Читать книгу "Бэзил Хоу. Наши перспективы (сборник)"

Глава 8
Эдемский сад

Ранним утром, не успела роса сойти с залитых солнцем лужайки и кустов подле дома семейства Амьен, смуглолицый молодой человек с ястребиным профилем поспешно устремился по траве туда, где у самого входа в заросшую шиповником аллею стояла, чуть дрожа от беспокойного возбуждения, девушка с рыжими локонами.

– Они в саду? – спросил Хоу, приблизившись. Гертруда кивнула, едва удержавшись от смеха, и добавила:

– Мы можем войти. Они будут кружить по тропинкам, не замечая ничего вокруг.

– Будь по-вашему, – ответил Хоу. – Я буду прогуливаться вместе с вами, следуя за ними по пятам, как Мефистофель за Фаустом и Маргаритой. Вы заслуживаете лучшей доли, чем Марта[25]25
  В “Фаусте” Гёте Мефистофель подстраивает свидания Фауста с Маргаритой, сговорившись с матерью девушки, Мартой.


[Закрыть], но я постараюсь справиться со своей ролью как можно добросовестнее.

В эту минуту своим длинным худым лицом и насмешливым выговором он и впрямь очень напоминал Мефистофеля.

Между тем в глубине сада в окружении зарослей кустарника стояла другая пара. Девушка была полнее и царственнее, а молодой человек – худощавее и изнеженней.

– Мисс Грэй, – говорил молодой человек, – позавчера вечером на балу я спрашивал вас кое о чем. Вы мне не ответили, но то, что вы сказали тогда, дает мне смелость задать мой вопрос снова. Вы позволите?

– Мистер Амьен, – мягко ответила Кэтрин, – стоит ли сейчас говорить об этом?

– О чем же еще говорить, как не об этом! – горячо возразил Валентин. – В целом мире нет больше ничего, о чем стоило бы говорить. Когда я смотрю на небо, облака ждут вашего ответа; когда я опускаю глаза на землю, трава и цветы трепещут в ожидании. Для нас с вами не существует более ничего, ровным счетом ничего на свете. Могу ли я наконец назвать это по имени?

– Погодите, давайте еще пройдемся, – сказала Кэтрин, отважно поднимая глаза. На ее лице было написано сильное волнение. И они двинулись по тропинке.

– Как переменился Люсьен! – говорила тем временем Гертруда, обращаясь к Хоу. – Кажется, он только что открыл новую страницу своей жизни.

– Полагаю, прежняя была лишь разукрашенной обложкой, – сказал Хоу. – И все же я согласен с вами. Он выглядит здоровее и уже не так сильно напоминает принаряженный скелет. Кстати, вам не приходило в голову, что кому-нибудь из моих собратьев по цеху стоило бы взять интервью у выдающихся скелетов и привидений, лучших в профессии, так сказать, – у тех, которые являются почтеннейшим семействам. В мертвый сезон (именно в мертвый, когда же еще) они могли бы устроить призрачную забастовку – и тогда можно было бы написать репортаж “прямо сейчас с места событий”. Заметка, конечно, начиналась бы с чего-то вроде “Кладбище Кенсал Грин являет сегодня картину непривычного омертвения и т. д. Все вокруг буквально кишит привидениями и т. д.” У меня, несомненно, задатки блестящего редактора и огромное множество оригинальных и прибыльных идей, если бы я только сумел открыть ту самую новую страницу, о которой вы сейчас упомянули.

– Сейчас вы, напротив, листаете старые, – сказала Гертруда, испытующе глядя на Хоу, прячущего замешательство под очередной порцией чепухи. – Почему вы паясничаете, как в былые времена? Вы уже не делитесь со мной тем, что вас беспокоит.

– А вы знаете, что меня беспокоит? – нерешительно, почти угрюмо ответил он. Хоу был глубоко взволнован тем, что она так проницательно читает его мысли, ведь совсем недавно он и в самом деле мечтал восстановить их прежнюю дружбу. В первые минуты, когда он так внезапно снова оказался рядом с ней, воспоминания о прошлом вспыхнули в его душе, он отогрелся и размяк. Но теперь к нему вернулась его стальная осмотрительность, и он сказал себе: “Через несколько лет это доброе дитя влюбится и выйдет замуж, а ее славному избраннику останется лишь презирать меня за такое легкомыслие. Мне стоило бы убраться из ее жизни так тихо и незаметно, как только возможно… Именно так следует поступить, и я постараюсь захотеть этого”. Но он лишь нацепил на себя обычную шутовскую маску, которую считал наиболее подходящей в данных обстоятельствах.

– У вас определенно что-то на уме, – настойчиво сказала Гертруда.

– Очень рад это слышать, – ответил он. – Ведь есть шанс, что оно проникнет внутрь.

Между тем Валентину требовалось все больше усилий, чтобы выдерживать затянувшееся молчание Кэтрин. Гуляя, они вышли на усеянную маргаритками лужайку и остановились в тени огромного боярышника. Валентин заговорил:

– Мисс Грэй, я не могу больше ждать. Ради бога, решите мою судьбу.

Кэтрин склонила голову, словно цветок лилии, и по-прежнему хранила молчание.

– Мисс Грэй, – сказал Валентин, и его глаза неожиданно блеснули. – Кэтрин! – и вдруг запнулся.

Кэтрин не двигалась, и Валентин молча взял ее за руку, ибо был слишком исполнен благоговения, чтобы решиться на что-то большее, и проговорил:

– Кэтрин, я сказал, что думаю, и, мне кажется, вы ответили. Не дайте мне пребывать в заблуждении, ибо на этот вопрос каждый мужчина имеет право получить ответ. Эта минута настает лишь однажды, и ее надлежит встретить во всеоружии. Я не слишком высоко ценю себя по сравнению с вами, но я честный человек и смогу прокормить вас моим пером, до конца моих дней защищать вас и трудиться ради вашего блага. Все, чем бы ни одарил меня мир, будет принадлежать вам. Ничто из его даров не будет мне дороже вас. Ответьте же, Кэтрин, ибо эта минута настала. Так я получил ответ?

Кэтрин подняла голову с тяжелым узлом волос и бесстрашно взглянула ему в глаза.

– Да, Валентин, – сказала она, а затем они сделали еще шаг навстречу друг другу, похожие на двух счастливых детей.

– О да, я знаю, кто такие математики, – говорил в это время Хоу, – это особый диковинный народец. Мой дядя однажды едва не ступил на этот путь… Подумать только, – проговорил он, отводя излишне самонадеянную ветку терновника от лица Гертруды, – что за нахальное, эгоистичное растение! Но куда же вы?

Гертруда раздвинула заросли прямо перед собой, замерла на мгновение, вглядываясь куда-то, и отступила. Последовав за ее взглядом, Хоу различил под сенью боярышника Валентина и Кэтрин, держащихся за руки.

– Как в Эдеме, – сказала Гертруда с благоговением.

– Спасибо, – отозвался Хоу. – Второй раз за сегодняшний день вы позволяете мне выступить в моем исконном амплуа, теперь, правда, в роли существа, откровенно пресмыкающегося.

– Ну что же, – смеясь, ответила Гертруда, – если вы змей, тогда кто же я?

– Джентльмену не подобает говорить даме подобных вещей, мисс Грэй, – серьезно сказал Хоу. – Боюсь, что вы Лилит, о которой написано в Талмуде. Как сказал мне как-то по секрету Россетти:

 
Лилит – Адамова жена.
(Эдемский сад в цвету.)
В чьих жилах кровь, увы, текла
Не человечья, хоть была
Всех краше жен земных она.
(Чудесный край в цвету!)
 

– Нет, я не думаю, что это про нас, – сказала Гертруда. Казалось, она принимает его слова совершенно серьезно.

– Все-таки есть надежда, – ответил Хоу, – что мы не кончим так же, как они. Но вы помните это стихотворение, а потому извините меня. Я, знаете ли, всегда считал, что эти россеттиевские рефрены и восклицания в действительности передают экспрессивные замечания миссис Россетти в адрес старины Данте с его поэтическими безделицами. “О Троя, град!” и “О Мария, матерь” – что это как не увещевания отложить перо и идти пить чай, пока он не остыл. Я думаю издать книгу с изложением моей критической теории.

Но Гертруда, казалось, не слышала его. Она проговорила, словно во сне:

– Я все думаю о том, что это Эдемский сад. Адам и Ева в раю. Почему же мне кажется, что это они Адам и Ева, а я, мы с вами совсем не такие?

– Возможно, вы уже пробовали яблоки, – сухо сказал Хоу.

– Яблоки? – переспросила Гертруда, знавшая Писание не так хорошо, как он. – Ну да, конечно, там же было дерево. Не помню точно какое.

– Древо познания добра и зла, – напомнил Хоу.

Спустя несколько недель после этого памятного утра Валентин навестил Хоу в необычном для него жизнерадостном состоянии и объявил, что собирается жениться, на что Хоу отреагировал с подобающим случаю удивлением. Валентин спросил, согласится ли он быть его шафером.

– Только если их у тебя не слишком много, – загадочно сказал он. – Но могу ли я полюбопытствовать, хотя это и не имеет прямого отношения к делу, не знаешь ли ты случайно, на ком именно собираешься жениться?

– На старшей из сестер Грэй, – ответил тот.

Хоу протянул ему руку:

– Мои самые искренние поздравления. Постарайся только, чтобы это было в последний раз. – И ретировался.

Свадьба Валентина Амьена, литератора, и Кэтрин Грэй была замечена в свете, ибо Валентин считался восходящей звездой поэтического небосклона и несколько высоколобых литературных групп благоволили ему. Немало жеманных хорошо одетых личностей в пенсне и с весом в обществе явились продемонстрировать благожелательное внимание к его бракосочетанию и молодой жене, которая приятно удивила их, ибо женщины вроде Кэтрин хорошо переносят сколь угодно яркий свет и сколь угодно возвышенную атмосферу.

Интеллектуалки диковатого вида в платьях самых зверских расцветок полунасмешливо умоляли Валентина показать им все его любовные стихи, и будь это требование исполнено, для транспортировки пришлось бы нанимать несколько повозок. Речь шафера (мистера Бэзила Хоу, известного присутствующим в качестве блестящего помощника знаменитого редактора) сочли безусловной кульминацией свадебного действа, причем поименованный джентльмен ухитрялся обезвреживать, ловко вовлекая в светскую беседу, всех излишне ретивых ораторов, когда того требовала программа вечера. Гости разъезжались в восторге от Валентина, Кэтрин и свадьбы (ибо свет вовсе не циничен, как принято считать, а, напротив, невероятно сентиментален), вполне одобрив этот пример подлинной “душевной склонности”, снабженной всеми необходимыми и освященными временем элементами любовной истории. Так прошло бракосочетание мисс Кэтрин Грэй, благосклонно принятое обществом, и на этом рассказ о нем вполне можно завершить. Таким людям, как она, можно уверенно предсказать мирную и почтенную жизнь.

Маргарет также вскоре вышла замуж. Это не было любовной историей в обычном смысле слова, ибо в ее натуре не было места романтическим наклонностям. Она честно и искренне увлеклась молодым джентльменом из провинции, добрым и жизнерадостным человеком, и через некоторое время вышла за него из столь свойственного ей человеколюбия. Она была вознаграждена раболепной и не ослабевающей с годами преданностью, над которой посмеивалась, но в которой находила мирное и спокойное счастье.

Глава 9
Признание Гертруды Грэй

В сгущавшихся вечерних сумерках мистер Бэзил Хоу стоял перед домом семейства Грэй, в котором все еще царствовала их тетушка мисс Торнтон. Он расстался с Валентином (который вошел в дом, чтобы повидать своих новых родственников), уверяя, будто спешит по делам, но не мог заставить себя уйти и задумчиво смотрел наверх, на освещенные окна этого высокого и спокойного дома.

“Надо бы мне убраться отсюда, – думал он. – Теперь или никогда, давно пора перестать совать свой длинный нос в чужие дела. Валентин женат, и все мы понимаем, что это означает. Друг – ведь были же времена, когда Валентин еще не отчаялся в моем спасении, – друг превратился в то, что строго терминологически следовало бы именовать почтенным отцом семейства. У меня нет права все время торчать у них на пути, в душе я это прекрасно понимаю. Я должен уйти. Мне следует уйти, но проклятые сантименты очень глубоко въелись в меня – комок не то в горле, не то в сердце, чувство, которое я стыжусь назвать. Что ж, не будет вреда, если я еще немного поглазею на то окно, хотя можно поспорить о благоразумности такого занятия. А потом я возьму постель мою и пойду… и, о Господи, каким же тяжелым будет это восхождение”. Он попытался взять себя в руки и, глубоко подавленный, уже готов был повернуться спиной к дому.

– Бэзил, привет! – зазвучал чей-то нестерпимо веселый голос, и Хоу, обернувшись, увидел Люсьена, белоснежная улыбка которого сверкала из-под широких полей шляпы. Трость с серебряным набалдашником непринужденно плясала у него в руке.

– Как хорошо, что мы встретились, старина! – сказал он и смущенно рассмеялся. – Я так рад, что ты здесь и сможешь подбодрить меня. Я чувствовал себя чертовски подавленным и несчастным. – Он ухватил Бэзила за локоть с фамильярностью, немыслимой для джентльмена, всегда относившегося к собеседнику, будь то даже маленький ребенок, с уважением, граничащим с благоговением. Впрочем, тот и не думал противиться. – Ну, то есть ты ведь всегда такой весельчак. Тебе, наверное, не знакома меланхолия? А у меня как раз тяжелейший приступ.

– Гм… – сказал Хоу с некоторым усилием, но через мгновение уже справился с собой и продолжал весело и даже сочувственно: – Поведай же мне, по какой причине его дьявольское величество именно сейчас наслал на тебя бесов уныния? Что с тобой приключилось, Люсьен?

– Даже не знаю, сможешь ли ты это понять, – начал Люсьен все с тем же нервным смешком. – Дело в том… ну, словом, ты ведь будешь смеяться надо мной, если я скажу, что влюбился?

– Отчего же? – мягко ответил Хоу. – В этом случае мне пришлось бы хохотать над подавляющим большинством представителей человеческой расы. Но могу ли я спросить тебя, Люсьен, – сказал он, понизив голос, впервые на памяти Люсьена с подобием серьезности, – зачем бы мне глумиться над твоими чувствами?

– Да нет, – с готовностью ответил Люсьен, – я просто подумал, что ты, может быть… Словом, все дело в том, что… в общем… Ты ведь знаешь мисс Гертруду Грэй…

Быть может, в первый раз в жизни самолюбие темной волной поднялось в сердце Бэзила, и казалось, в безумном напоре оно вот-вот сломит его, еще чуть-чуть – и будет поздно. Но уже в следующее мгновение он взял себя в руки и бодро сказал, коря себя за секундную слабость:

– Да, знаю немного, впрочем, куда хуже, чем ты.

– Хотел бы я выяснить, что она обо мне думает, – сказал Люсьен, его голос дрожал от волнения. – Я совсем, совсем потерял голову…

– Что ж, это не самая страшная потеря, – ответил Хоу, стараясь утешить собеседника, ибо, несмотря на потрясение, искренне жалел его. – Некоторые теряют кошелек или совесть. А ты уже говорил что-нибудь мисс Грэй?

– Все никак не наберусь смелости, – робко ответил Люсьен. – Боюсь, она презирает меня. И от этого я чувствую себя таким несчастным.

– О, я вовсе так не думаю, – сказал Хоу веско и обнадеживающе. – У нее нет никаких оснований тебя презирать. Во всяком случае, судя по тому, что я о ней знаю… Ты уверен в своих чувствах, Люсьен? Я хочу сказать… от этого зависит твое счастье?

– Целиком и полностью! – горячо ответил Люсьен. – Я не могу жить без нее. Все лучшее во мне пробуждается в ее присутствии.

Хоу застегнул все пуговицы своего сюртука, словно бы у него на сердце стало до жути холодно. Он вспомнил о пари с Валентином насчет обращения Люсьена на путь истинный и уверенно сказал:

– Дорогой друг, если ты хочешь моего совета – вряд ли он тебе понадобится, но все же обдумай честно и до конца слова, которые ты только что произнес. Если это правда, то ни я (вообще личность крайне сомнительная), ни кто-либо другой не может лишить тебя права так чувствовать и объясниться. Поверь, у тебя нет причин унывать. Твое желание совершенно искренне, и это, как правило, лучшее, что может случиться с человеком.

– Так значит, – проговорил Люсьен, робко улыбаясь в сумерках, – ты советуешь сказать ей.

– Это куда лучше, чем маяться понапрасну, – ответил Хоу, закурил сигару и стиснул ее побелевшими губами.

– Ты всегда был прекрасным кузеном, Бэзил, – сказал Люсьен, искренне тронутый, поскольку уверенность Хоу убеждала его и успокаивала, – как же приятно в трудную минуту встретить неунывающего человека. Я соберу в кулак всю мою смелость, не зря же ты так в меня веришь. Скажу ей все прямо сейчас. Доброй ночи! – Он ринулся в сгущающуюся тьму и несколько мгновении спустя Хоу услышал, как на крыльце зазвонил колокольчик.

В ту же самую секунду что-то мокрое упало на ястребиный нос Хоу.

– Дождь, – сказал Хоу. – Как бы я хотел, чтобы он размочил меня и превратил в кашу, словно старую шляпу.

Дождь лил все сильнее, а он все вышагивал по мокрым улицам с новым и чистым чувством, что идти ему теперь совершенно некуда. Два часа напролет бродил он в шипящей и хлюпающей тьме по застроенному высокими особняками предместью, пока в конце концов не оказался снова там же, откуда начал свой путь. Дождь и не думал заканчиваться, холодный, назойливый и ослепляющий, совсем как в тот самый день, почти шесть лет назад, когда под сенью прозрачного прибрежного леса он впервые попал в паутину чувств, из которой теперь с таким невероятным усилием пытался выбраться. Жизнь распростерлась перед ним черная, как эта ночь, и ледяная, как этот дождь. Он старался подумать о чем-нибудь светлом и не мог. Он решил было, что холодные и страшные годы позади, но теперь кроме них впереди снова ничего не виднелось. Однако его мучения прорвались наружу одной-единственной фразой, произнесенной с поистине индейским хладнокровием:

– Жаль, этот дождь слишком мокрый.

Молодой человек, хоть сколько-нибудь дорожащий собой, не задумываясь, проклял бы Бога и человечество, но бедный Бэзил Хоу мог проклясть лишь себя и робко задавался вопросом, удостоят ли его в каком-нибудь грядущем существовании хотя бы одним взглядом эти возвышенные создания – Валентин, Кэтрин и Гертруда. Хоу, пожалуй, был бы счастливее, догадывайся он хоть немного о своих добродетелях, но если он что-то и чувствовал, то лишь собственное безумие. Он сделал над собой усилие, пытаясь представить, как Гертруда обретет счастье со своим давним поклонником Люсьеном, и порадоваться за нее. У него ничего не вышло, и он отступился, чувствуя, что не может думать о том, что будет дальше. Будущее рисовалось ему бесконечным путешествием по зыбучим пескам.

Он упорно вгрызался в свою сигару, а дождь все не переставал. Вокруг него была лишь пустота и тьма, и такую же пустоту и непроглядную тьму он чувствовал сейчас внутри. Но что бы ни случилось, он всегда был наготове и, обернувшись на скрип калитки, еще раз собрался с силами, чтобы ответить новому незнакомцу.

– Мистер Хоу, – послышался дружелюбный голос, и в шипящий и всхлипывающий мрак выглянуло встревоженное лицо в обрамлении едва различимых рыжих волос. – Это ведь не вы стоите там на улице под проливным дождем?

На мгновение сердце Хоу вспыхнуло, подобно огоньку его сигары. Но уже в следующую секунду оно снова погасло, а его голос, прорвавшийся сквозь пелену дождя, был как всегда бодр.

– Все зависит от того, как вы определяете дождь, мисс Грэй. Допустим, в известном смысле слова, это действительно я – что же с того?

– О, ради бога, войдите же в дом! – воскликнула Гертруда в ожесточении сочувствия. – Вы, наверное, промокли насквозь.

– Относительный недостаток сухости в моей одежде, – проговорил он, выжимая набухшую от влаги полу своего плаща, – пожалуй, скорее соответствует моему нахождению снаружи дома, нежели внутри него.

– Говорю же вам, входите немедленно, – повелительно, со свойственной женщинам практичной решительностью сказала Гертруда и, не успел Хоу понять, что происходит, буквально втащила его в прихожую, захлопнула входную дверь и повернула ключ в замке.

– Это мистер Хоу, он зашел переждать дождь, – крикнула она Маргарет, которая в этот момент выглянула из библиотеки. И взяв лампу со стола в прихожей, Гертруда повела изумленного Хоу по коридору в маленькое темное помещение в глубине дома, освещенное лишь тусклым пламенем очага. Гертруда впустила гостя в красноватый полумрак комнаты, водрузила лампу на стол и, поворошив угли, так что огонь разгорелся чуть ярче, предложила ему сесть. В счастливом полузабытьи он подчинился, вынул изо рта сигару, повесил на крючок свой черный и блестящий цилиндр, символ громадного бремени условностей, которое он так безропотно нес по жизни, сел и взглянул на нее. Она двигалась по комнате, мурлыча что-то себе под нос, красные и рыжеватые отсветы лампы и огня в камине усиливали красные и рыжеватые тона комнаты и ее волос – а в ее глазах, сейчас небесно-голубых, светилось неясная радость. Контраст между мраком, промозглой влагой, безнадежностью улицы и освещенной огнем очага комнатой и пьянящим присутствием Гертруды был настолько резким, что некоторое время Бэзил не мог прийти в себя. Вдруг, словно проснувшись, он вскочил на ноги:

– Мисс Грэй, – начал он.

– Сядьте, – быстро проговорила она. – Пока дождь не закончится, вы никуда не пойдете.

– Мисс Грэй, – повторил Хоу, голос не слушался его, – мне не следует находиться здесь… Люсьен…

Гертруда остановилась, поправляя лампу, на ее лице появилась улыбка:

– Люсьен? Так вы знаете, что он был здесь?

– Я кое-что об этом слышал, – выговорил Хоу сухими и побелевшими губами.

– Бедняга Люсьен, – сказала Гертруда, и в ее голосе послышалось неподдельное сострадание. – Только что я отказала ему… Что с вами, мистер Хоу?

– Ничего, ничего все в порядке, благодарю вас, – сказал Хоу и снова поднялся, его сердце колотилось, отдаваясь в горле. – Вы отказали ему… В чем же?..

– Ну да, – смеясь, отвечала она, – он не в первый раз предлагает мне руку и сердце. Кажется, уже в третий – в промежутках он предлагает их другим прекрасным дамам.

Бэзил Хоу стоял против нее, на бледном и изможденном лице вспыхнули синевой глаза.

– Мисс Грэй, – сказал он, – вынесете ли вы два одинаковых вопроса за один вечер?

Книга, которую Гертруда держала в руках, выскользнула из ее пальцев и упала на пол, а сама она стояла, не в силах пошевелиться, покраснев до корней волос.

Если бы не внезапное и ошеломляющее облегчение от мысли, что Гертруда не принадлежит Люсьену, Бэзил ни за что не сказал бы этого, тем более с таким пугающим спокойствием. Как только он понял, что произошло, он совершенно потерялся. Круто развернувшись, он схватил шляпу, перекинул плащ через руку и сдавленно, чуть слышно проговорил:

– Дайте же мне поскорее ответ, мисс Грэй, и выпроводите меня. Я круглый дурак, наш затянувшийся эксперимент подошел к концу. – И он медленно двинулся к двери.

– Мистер Хоу, – сказала Гертруда, – можете повесить вашу шляпу обратно. – А затем задумчиво, словно обращаясь к самой себе, продолжила: – А он ведь, кажется, прав… Это что-то очень похожее… дружба или любовь, какая разница, как мы это зовем… Но второе слово все же лучше…

С невероятным спокойствием, знаменующим окончательную победу над собой, Хоу подошел к двери и взялся за ручку. Гертруда только сейчас с ужасом осознала, что он собирается сделать, и словно бы очнулась ото сна.

– Бэзил! – крикнула она громко и решительно, и одно лишь это слово могло заставить его обернуться. Хотя они были старыми друзьями, она никогда не звала его так. Что-то в ее лице, вспыхнувшем вдруг почти лихорадочным возбуждением, заставило его остановиться. Они застыли, глядя в глаза друг другу.

– Бэзил, подожди немного, – мягко проговорила она. – Я хочу что-то тебе сказать. Постараюсь покороче…

Он подошел к камину и тяжело облокотился на него. Гертруда медленно заговорила:

– Любовь – забавная штука, все поэты пишут о ней, и у них выходит, что это очень мило.

Даже в эту роковую минуту ее мрачный собеседник не смог сдержать усмешки, услышав столь отвлеченное начало.

– Любовь, как ее понимает большинство людей, – продолжала Гертруда задумчиво, – прекрасна и совершенно необходима, но это безумнейшая лотерея, которую не мог бы выдумать самый изощренный ум. Люди, которые влюбляются с первого взгляда, как моя милая Кэтрин и Валентин, а таких подавляющее большинство, видят друг друга не то чтобы в ложном свете, но в смутном и поэтическом. Они взирают друг на друга, как на чудное нездешнее виде́ние. Думаю, Господь нарочно изобрел это блаженное заблуждение, дабы молодые люди не сразу разочаровались в человечестве; Он сам набрасывает на глаза влюбленных эту дивную пелену, чтобы они не изучали друг друга слишком трезво, слишком внимательно. Притворяться, будто это не так, будто влюбленные знают, каков их избранник “на самом деле”, – чистейшей воды лицемерие или откровенная наивность. Ничего подобного, они созерцают явленное божество, только и всего.

Гертруда задумалась на минуту, кусая губы, прежде чем продолжила свою странную лекцию. Она хорошо знала, что Хоу слушает ее, хотя и не смотрела на него.

– Но есть и любовь другого рода, – теперь она говорила совсем тихо. – Любовь, которая приходит понемногу, от раза к разу. Это совсем иное дело, это любовь, вооруженная знанием. Любовь, которая, пробуждаясь в темные и бессознательные мгновения юности, крепнет в дружеском общении, в искреннем обмене чувствований, постоянном взаимном влиянии. Могут проходить годы, двое могут пережить чуть ли не десятилетия разлуки; ссоры и даже ревность могут отравлять временами этот чистый источник, но что бы ни случилось, пока существует мир, они не потеряются. Им достаточно одного взгляда, чтобы прочесть в глазах друг друга все сокровеннейшие тайны так же явственно, как будто они были высказаны на словах. Ничто на свете не сможет разорвать и не разорвет их связь. Они будут очень много значить друг для друга, обретут власть друг над другом, потому что однажды в великую минуту признания смогли читать друг у друга в сердце, словно в раскрытой книге. Такова любовь; но она посещает лишь очень… очень немногих.

Хоу поднял глаза, и в них был написан ужас, ужас человека, который оказался безгласен перед лицом Божиим.

– Ты и я, – сказал он, и в его голосе звучали нотки внезапного и головокружительного откровения. – Только ты и я; на волнорезе в брызгах прибоя – ты и я; под сенью древних лесов и на древнем утесе – ты и я. На балу и в оранжерее, за столом в окружении толпы гостей – ты и я. В голой пустыне длиной в шесть долгих лет и в безумной кадрили – ты и я. В райском саду Валентиновой любви и в храме Божьем, где он венчался, – ты и я. В жизни никогда не было ничего иного – только ты и я.

Повисла долгая непроницаемая тишина, и только огонь шептал что-то свое в камине. Наконец Хоу заговорил снова, и в его голосе больше не было надрыва, он просто сказал: – Мисс Грэй… я никогда не был другим… Думаете… думаешь, ты сможешь вытерпеть меня? О как бы я хотел быть более достойным, – он склонил голову и взял ее руки в свои.

Гертруда сделала шаг и поцеловала его в лоб, омраченный многолетней борьбой с самим собой, одиночеством и сознанием своего недостоинства. И этот поцелуй, чистый и горячий, как ее сердце, наконец разрешил его от бремени и даровал покой. Этот поцелуй был последним признанием Гертруды Грэй.

* * *

– Боже мой, – сказала мисс Торнтон, покачивая головой, – Гертруда собирается замуж за мистера Хоу… ну что ж… во всяком случае, она с ним не соскучится.

Примерно так, вполне сочувственно к обеим сторонам, отнесся к этому союзу свет. Однако когда кто-нибудь (например, мистер Люсьен Флери, в свое время счастливо женившийся на мисс Марджери Амьен) принимался дружелюбно подшучивать над их браком или предшествовавшими ему обстоятельствами, они смотрели друг на друга с нежностью и кротким недоумением, как будто рядом с ними никого не было. Впрочем, свет, который они и не думали презирать, мало обращал внимания на их странности. А они – они находили это даже немного забавным.

Конец