрала наилучшую кандидатуру. В находчивости и изобретательности с Морисом Соломоном мог сравниться разве что Бентли. Благодаря своему спокойствию, глубокомыслию и проницательности, Соломон, как и его брат, на многих производил впечатление человека, всецело поглощенного отвлеченно-теоретическими вопросами. На самом же деле способности молодого математика простирались куда дальше, чем казалось на первый взгляд, в область практическую и даже сугубо прикладную. Тесно общаясь с Бентли, он поднаторел в естествознании. В Англии Морис проводил время за починкой часов и решением сложных задачек, фотографировал или участвовал в любительских спектаклях. От природы ему достались крепкое здоровье, отвага и веселый нрав… а теперь еще и совершенно мокрая одежда. Он стянул некоторые предметы своего туалета и развесил на ближайших кустах для просушки, и когда палящее солнце справилось с этой задачей, оделся и отправился исследовать остров. Невдалеке он услышал журчание и пошел на звук.
Через несколько минут он оказался у расселины, в глубине которой блестел ручей, наполовину скрытый зарослями кустарника, странной формы кактусами и приземистыми узловатыми пальмами, среди которых время от времени слышался сиплый крик птицы-носорога. Утолив жажду водой из ручья и вкусив растущих здесь в изобилии диких плодов, которые он смог отличить благодаря своим познаниям в ботанике, Морис огляделся повнимательнее в поисках ночлега. Чуть выше по склону лощины он увидел большое дерево с мощными ветвями и густой кроной, которое, казалось, так и звало путешественника расположиться на нем. Не теряя времени, Морис вскарабкался и обнаружил, что расходящиеся у вершины ветви образовывали просторную площадку шириной в несколько ярдов…
Глава 7
Горный разбойник
В ущелье на юге Сибири ночь близилась к рассвету Вниз по ущелью быстро, но осторожно двигалась группа всадников – дама в окружении вооруженных мужчин. Внезапно предутреннюю тишину, в которой сих пор слышался лишь приглушенный цокот копыт, нарушил звук, похожий на треск ломающейся ветки. Один из всадников обернулся, проговорил что-то громким свистящим шепотом, и кавалькада остановилась. Шляпа с широкими полями и патронташ не могли скрыть суровые черты и столь узнаваемые очки Бентли. Он проехал немного вперед, вглядываясь в склон, с которого они спустились, как вдруг заметил вспышку и облачко дыма, а затем по ущелью прокатилось эхо выстрела. Бентли снял с плеча карабин и повернулся к своим спутникам. “Вперед! Галопом!” – прокричал он, после чего, прицелившись, выстрелил в нападавших и нырнул в глубину ущелья. За ним с шумом ринулись его спутники и, оставив первый отряд русской полиции позади, встретили второй на полном скаку. Лэнгдон-Дэвис выпустил две пули в упор в одного из полицейских, второго ударил прикладом и был разоружен третьим, с которым уже собирался сойтись врукопашную, но тут Лоуренс выбил противника из седла. Лэнгдон-Дэвис подхватил саблю полицейского и вновь ринулся в бой. Тем временем трое всадников устремились к похищенной пленнице (это, конечно, была Гертруда), но одному из них Честертон размозжил голову, другого ранила в бедро чья-то пуля, и он пошатнулся и рухнул с коня. Третьего полицейского, предпринявшего отчаянную попытку прорваться к Гертруде, сбросил на землю Бентли, который, прорвавшись сквозь дрогнувшие ряды противника, быстро, как ветер, повел беглецов за собой к подножию гор, оставив погоню далеко позади.
Недельное путешествие по монгольским и афганским деревушкам привело друзей к подножию Гималаев, за таинственными вершинами которых они надеялись оказаться в безопасности. Но уже на второй или третий день пути по предгорьям друзья столкнулись с новым препятствием. Лоуренс, который, как обычно, ехал впереди, остановился и, повернувшись к остальным, подал знак, предупреждая об опасности. Не успели слова сорваться с его губ, как он вынужден был выхватить ружье и направить его на двух зловещего вида сикхов в тюрбанах, которые, вынырнув из кустов с кинжалами в руках, решительно направились к его лошади. Не успели остальные члены отряда приблизиться, как еще десяток индусов выскочили из зарослей и, ухмыляясь, сгрудились возле Лоуренса.
– Как бы ни противилось этому все мое существо, – очень спокойно проговорил Бентли, подъезжая к ним, – глубокое чувство долга заставляет меня промолвить: вперед, на подмогу!
С этими словами Бентли бросился на врага и сбил с ног двух сикхов. Третий с копьем в руке рванулся к нему, но упал раненный в плечо пулей Лоуренса. Лэнгдон-Дэвис и Честертон подоспели на помощь, и сикхи, дрогнув, стали оглядываться по сторонам, словно что-то высматривая. Последовав их примеру, друзья увидели, что на помощь их противникам подходит подкрепление: живописный отряд лучников в оранжевых тюрбанах верхом на черных лошадях медленно спускался в ущелье, их пылающие гневом глаза были устремлены на непрошеных гостей. Когда эта грозная процессия, разбившись на несколько живописных групп, выстроилась за спинами растерянной пехоты, за ними показались величавые индийские ратники, чьи бронзовые лица являли странную противоположность их сверкающим, отделанным серебром щитам и стальным нагрудникам, а в самом центре в окружении этого почетного караула ехал высокий человек, чье темное и осунувшееся, но совсем не азиатское лицо оттенял украшенный драгоценными камнями тюрбан с огненно-красным султаном. За поясом у вождя красовались отделанные серебром кинжалы, а все прочие воины благоговели перед ним, словно перед пророком, и трепетали, как разбойники перед лихим атаманом. Предводитель горцев медленно приближался к бледной, но исполненной решимости группе путешественников, а его подчиненные расступались, освобождая путь своему главарю. Подойдя к ним почти вплотную, он поднял черные глаза, и через секунду в них вспыхнул безумный огонь. В то же самое мгновение Честертон вздрогнул, пораженный внезапным озарением, а Лоуренс вскрикнул. На это эхом отозвался громкий возглас Лэнгдон-Дэвиса, а Бентли медленно вышел вперед.
– Как поживаете, Олдершоу? – сказал он, протянув руку князю сикхов. Тот пожал ее и, не говоря ни слова, поклонился, перегнувшись через луку седла. Мгновение спустя трое остальных уже трясли его руку и наперебой приветствовали друга.
– Люсьен, – проговорил Честертон, когда дар речи вернулся к нему, – как ты здесь очутился, что все это значит?
– Это очень длинная история, – ответил Олдершоу, и его губы дрогнули. – Лоуренс… Лэнгдон… пойдемте в лагерь, и я все вам расскажу…
– Дети мои! – заговорил он по-хиндустански, обращаясь к своим воинам, которые в недоумении устремили на него множество глаз. – Эти люди – мои братья. Это четыре звезды Запада – отнеситесь к ним с почтением. Пусть они шествуют перед вами, подобно богам, в шатер пророка богов.
