Читать книгу "Бэзил Хоу. Наши перспективы (сборник)"

Глава 3
Гертруда

Теперь Гертруда определенно стала украшением семьи. Ее огненно-рыжие волосы и необычные, открытые и живые черты лица соединялись в образ, не укладывающийся ни в какие каноны женской красоты, но вполне самобытный и очаровательный. Остроумная и в меру легкомысленная, она держалась очень свободно и неплохо умела поддержать разговор – стоит ли говорить, что она пользовалась успехом. Все друзья, знавшие и любившие семейство Грэй, называли ее “лучезарной сестрицей” и были всегда рады ее обществу. Люсьен Флери, относившийся к девушкам почти как к своей собственности и хваставший ими при всяком удобном случае, считал Гертруду гвоздем своей программы. Кэтрин была незаурядным и незаменимым организатором, Маргарет, если ее удавалось втянуть в разговор, демонстрировала начитанность и прекрасное чувство юмора, на Гертруду же можно было рассчитывать всегда, она готова была беседовать с кем угодно и о чем угодно. Она порхала из одного угла комнаты в другой и, как сорока, тараторила в окружении друзей. Но в то же время все, в том числе и Валентин, не могли избавиться от впечатления, что она значительно старше своих сестер.

Первые три недели знакомства Гертруда с ее пронзительно-зелеными глазами и алыми губами казалась Валентину в своем роде совершенством – неуемно жизнерадостным, солнечным созданием. Но на четвертую он почувствовал, что никогда не узнает ее по-настоящему – словно бы она все время обращалась к нему лишь светлой и парадной стороной. Это рано или поздно начинали чувствовать все, кто ее знал, хотя держалась она совершенно естественно. Никому не удавалось подступиться к Гертруде ближе. Одни заключали, что в ней и не было ничего, кроме природной живости нрава, другие подозревали, что есть в ней все-таки нечто ускользающее от взгляда. Валентин Амьен, поэт и мечтатель, не слишком разбирался в людях, а потому колебался между двумя этими весьма поверхностными предположениями.

Мы затрудняемся сказать, насколько далеко нам самим удалось проникнуть сквозь таинственный покров лучезарной светскости. Посвятим эту короткую и “щекотливую” главу тому, чтобы дать читателю два кратких пояснения.

Однажды, в одно из сотен утр этих пяти лет ее жизни, Гертруда спустилась к завтраку очень бледной. Глядя на нее, можно было заметить, что она плакала. Весь день девушка ходила мрачнее тучи, но к вечеру заметно повеселела, а на следующее утро уже вовсю смеялась и, как обычно, буянила за завтраком. Судя по всему, той ночью она видела нехороший сон. Время от времени ее посещали причудливые и фантастические сны, а ее детские кошмары не уступили бы ужасным видениям умалишенного. Но в ту ночь Гертруда испытала давно забытое чувство. Ей привиделось, будто она карабкается среди ночи по черепичным покатым крышам, а рядом с ней движется неясная фигура, скорее ощущение, чем человек, – ощущение присутствия Бэзила Хоу.

“Вот видите, – сказал он, – это совершенный образец кровельного искусства. Каждая черепица на своем месте”.

“Я так рада”, – отвечала она со слезами счастья на глазах, взволнованная и возбужденная, совсем как прежде, когда он был рядом.

Он ответил что-то, но она не расслышала его ответ, и ощущение исчезло. Затем мелькнул неясный, полузабытый эпизод конной прогулки: Гертруда следовала за Бэзилом верхом, – и вот она уже лежала в своей постели, пробудившись, а призрачная реальность сна все еще окутывала ее. Постепенно просыпаясь, она становилась все мрачнее, а когда окончательно осознала, что все это было во сне, почувствовала, что совершенно разбита. Этого не понять тому, кто никогда не видел подобных снов.

Иногда она отчаянно и робко мечтала о том, как они когда-нибудь встретятся снова и что она скажет ему, после чего они, как прежде, станут добрыми друзьями. Но тут же приходила в такое отчаяние, что всеми силами гнала от себя эти мечты и клялась больше не позволять себе ничего подобного, становясь одновременно жестче и бодрее по мере того, как эти мечты удалялись. Она искала и находила утешение не в особенно, быть может, горячей любви к сестрам, а ее внешняя светская оболочка становилась все ярче, светлее и суше.

Еще одно чувство помогало ей забыться и отвлечься. Она радовалась любому обществу и охотно, со свойственной ее семейству бесстрашной рассудительностью беседовала с “лайковыми перчатками”, к каковым относила весь мужской пол, но стоило в жизни этого семейства появиться молодому человеку, сколь бы добродетелен и талантлив он ни был, ее отношение инстинктивно становилось враждебным, тем более враждебным, чем больше он нравился сестрам. Это не было острой неприязнью, заставляющей ее раздражаться из-за самого их существования или отвергать, сверив с никому неведомым образцом. Но чуткие, дрожащие струны ее сердца были для них недоступны просто потому, что сама она старалась никогда этих струн не касаться. Она всегда помнила о том, кто невольно и незаметно для себя похоронил ее душу, а сам был вне пределов досягаемости.

Но теперь она вдруг почувствовала, не вполне отдавая себе в этом отчет, что мертвец заворочался в своей могиле. В ней вдруг шевельнулась зависть к Кэтрин, в чьем обремененном заботами, женственном и в то же время вечно детском сердце расцветала чудная заря, которая одна только и являет собой сияние юности.

Глава 4
Кадриль и пробуждение чувств

Двадцать первого ноября Люсьен Флери устраивал большой прием, и весьма многочисленная родня, французская, английская, а также интернациональная, собралась в его просторном доме, дабы принять участие в торжественном и диковинном обряде, которым современный мир чтит алтарь дружбы. После первого танца большая часть гостей распределилась группками по зале, и лишь один человек прохаживался в подозрительном одиночестве. Это был темноволосый мечтательный юноша в простом, даже невзрачном вечернем костюме, смотревший вокруг себя с робостью и замешательством отшельника. Валентин Амьен, а это был, разумеется, он, несколько мгновений ошарашено озирался по сторонам, а затем что-то привлекло его внимание и сперва обрадовало, а потом изумило. Собираясь на прием, он думал только о Кэтрин Грэй. Он представлял себе спокойную, кроткую барышню из добропорядочной семьи, надеялся встретить ее, преклонить перед нею колено и верно следовать за ней сквозь суету этой обители тщеславия, которую так старательно созидал в своей гостиной Люсьен. Об этом он думал, ступая по натертым до блеска половицам, когда, подняв голову, вдруг увидел Кэтрин. Она стояла среди самой многочисленной группы гостей в великолепном белом воздушном вечернем платье, украшенном перьями, и с рассеянностью светской дамы беседовала с незнакомым мужчиной и его молодой спутницей. Валентина поразил и озадачил контраст между добросердечной хранительницей очага, которую он видел здесь недавно, и этой сияющей величественной фигурой. Но постепенно он начал понимать: он, как и многие мужчины, лишь смутно представлял себе участь женщины и совсем забыл о том, что самая трудная ее обязанность – быть очаровательной и любезной. Он глядел на Кэтрин и подумал о том, что, стоя посреди этой залы, мирная и блистательная в своем белом убранстве, она исполняла не менее трудный и почетный долг современной женщины, чем приготовление доброй дюжины пудингов. Валентин понял свою ошибку, и это подействовало на него благотворно: простительной слабостью прямодушного молодого человека было известное самодовольство. Он приблизился к беседующим и поприветствовал Кэтрин. Она едва заметно вздрогнула, услышав его голос, а затем церемонно ответила, прибавив как бы между прочим, что в зале довольно душно. Валентин не заметил бы, будь там жарко, как в Калькутте, или холодно, как на Шпицбергене, ибо в эту минуту внешний мир перестал для него существовать, но возражать молодой человек не стал, в результате чего джентльмен и дама переключились на обсуждение погоды, а Валентин смог заполучить Кэтрин в свое распоряжение.

– А где же ваши сестры? – первым делом спросил он. Валентин вовсе не горел желанием встретиться с Маргарет и Гертрудой, просто, как и все прочие, он привык воспринимать сестер Грэй как единое целое.

– Кажется, они где-то здесь, – проговорила Кэтрин, указав веером в центр залы, – но я не вполне уверена. Я часто не в силах за ними уследить, – она, как обычно, выговаривала слова с некоторым нажимом, словно бы это давалось ей не без усилий.

– Они должны быть вам так благодарны за вашу заботу, – только и смог выдавить Валентин; впрочем, он ничуть не лукавил.

– Мне хватает здравого смысла не ждать благодарности, – сказала Кэтрин улыбаясь. – Подозреваю, что они считают меня страшной занудой. Так думал бы всякий, на ком не лежит обязанность следить за двумя детьми, а ведь они сущие дети.

– Нет, не всякий, – сказал Валентин со всей мягкостью, на какую был способен.

Кэтрин опустила глаза. Казалось, она была взволнована. В это мгновение Люсьен взвился со своего места, засияв, словно начищенный башмак.

– Валентин! Вы ведь танцуете кадриль?! – воскликнул он не допускающим возражений тоном.

– Если мисс Грэй не откажется доставить мне это удовольствие, – проговорил Валентин с несвойственной ему решимостью.

Кэтрин отважно протянула ему руку, и они прошествовали на середину залы. Валентин вышагивал гордо, точно Люцифер, только гордился он сейчас вовсе не собой. Составив все остальные пары, Люсьен подскочил к Гертруде, которая беседовала с пожилым дядюшкой, и увлек ее за собой.

Рискнем предположить, что в эту пору Люсьен был влюблен в Гертруду, хотя мы не стали бы утверждать этого наверняка. Возможно, она была его наперсницей, которой он доверял свои многочисленные и скоротечные сердечные драмы. Как бы то ни было, Гертруда вовсе не досадовала на него за это, поскольку относилась к Люсьену как к милому и легкомысленному приятелю. Он был воплощением всего, что развлекало ее в эти годы, – стиля, страсти к балам и хороших манер. Но в ее симпатии было что-то покровительственное, так что Люсьен, привыкший считать себя “настоящим мужчиной”, не понимал, почему эта худенькая рыжеволосая девочка обходится с ним, как с мальчишкой.

Валентин стоял рядом с Кэтрин, пока пары распределялись по зале, но он глядел на них равнодушно, будто на мух. Его взор, как взор гладиатора, был устремлен к цели, назначенной сердцем, – она находилась прямо перед ним.

– Вряд ли вы это помните, – сказал он Кэтрин с горделивым смущением, – когда-то я уже приглашал вас на танец. Это было в загородном имении, я был еще почти мальчишкой и вел себя как полный идиот.

– Ну что вы, – сказала Кэтрин, и ее глаза чуть заметно сверкнули. – Я помню, вы наступили на ногу малышу, но были после этого так любезны с ним, что он вскоре утешился. Странно, мы почему-то помним такие мелочи даже спустя многие годы.

– Иногда это очень важные мелочи, – сказал Валентин, понизив голос. Он думал о решительной, ясноглазой и заботливой девушке, которая деликатно подсказывала ему, тогда еще робкому школьнику, что делать и как себя вести на балу, и его чистое сердце раскрывалось навстречу стоявшей теперь перед ним сильной и деятельной женщине, той же и все-таки совсем иной, – он с трудом мог бы дать сейчас отчет в своих чувствах. Воспоминание было живым, но неотчетливым и словно бы податливым: так память чувств приходит на помощь, дописывая детали нарисованной поэтом картины.

– Во всяком случае, – в его голосе зазвучала обреченная и напускная бодрость, – у вас нет оснований отказать мне в одном-единственном танце; обещаю, что вам не захочется его повторить. Наверняка я худший танцор в этой зале.

Валентин не был надменным, но в последних словах послышалось высокомерие: он презирал бездумные модные забавы.

– Неважно, как вы танцуете, – сказала Кэтрин с чувством. – Возможно, вы не самый лучший танцор, но я скорее… – тут она осеклась, покраснела и в смущении отвела взгляд.

– Мисс Грэй, – начал Валентин, голова у которого шла кругом, но его слова заглушила танцевальная музыка. Они стали оглядываться по сторонам, чтобы понять, не настала ли их очередь, как вдруг поймали на себе взволнованный, горящий зеленым огнем взгляд Гертруды: она все это время пристально наблюдала за ними.

В следующее мгновение они уже выписывали, то и дело сбиваясь, первую фигуру. Валентин, мысли которого путались, забыл даже то немногое, что умел, и в полной беспомощности послушно следовал за Кэтрин.

– Какой веселый танец, – бросила Гертруда, обращаясь к Кэтрин через плечо Люсьена, пока Валентин проделывал cavalier seul, точнее, как казалось ему самому, бесцельно топтался на месте в ожидании, когда ему вернут его партнершу. Кэтрин ничего не ответила, но уловила в словах Гертруды намек на то, что партнер выставляет ее в смешном свете, и слегка рассердилась.

– Мне наскучило танцевать, – сказала она Валентину, – а эта пара, кажется, готова занять наше место. Не лучше ли нам отойти в сторону и присесть?

– С превеликим удовольствием, – ответил Валентин, восторженное смятение которого нарастало с каждой секундой.

Тратить из пустой вежливости эти великолепные мгновения новой жизни и страсти на глупый танец казалось ему совершенно невозможным. Он поковылял за Кэтрин к стулу в углу залы. Гертруда страшно рассердилась на себя за допущенную оплошность. Пары танцующих поспешно перестроились, освободив центр, и она вместе с остальными отошла в сторону, следуя взглядом за теми двумя и не видя больше никого, раздосадованная, озадаченная и бессильная что-либо сделать. Легкомысленная и часто дерзкая, она сама не заметила, какой громадной гордостью прониклась за свою семью, за счастье своих сестер и их взаимную любовь, сколь священным и неприкосновенным для посторонних было для нее их единство. Но вот появился этот поэт и пустослов, пришел, чтобы разрушить их эдем, и она сразу ополчилась на него. И все же она не могла отрицать после всего, что видела и что знала о нем, что он чист, честен, не лишен идеалов и вполне способен составить счастье доброй и благородной девушки. Она кусала губы от досады, думая, что не только не может повлиять на происходящее, но не в силах даже решить, как относиться к рождающемуся у нее на глазах роману Она готова была отдать все на свете, даже новые платья, за одного-единственного здравомыслящего друга, с которым можно было бы посоветоваться и отбросить или же подкрепить свои подозрения. Но она давно уже предпочитала не иметь друзей. Маргарет была трезва и рассудительна, но всей душой ненавидела ответственность. Это был один из немногих случаев за все те ветреные годы, когда Гертруда вдруг почувствовала одиночество и опустошенность. Но в этот момент музыка вторгалась в ее мысли, заставив отвести пылающий взгляд от того угла, куда, поглощенные беседой, забились Кэтрин с Валентином. Она нехотя взглянула на своего визави, и в это мгновение комната вдруг поплыла у нее перед глазами.

Она пришла в себя через какую-то долю секунды, так что посторонний человек даже не заметил бы ничего особенного. Посреди залы, прямо напротив нее, кротко возвышаясь над маленькой и невзрачной пожилой дамой и ведя с нею учтивую беседу, старательно выделывал па джентльмен – все та же худощавая, статная фигура, узкая белая манишка, смуглое остроносое лицо, словно ни пять, ни тысяча лет не способны были его изменить.

– В исходное! – скомандовал Люсьен, самозабвенно отдаваясь мальчишеской страсти к музыке и танцам. Оркестр заиграл, и, мгновенно побледнев, слыша не столько музыку, сколько удары собственного сердца, рвущегося наружу из затвора, на который она его обрекла, Гертруда Грэй двинулась навстречу Бэзилу Хоу, словно бы преодолевая расстояние в пять долгих лет. Он тоже подошел к ней, следуя установленному порядку, поклонился и вернулся на прежнее место. Гертруда на секунду запнулась, а затем, с внезапным торжествующим воодушевлением, накрывшим ее радостной волной, отчего ей захотелось смеяться и плакать, вспомнила, насколько в его духе было не устраивать сцены во время танца, а чинно и церемонно выполнять в этот решающий момент все эти глупые па. Ни льстящая самолюбию страсть, какой дышал Валентин, ни даже самые благородные подвиги в мировой истории не могли бы заставить ее сердце колотиться с такой силой, как эта мелочь, которая была настолько “в его духе”.

Фигуры танца сменяли друг друга, и Гертруда, словно в полусне, то кружилась на месте, держась за руку Люсьена, то на мгновение касалась руки Бэзила, стоя в длинной череде дам. Ее радовали бессмысленно-игривая музыка и вся эта странная чехарда, необходимость безмолвно вышагивать туда и обратно, нелепо подскакивая в самых неподходящих местах, в то время как тайное торжество переполняло сердце.

Когда же музыка смолкла, группы танцующих рассыпались, двое молодых людей, одновременно оставив своих партнеров, встретились на середине залы. Она протянула Хоу обе руки, он, страдальчески взглянув на девушку, слегка пожал их и отвел взгляд. Румянец вернулся на ее лицо – это легкое рукопожатие было красноречивее слов. Она чувствовала себя так, будто этих долгих лет не было и они снова стояли у той самой изгороди над морем, где она в последний раз пожимала его сухую смуглую руку и заглядывала в его печальные серые глаза.

– Если хотите, можно попросить кого-нибудь представить нас друг другу, – были его первые слова, – и мы станцуем еще одну кадриль.

– Нет-нет, не стоит, – сказала она, и спазм то ли слез, то ли смеха перехватил ей горло. – Давайте выйдем куда-нибудь, мистер Хоу, присядем – и поговорим.

– С удовольствием, – ответил он, как всегда, стремительно. – Я буду сидеть, а вы говорить. Куда же мы пойдем?

– Может быть, в оранжерею? – спросила она, робко улыбаясь.

– Меткий удар, какой меткий удар! – пробормотал он. – Что ж, я это заслужил.

Он первым направился в сторону оранжереи, с безумным замечанием подобрав по дороге чей-то веер и обменявшись парой реплик с невзрачными дамами, с которыми недавно танцевал. На лице Гертруды застыла безотчетная улыбка, ее горящий взгляд блуждал по зале. В несколько стремительных шагов Хоу достиг оранжереи и распахнул дверь. Прямо перед ним в этом зеленом убежище, на диване среди подушек, сидели двое. Одной была Кэтрин, алый румянец вспыхнул на ее щеках, и она от неожиданности чуть не сломала свой веер, другим же был тонкий молодой человек с темными, сияющими от волнения глазами. Мгновение Хоу глядел на них, и его смуглое лицо странно напряглось, затем он закрыл дверь, обернулся и вопросительно посмотрел на Гертруду.

Глава 5
В которой три неромантичных человека держат военный совет

Гертруда легко разгадала выражение его лица, поняла, что он увидел, о чем подумал и о чем предпочел промолчать.

– Мистер Хоу, – проговорила она почти шепотом, – вот почему мне так вас не хватало. Моя сестра почти влюбилась, а я никак не могу понять, что же мне делать. Только не подумайте, – добавила она, вдруг испугавшись его задеть, – не подумайте, что вы были мне нужны только поэтому. Это… это были очень долгие пять лет.

Его лицо исказилось, словно бы от резкой боли, но Гертруда помнила, что так на этом лице отражается радость. Он сказал только:

– А ее приятель тоже попался в ловушку?

– Думаю, да. Кажется, он тоже любит ее. Но я так мало его знаю: он поэт, а я не верю поэтам. Скажите же, что мне делать!

– С удовольствием, – ответил он. – Вот если бы вы попросили меня сделать это самому, я бы, пожалуй, отказался. Но раз нам предстоит держать военный совет над стремниной речной[19]19
  Хоу цитирует строки из поэмы “Гораций” Томаса Маколея о легендарном римском военачальнике Горации Коклесе.


[Закрыть], отвергнемся себя, ибо есть один человек, чье присутствие нам совершенно необходимо. Где ваша третья сестра?

– Маргарет? – уточнила Гертруда. – Она в зале, с его сестрами. Я пойду найду ее. Жаль, мне не хотелось ей говорить: это очень расстроит мою милую беззаботную сестрицу, – с этими словами Гертруда (Хоу хотел ей помочь, но тут она должна была действовать самостоятельно) отправилась на поиски Маргарет. Вскоре та высвободилась из объятий сестер Амьен, которых она развлекала анекдотами, и поспешила в оранжерею.

– Мистер Хоу! – сказала она, поглядев на него несколько мгновений с радостным удивлением. – Как давно мы вас не видели. Итак, зачем же вы послали за мной этого пламенного парламентера (с этими словами она взъерошила Гертруде волосы) и пробудили меня ото сна?

– Пусть ангел, поднявший вас с вашего цветочного ложа[20]20
  Цитата из “Сна в летнюю ночь” (III, i; перевод М. Лозинского: ‘Меня средь лилий пробуждает ангел”).


[Закрыть], мисс Грэй, – осторожно ответил Хоу, – сам даст отчет в своих небесных шалостях.

– Давайте пройдем в библиотеку, – поспешно сказала Гертруда. Через несколько секунд они уже сидели вокруг стола в пыльной и сумрачной комнате.

– Маргарет, – начала Гертруда и тут же остановилась в нерешительности, обдумывая, как именно преподнести волновавшую ее новость, – скажи, тебе не кажется, что Кэтрин странно себя ведет?

– Еще бы, – сказала Маргарет с улыбкой, – ведь ей взбрело в голову по уши влюбиться.

– Так ты все знаешь! – проговорила Гертруда, сверкнув глазами.

– Ну я же не крот, – лениво парировала Маргарет.

– Не будем углубляться в зоологию, – поспешно вмешался Хоу. – Если мисс Грэй в курсе, это облегчает задачу. Итак, мисс Грэй, что вы о нем думаете?

– Я предпочитаю не думать ничего особенного ни о ком и менее всего о Валентине Амьене, – сказала Маргарет после короткой паузы, – ведь, оказываясь в компании, он неизменно берет эту задачу на себя. По-видимому, он славный молодой человек и, несомненно, влюблен в Кэтрин. Я только боюсь, что… – она замолчала, стараясь подобрать слова, поскольку не привыкла препарировать знакомых, – я боюсь, он из тех людей, жить с которыми – тяжелое испытание. Непросто все время дышать горным воздухом. Кэтрин возвышенней меня, и все же она едва ли сравнится с Амьеном. Кэтрин добрая, умная девушка, хоть и моя сестра, но со временем от мужа за завтраком начинаешь ждать чего-то еще, кроме мистики и Священного Грааля. Когда выбираешь спутника жизни, самые обычные хорошие манеры иногда даже важнее прекрасных идей. Впрочем, Амьен едва ли рискует сбиться с пути, как Бёрнс или Шелли; но, боюсь, он может сделаться занудой вроде Томаса Карлейля, а Кэтрин не создана быть сиделкой при эгоисте. Я не умею говорить о таких вещах, да и вообще о чем бы то ни было, но иногда задумываюсь о них. Нынешний мир ослеплен блеском гениев и мыслителей, носится с их надуманными проблемами и прощает им непростительное. Валентин славный, но ему не справиться с обязанностями, от которых не уйти ни гению, ни обычному человеку. Всем Валентинам мира я предпочла бы в мужья – и себе, и любой из сестер – волевого и простодушного человека, который поменьше думает о себе, не считает за труд быть приятным в обществе и поддержать хорошую компанию.

Маргарет вынесла приговор с обычным спокойствием, но глаза Гертруды и ее полуулыбка говорили о том, что она расслышала в словах сестры нечто большее. Она посмотрела на Хоу и выпалила:

– Думаю, Маргарет совершенно права. Для честной и благовоспитанной женщины честный благовоспитанный мужчина – лучший из возможных союзов. Поэты женаты на своих идеях, а если хотят чего-то большего, пусть это будут тихие и глупые девицы, которые будут держать их в руках, не пытаясь залезть к ним в голову. Кэтрин одновременно и слишком и недостаточно умна для этого. Валентин, сам того не желая, сделает ее несчастной. Мне с самого начала не нравилась эта идея, и теперь я, кажется, понимаю почему.

– А вы что скажете, мистер Хоу? – спросила Маргарет.

Пока они говорили, Хоу внимательно разглядывал стол, ероша, по своему обыкновению, волосы и задумчиво хмуря брови. Услышав вопрос Маргарет, он придал, однако, своему лицу обычное выражение светской покорности и медленно проговорил совершенно бесцветным голосом: – Я хотел бы предварить свои замечания выражением безусловной веры в большую вероятность того, что вы обе правы, и абсолютной уверенности в том, что я, напротив, ошибаюсь, выводя мое мнение, за отсутствием чего-либо иного, из собственного опыта. Я довольно плохо знаю моего кузена Валентина и все же немного знаком с ним, хотя и старательно скрывал от вас этот факт, не желая тем самым настраивать вас против него. Но я вовсе не собираюсь разбирать психологию Валентина – он сам достаточно много о ней рассуждает. Скажу просто и грубо.

Неужели вы думаете, что можете выбирать идеальных жен и мужей для дам и джентльменов соответственно, забыв о том (а об этом напоминаю вам я, больше чем человек), что они в некотором смысле уже сделали этот выбор сами? Пара глаз двадцати двух лет от роду, конечно, не самый надежный судья при выборе спутника жизни, и все же она (простите мне мою старомодную обходительность) видит лучше, чем другая пара глаз, пусть даже двумя годами младше. И выбор первой пары глаз имеет то немаловажное преимущество, что они способны видеть предмет своего выбора насквозь. Пусть их туманят слезы (кажется, так принято говорить), но они все равно разглядят нечто, чего не увидит никто другой, – и найдут в этом им одним ведомое упоение. И позвольте спросить вас, мисс Грэй, как, по-вашему, отнесется ваша сестра к пересадке ее живых чувств в этот строго упорядоченный голландский садик? Мисс Грэй, как ни странно мне это вам говорить, но вы будете сеять те же семена, которые, взойдя, уже разбили множество сердец и опустошили множество жизней, если продолжите считать, что союзы можно заключать и разрывать, а сердца соединять, словно побеги экзотических цветов. Можно подумать, логика, осторожность и семейные советы имеют хоть какое-нибудь отношение к таинству и священному недугу, постигнуть и исцелить который способен только – в данном случае – только я. Словом, чистейший и смиреннейший из агностиков, я не дерзаю быть неверующим в храме любви. Что же до Валентина, не буду превозносить его. Женитьба Цезаря вне подозрений[21]21
  Аллюзия на латинскую поговорку “Жена Цезаря превыше подозрений”.


[Закрыть], или что-то в этом роде. Но позвольте напомнить вам кое о чем. Вы видите в Валентине надменного и пренебрежительного чудака. Но есть та, что видит в нем царя человеков, щедрого и рыцарственного мужа. Кто же прав, по-вашему? Чьего голоса надлежит слушаться более – голоса любви или сомнения? Валентин мало похож на убийцу или хотя бы на взломщика. Этого вам должно быть вполне достаточно. Внемлите же заключению моей речи. Доверяйте человеческому сердцу: оно слепо и неразборчиво, но, сдается мне, это лучшее, что у нас есть. Оно бьет точнее нашей логики: в конце концов, именно оно реально. Мы не в силах им повелевать, так доверимся же ему. Да оставит жена отца и мать (как мудро заметил Сидни Смит) и попытает счастья, как мы с вами. Мне всего двадцать три года (я строен, изящен, весьма привлекателен), но я повидал жизнь и говорю вам: сберегите в себе любовь, она обеспечит вам комфортабельное жилище даже посреди самого отчаянного одиночества.

Маргарет и Гертруда подались вперед, выслушивая эту диковинную речь, в которой было нечто непостижимо завораживающее. Сухой, предельно сдержанный голос, калейдоскоп нелепостей, внезапные дидактические отступления, пробивавшиеся то и дело отголоски напряженной мысли и утесняемой гордости – все это разительно отличалось от звонкого красноречия Валентина. Но было в этой речи и нечто куда большее: напряженное и горячее сочувствие к человечеству, не бледному человечеству поэта, а яркому и мятущемуся человечеству человека; стойкая преданность чувству и подлинное христианство, робко прячущееся за полускрытыми цитатами, – все это, надо признать, было также не похоже на Валентина. Маргарет лишь смутно чувствовала, что говоривший ярче и сердечнее, чем она могла предполагать. Но Гертруда, которая так хорошо знала его, ловила каждое слово скорее сердцем, чем слухом, и когда он закончил, воздвигнутая ею крепость из предубеждения и рассудочности, оказавшаяся хрупким карточным домиком, лежала в руинах. Она вовсе не жалела об этом, ей даже не приходило в голову пожалеть о жестокости его натиска – ей достаточно было думать, что он не просто прав, он божествен. Она пылко сдала свои позиции, и Маргарет также пришлось уступить. Те, кто уже знает Бэзила Хоу, легко поверят, что после того, как его точка зрения взяла верх, им стоило громадных усилий убедить его в том, что он действительно прав.