Электронная библиотека » Гилберт Честертон » » онлайн чтение - страница 1


  • Текст добавлен: 4 октября 2019, 18:40


Автор книги: Гилберт Честертон


Жанр: Классические детективы, Детективы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Гилберт Кит Честертон
Мое преступление

© Григорий Панченко, составление, 2018

© DepositPhotos.com / ratpack2, Victor_DVA, обложка, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

1. Бестиарий Честертона

Эта детективная повесть создана в очень необычной манере, как бы оглядывающейся на средневековые бестиарии – собрания сведений о чудесах и чудовищах. При этом такие сборники были окрашены мироощущением тогдашних авторов, равно как и читателей, людей Средневековья. А значит, обязательно содержали религиозный подтекст: книжная культура той поры была по сути своей церковной, даже если вроде бы повествовала о приключениях и диковинках далеких краев.

Читателям предстоит убедиться, что это не случайность: Честертон не раз тем или иным образом использовал и подобный стиль, и сюжеты такого рода.

«Древа гордыни» – одно из его любимых произведений, в каком-то смысле квинтэссенция творчества. Тем не менее для нас оно долгое время продолжало оставаться почти неизвестным. Сейчас объясним почему.

Совершенно ясно, по какой причине этот «новый бестиарий» не мог быть опубликован даже в те десятилетия, в которые истории отца Брауна (тоже, между прочим, носителя «средневекового мировоззрения»!) пусть выборочно, но находили дорогу к читателям. Гораздо труднее объяснить другое: почему один-единственный перевод, все же увидевший свет уже в постсоветское время, оказался столь тщательно втиснут в «культпросветовские» рамки, до такой степени упрощен и сокращен – примерно на треть! – что является не переводом, а скорее дайджестом.

Мы, во всяком случае, объяснений этому не нашли. Впрочем, вряд ли это теперь так уж важно. Так или иначе, на страницах этого сборника читателям впервые представлен именно перевод важнейшей повести Честертона: полный, а главное – не стремящийся обходить острые углы.

Древа гордыни
I. Легенда о павлиньих деревьях

Сущность сквайра Вейна, несмотря на зрелые годы, определялась прежде всего его английским образованием и ирландским происхождением. Упомянутое образование он получил в одной из известнейших закрытых школ Англии, благодаря чему его светлый ум окончательно и бесповоротно законсервировался в том состоянии, в каком пребывал в школьные годы. А ирландская кровь исподволь влияла на него, подтачивая образ степенного мужчины в летах и время от времени понуждая его вести себя, словно шкодливый мальчишка. Вейн был нетерпением во плоти, и это качество порой против его собственной воли играло с ним злые шутки. Например, оно сделало его блистательным неудачником на государственном и дипломатическом поприще. Справедливо замечено, что компромисс – основной инструмент британской политики, особенно когда речь идет о непредвзятости в отношении религий, распространенных в Индии; однако попытка Вейна частично пойти навстречу мусульманам, скинув у ворот мечети один ботинок, отчего-то была воспринята не как истинная непредвзятость, а как нарочитое безразличие. Также правдиво утверждение, что английский аристократ вряд ли способен вникнуть в суть перебранки между русским евреем и православными, идущими крестным ходом с мощами; однако когда Вейн предложил православным понести еще и еврея – он ведь и сам уже почти древние мощи, – его почему-то неправильно поняли обе стороны конфликта. Одним словом, Вейн весьма гордился тем, что в нем нет ни капли сумасбродства, и при этом постоянно совершал сумасбродные поступки. Он как будто бы постоянно стоял на голове лишь для того, чтобы доказать, что голова у него достаточно ясная и мыслит здраво.

Сейчас он только что плотно позавтракал в компании своей дочери, сидя за столом, установленным под деревом в его саду на корнуолльском побережье. У него было на удивление прекрасное кровообращение, и он настаивал на как можно более частых трапезах на свежем воздухе, хотя весна едва успела коснуться ветвей деревьев и слегка прогреть морскую воду здесь, возле южной оконечности Англии. Его дочь Барбара, миловидная девушка с пышными рыжими волосами и лицом столь же застывшим, как у статуй в саду, все еще сидела неподвижно, будто одна из этих статуй, когда ее отец поднялся с места. Был он хорошо сложен, одет легко, у него были седые волосы и лихо закрученные усы, выглядевшие довольно свирепо на благодушном лице. Держа в руке огромную панаму, он пересек террасы сада, спустился по каменным ступеням, по краям которых стояли старинные изукрашенные урны, затем прошел по тропинке, обрамленной невысокими деревьями, и наконец вышел на дорогу, зигзагами спускающуюся по каменистому утесу к самому берегу, где Вейн должен был встретить прибывшего морем гостя. Яхта уже зашла в лагуну, и он видел лодку, которую вытаскивали на каменный волнорез.

И вот во время этой недолгой вынужденной прогулки от зеленого дерна до золотого песка в его ясной голове что-то переменилось, и он перешел в не такое уж непривычное состояние, о котором обычно говорят «очертя голову». Дело в том, что простонародье Корнуолла – а именно из числа простонародья были и арендаторы сквайра, и его домашняя обслуга – отнюдь не относилось к людям, лишенным сумасбродства. Увы, его в них более чем хватало; казалось, они окружили Вейна плотным кольцом из сумасбродства, в котором то и дело мелькали привидения, ведьмы и суеверия откуда-то из времен Мерлина. Но у этого магического кольца был и центр, некая точка, к которой в конечном итоге приходили все разговоры местного мужичья. Для сквайра Вейна эта точка скорее была острым шипом, уколы которого его раздражали, и даже сейчас он всю дорогу натыкался на этот шип. Перед тем как перейти с подстриженной лужайки на каменные ступени, он остановился побеседовать с садовником о нескольких саженцах, купленных за границей, которые он высадил у себя в саду прямо в горшках, и садовник с мрачным удовлетворением, сквозившим в каждой черте его обветренного загорелого лица, воспользовался шансом поведать, сколь низкого он мнения о всяких там заграничных приобретениях.

– Избавились бы вы лучше от того, что развели тут, сэр, – сказал он, тщательно копая землю. – С этими кустами никакие другие расти не станут.

– Кустами! – рассмеялся сквайр. – Вы что, павлиньи деревья кустами называете? Это же прекрасные высокие деревья… Да вы должны ими гордиться!

– Худая трава быстро растет, – заметил садовник. – Если кое-кто ее посадит, она и с дом вырасти может. Как плевелы в Библии, сэр.

– Да будь неладна эта ваша… – начал сквайр, но все же заменил более подходящее слово «Библия» на общее «мнительность». Сам он был ярым материалистом, но в церковь ходил, чтобы подать своим арендаторам пример. Пример чего именно, он сказать затруднялся.

Пройдя еще немного по дорожке, вьющейся между деревьями, он повстречал дровосека, некоего Мартина, который высказался еще резче, считая себя вправе жаловаться. Его дочь слегла с тяжелой лихорадкой – обычное дело на побережье, и сквайр, человек добросердечный, готов был простить и его дурное настроение, и резкий тон. Однако его собственное настроение совершенно испортилось, когда сей пейзанин принялся утверждать, что его беда тоже связана с несчастными заморскими деревьями, на которых все помешались.

– Если бы ей было не так плохо, я бы убрал ее отсюда, – заявил дровосек, – раз уж нельзя убрать их. Эх, с каким удовольствием я бы взял колун и на части бы их порубал!

– Можно подумать, мы говорим о драконах, – сказал Вейн.

– Так они похожи, – отозвался Мартин. – Вы только взгляните на них!

Дровосек был человеком более грубым и взбалмошным, чем садовник. Лицо у него тоже было загорелое, похожее на античный пергамент, обрамленное диковинной композицией из бороды и бакенбард цвета воронова крыла. Лет пятьдесят назад это было ультрамодно, но и пять тысяч лет назад, и раньше было не зазорно так выглядеть. Финикийцы, торгуя в неведомых землях на заре существования человечества, должно быть, расчесывали, или завивали, или заплетали свои иссиня-черные волосы подобным причудливым образом. Ведь дровосек принадлежал к народу, живущему на краю Корнуолла, который, в свою очередь, находится на краю Англии; это уникальная и малочисленная раса с многочисленными тесными связями, словно у какого-нибудь кельтского племени, и история ее печальна. Клан Мартина был древнее семьи самого Вейна, хотя последняя считалась среди мелкой аристократии весьма почтенной. Так сложилось, что во многих местах Англии предки дворян появились позднее всех прочих. Мартин относился к одной из тех народностей, которые постепенно вымирают, а может, и вовсе вымерли в наше время.

Деревья, которые были ему столь неприятны, росли в нескольких сотнях ярдов; он махнул топором в их сторону, и трудно было не признать, что в чем-то они и впрямь походили на драконов. Начать с того, что сама береговая линия словно бы тянулась к заходящему солнцу, в закатных сумерках производя впечатление совершенно фантастическое. На фоне моря, местами изумрудного, местами цвета индиго, мрачными силуэтами выделялись не то рога, не то загнутые серпом хвосты, как будто кто-то расставил вдоль берега вытесанные из камня или отлитые из гипса статуи диковинных гребенчатых гадов. Почва была изрыта и изрезана пещерами, кавернами и глубокими трещинами, похожими на следы, оставленные гигантскими червями. А над всей этой драконической архитектурой серой дымкой плыл полупрозрачный лес, как это обычно и бывает, изувеченный и искаженный до неузнаваемости черным колдовством моря. Направо вдоль берега тянулся строй деревьев, каждое из которых было словно бы торопливым наброском, сделанным короткими неаккуратными штрихами. Слева же согбенные, искривленные деревья громоздились на крутой откос, как будто густой лес медленно взбирался на берег. И именно здесь находилось нечто, что немедля обращало на себя внимание и приковывало все взгляды.

Посреди этого клочка леса, невысокого и более-менее однородного, росли три дерева; они возносились к небу, как церковный шпиль возносится над деревенскими крышами, и выделялись среди остальных, как молния, ударяющая из туч. Три столпа росли так близко друг к другу, что легко можно было представить, будто это одно раздвоенное или скорее растроенное дерево, нижняя часть которого не видна за густым лесом. И даже здесь, на самой южной оконечности Британии, расположенной ближе всего к Испании, Африке и звездам южного полушария, выглядели эти громадины вызывающе чуждыми, пришедшими с юга намного более дальнего. Их кожистая листва распускалась раньше тусклой желто-зеленой листвы остальных деревьев, и цвет у нее был менее естественный, с синеватым отливом, как оперение зимородка. Но кому-то эти листья могли показаться чешуйками на теле трехголового дракона, который возвышается над стадом, испуганно сбившимся в кучу и тщетно пытающимся бежать.

– Мне чрезвычайно жаль, что ваша дочь так плоха, – сухо произнес Вейн, – но в самом деле…

Не договорив, он продолжил спускаться по крутой дороге.

Лодка уже была привязана к волнорезу, и лодочник, чуть более молодая копия дровосека, – собственно говоря, он приходился сему мятежному господину племянником – мрачно и подчеркнуто формально поприветствовал своего землевладельца. Сквайр мимоходом отметил это и выбросил из головы, поспешив пожать руку тому, кто только что сошел на берег. Он был долговяз, слишком худ для такого молодого человека, держался свободно, а на его красивом, чуть вытянутом лице все чувства отражались очень живо. Его черты некоторым образом контрастировали с волосами, золотистые пряди которых на запавших висках выбивались из-под белой соломенной шляпы. Одет он был франтовато, хотя только что предпринял длительное морское путешествие, а в руке держал предмет, который за время своих долгих странствий по Европе и еще более долгих остановок в европейских городах совсем отвык называть саквояжем[1]1
  Саквояж (gripsack) – слово, во времена Честертона однозначно воспринимаемое как американизм. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)


[Закрыть]
.

Мистер Сайприен Пейнтер[2]2
  Имя этого персонажа лишь на одну букву отличается от словосочетания «кипрский художник», которое, видимо, намекает на легенду о Пигмалионе, влюбившемся в сделанную им самим статую и уговорившем Афродиту оживить ее.


[Закрыть]
был американцем, поселившимся в Италии. О нем можно было бы сказать еще многое, ведь это был весьма проницательный и образованный джентльмен; однако эти два факта, пожалуй, включают в себя все прочие характеристики. Его память была набита диковинками Старого Света, как музей, однако чудо Нового Света освещало их, словно солнечные лучи, льющиеся через распахнутое окно, и это давало ему возможность видеть эти диковинки по-новому, не так, как другие, и делало его наследником таланта таких уникальных критиков как Раскин[3]3
  Джон Раскин (1819–1900) – английский писатель, художник, поэт, искусствовед и критик. Его работы, опиравшиеся на изучение искусства древности, способствовали развитию современных направлений искусства.


[Закрыть]
или Патер[4]4
  Уолтер Горацио Патер (1839–1894) – английский искусствовед, также изучавший и переосмысливавший искусство древности и в результате ставший идеологом нового течения – эстетизма, к которому принадлежали, в частности, О. Уайльд и О. Бердслей.


[Закрыть]
, так что прославился он преимущественно тем, что открывал миру малоизвестных поэтов. Будучи здравомыслящим исследователем, он не полагал всех, кого ему удавалось открыть, великими пророками. Не все рифмоплеты, найденные им, были способны стать вровень с Бардом Эйвона[5]5
  Бард Эйвона – Уильям Шекспир (по названию его родного города Стратфорда-на-Эйвоне).


[Закрыть]
. Он даже навлек на себя чудовищное обвинение в грехе классицизма, когда разошелся со своими молодыми приятелями, поэтами-пунктуистами, практиковавшими написание стихотворений, состоящих сплошь из запятых и двоеточий. В его сердце больший отклик находило новомодное пламя, разгоревшееся на углях кельтской мифологии, и на самом-то деле в эти места его привел некий корнуолльский[6]6
  Имеется в виду не только то, что поэт был родом из Корнуолла, но и что писал он на корнуолльском диалекте.


[Закрыть]
поэт, идейный собрат новых ирландских поэтов. Впрочем, Пейнтер был слишком хорошо воспитан, а значит, ни за что не дал бы понять здешнему хозяину, что не только его гостеприимство стало причиной визита. Когда-то давно Вейн, с которым они познакомились на Кипре на закате его крайне недипломатичной дипломатической карьеры, пригласил его к себе. Их отношения возобновились лишь после того, как Пейнтер прочел книгу начинающего литератора Джона Трегерна под названием «Мерлин и другие стихи», однако Вейна столь долгий перерыв в общении не смутил. И, к сожалению, он даже не начал постигать более дипломатичную дипломатию, при помощи которой его убедили пригласить местного поэта на обед в тот же день, когда должен был приехать американский критик.

Теперь же мистер Пейнтер стоял, держа в руке саквояж, и восхищенно рассматривал выщербленные скалы, причудливый серый лес и три фантастических дерева, которыми был увенчан этот пейзаж.

– Я сейчас чувствую себя человеком, потерпевшим кораблекрушение в краю фей, – признался он.

– Надеюсь, ваш корабль не слишком пострадал в этом происшествии, – с улыбкой ответил гостеприимный хозяин здешних мест. – Полагаю, Джейк поможет вам с вещами.

Мистер Пейнтер покосился на лодочника и тоже улыбнулся.

– Боюсь, нашего друга не так впечатляет открывающийся отсюда вид, как меня.

– Наверное, из-за деревьев, – устало отозвался сквайр.

Вообще-то лодочник зарабатывал на жизнь ловлей рыбы, но так как его дом, сложенный из дерева, просмоленного до черноты, стоял у самой воды, в нескольких ярдах от причала, в подобных случаях он подряжался перевозчиком. Это был здоровенный малый с густыми черными бровями; обычно он помалкивал, но сегодня его явно подмывало высказаться.

– Да все понимают, что это ненормально, сэр! – заявил он. – Море бьет и корежит обычные деревья, а эти штуки растут себе как ни в чем не бывало, будто и не с суши вовсе взялись. Этакие огроменные мерзкие водоросли, тьфу на них. Или проклятый морской змей выполз на берег и пожирает все.

– Есть тут одна глупая легенда, – мрачно сказал сквайр Вейн. – Но идемте же в сад, я познакомлю вас с дочерью.

Однако, когда они добрались до столика, стоящего под деревом, оказалось, что девушка, раньше выглядевшая неподвижной, все же ушла, и им пришлось довольно долго ее искать. Она медленно поднялась со своего места и неспешно побрела вдоль верхней части террасного сада, глядя, как он спускается вниз, к лесочку, карабкающемуся на взморье.

Ее вялость не была следствием слабости и немощности, скорее напротив, проявлением живости; так ребенок, едва открыв глаза и потянувшись в постели, еще сонный, стремится самозабвенно радоваться миру. Барбара миновала лес, в котором терялась единственная светлая тропка. Вдоль этой части террасы тянулась балюстрада, напоминающая невысокий крепостной вал; через равные промежутки ее украшали цветы. Барбара перегнулась через нее, глядя, как посверкивает между деревьями море, а к причалу и стоящей возле него рыбацкой хижине тянется тропка, причудливо изгибаясь.

Она стояла, задумчиво и несколько сонно разглядывая все это, как вдруг увидела странную фигуру, бодро взбиравшуюся по тропке. Должно быть, этот человек вышел из хижины; двигался он так быстро, что прошло лишь несколько мгновений, и его фигура промелькнула между деревьями и показалась на дорожке как раз под той балюстрадой, на которой стояла Барбара. И странным было не только то, как он появился здесь: этот человек и выглядел довольно странно. Он был вполне молод, а вот одежда его, похоже, была много старше его самого, не просто потрепанная, а старомодная, и хотя сама по себе она выглядела довольно стандартно, носил ее незнакомец необычным образом. На нем было надето нечто, изначально бывшее легким непромокаемым плащом, в котором выходят в море. Однако незнакомец просто набросил его на себя, словно плащ из рыцарского романа, застегнув лишь на верхнюю пуговицу и не вдев костлявые руки в рукава. Он опирался на черную трость; из-под его широкополой шляпы выбивались темные волосы. На его лице, смуглом, но довольно красивом, улыбка, долженствовавшая быть немного смущенной, отчего-то выходила глумливой.

Барбара Вейн не могла понять, кто перед ней, безобидный бродяга или злоумышленник, а может, приятель какого-нибудь рыбака или дровосека. Продолжая гаденько улыбаться, незнакомец снял шляпу и вежливо произнес:

– Прошу прощения. Меня пригласил сквайр.

В этот момент он заметил дровосека Мартина, который поднимался по тропе, прореживая и без того редкий лесок, и сделал приветственный жест в его сторону.

Девушка не знала, что сказать.

– Вы… вы по поводу рубки леса? – наконец спросила она.

– Хотел бы я быть одним из этих честных малых, – ответил незнакомец. – Мы с Мартином вроде бы дальние родственники – знаете, мы, корнуолльцы, все друг другу в той или иной степени родня. Но я не рублю лес. Я вообще ничего не рублю, кроме, пожалуй, правды-матки. Я, если можно так выразиться, трубадур.

– Кто? – переспросила Барбара.

– Может быть, лучше назваться менестрелем? – ответил таинственный пришелец и взглянул на нее более пристально.

На какое-то время воцарилась неловкая тишина; два человека рассматривали друг друга. Что видела она, мы уже рассказали, хоть ей так и не удалось понять, кто же перед ней. Он же видел прекрасную женщину с лицом классической статуи и волосами, которые в солнечных лучах казались сияющим медным шлемом.

– Известно ли вам, – произнес незнакомец, – что сотни лет назад на этом месте и впрямь мог стоять менестрель, а со стены на него могла взирать леди и бросать ему деньги?

– Вам нужны деньги? – в полном недоумении спросила она.

– Ну, – протянул незнакомец, – в том смысле, что мне их не хватает, пожалуй, что нужны. Но я боюсь, что сегодня здесь нет места для бродячего артиста, если только он не черный. Мне следует извиниться за то, что я не вымазал лицо сажей.

Она смущенно рассмеялась и сказала:

– Не думаю, что вы в этом нуждаетесь.

– Возможно, вам кажется, что уроженцы здешних мест и так достаточно черны лицом, – холодно заметил он. – Мы, в конце концов, аборигены, и обращаются с нами соответственно.

В полном замешательстве она прибегла к последнему средству – разговору о погоде и прекрасном ландшафте, надеясь, что теперь беседа пойдет по более приемлемому сценарию.

– Вид отсюда и впрямь открывается прекрасный, – согласился он и добавил все тем же таинственным тоном: – Есть только одно, что меня смущает.

Он медленно поднял свою черную трость и, словно длинным черным пальцем, указал ею на деревья, высившиеся над лесом. И в этот миг девушкой овладела странная тревога, как будто бы этот человек своим простым жестом творил какое-то разрушительное колдовство и мог наслать на весь сад проклятие.

Звенящую, почти болезненную тишину нарушил голос сквайра Вейна, который говорил хоть издалека, но довольно громко.

– А мы-то гадаем, куда ты ушла, Барбара, – сказал он. – Это мой друг, мистер Сайприен Пейнтер.

Тут он заметил незнакомца и остановился, несколько озадаченный. И только мистер Сайприен Пейнтер понимал, кто это и что здесь происходит. Несколько месяцев назад он видел в одном американском литературном журнале портрет нового корнуолльского поэта, так что, к его собственному удивлению, он оказался вынужден представлять присутствующих друг другу вместо того, чтобы быть представленным.

– Как же так, сквайр, – в полном недоумении произнес он, – неужели вы не знаете мистера Трегерна? Я был уверен, что вы знакомы, он ведь живет неподалеку от вас.

– Рад с вами познакомиться, мистер Трегерн, – ответил сквайр, стараясь быть любезным, однако из-за смущения чуть более громогласный, нежели того требовали приличия. – Я так рад, что вы смогли прийти. Мистер Пейнтер. Моя дочь.

Он отправился к столу, все еще стоящему под деревом. Сайприен Пейнтер пошел за ним, размышляя над странной особенностью, озадачившей даже его, человека опытного и немало путешествовавшего. Этот американец хоть по развитию ума своего и принадлежал к элите, в отношениях с людьми все еще оставался демократом, пусть и не осознавал этого. Ему никогда не приходило в голову, что это поэт должен гордиться знакомством со сквайром, а не сквайр – знакомством с поэтом. Откровенно покровительственный тон, сквозивший в голосе гостеприимного Вейна, заставил Пейнтера отчетливо ощутить себя здесь чужаком.

Сквайр же, предвкушая тяготы обеда с незнакомым литератором, вел себя, по собственному мнению, весьма тактично. Местное общество способно было поставить поэта в весьма неловкое положение, так что Вейн организовал почти что семейный обед, если не считать американского критика и здешних юриста и доктора, достойных представителей среднего класса, чье присутствие он счел желательным. Вейн был вдовцом, так что роль хозяйки выполняла Барбара. Поэт сидел от нее по правую руку, отчего она испытывала неловкость. После того как она едва не подала этому мнимому трубадуру милостыню, ей было довольно непросто подавать ему обед.

– Все вокруг как с ума сошли, – заявил сквайр, когда речь зашла о новостях. – Из-за этой жуткой легенды, которая ходит о наших местах.

– Я собираю легенды, – улыбнулся Пейнтер, – но вы, должно быть, помните, что вашей в моей коллекции пока нет. А здесь, – добавил он, обводя взглядом романтичный ландшафт, – чудесные места для драматического сюжета.

– Да уж, в каком-то смысле он драматический, – не без удовольствия признал Вейн. – А все из-за тех деревьев, которые мы зовем павлиньими. Полагаю, дело в странном цвете листвы, хотя я слыхал и такую версию: мол, на сильном ветру листья издают громкий шум, который при определенной фантазии можно принять за крик павлина. Наверное, у них какое-то особенное строение, как у бамбука, к примеру. Так вот, считается, что эти деревья мой предок, сэр Уолтер Вейн, привез из Берберии. Этот сэр Уолтер был одним из елизаветинских патриотов – или елизаветинских пиратов, если вам будет угодно. Рассказывают, что когда он возвращался из своего последнего морского путешествия, вся деревня собралась на берегу, и все видели лодку, приближающуюся к берегу, и в этой лодке, словно мачты с зелеными парусами, возвышались деревья, покрытые листвой, хотя стояла зима. Сначала людям на берегу показалось, что лодка идет странным курсом, затем – что она и вовсе дрейфует, и когда ее наконец прибило к берегу, оказалось, что все люди в ней мертвы, а сэр Уолтер Вейн с мечом наголо словно бы прикорнул у ствола одного из деревьев, да только сам был недвижим, будто дерево.

– Знаете, это довольно забавно, – задумчиво произнес Пейнтер. – Я говорил вам, что коллекционирую легенды, и мне кажется, в моей коллекции есть начало той истории, финал которой вы мне только что рассказали, хотя действие в ней разворачивается в сотнях миль отсюда.

Он рассеянно постучал тонкими музыкальными пальцами по столу, словно пианист, пытающийся вспомнить мелодию. Пейнтер и впрямь увлекался такого рода сказаниями и, пересказывая их, порой не стеснялся расцветить историю своим талантом.

– Расскажите, пожалуйста! – воскликнула Барбара Вейн, с которой даже слетела ее кажущаяся сонливость.

Американец серьезно отвесил поклон, не поднимаясь из-за стола, и начал рассказывать, лениво поигрывая затейливым кольцом на среднем пальце.

– Если вам взбредет в голову отправиться в Берберию, туда, где лес узкой полоской вклинивается между пустыней и огромным бесприливным морем, вы обнаружите там туземцев, которые и посейчас рассказывают странную историю о святом времен темного Средневековья. Там, на сумрачном побережье Черного Континента, так легко ощутить себя в темном Средневековье. Я бывал в тех местах лишь однажды, хотя они расположены, можно сказать, напротив того итальянского города, где я провел много лет. В это трудно поверить, но там, где ночной лес наполнен рычанием львов, а за его пределами путника ожидает раскаленное безмолвие темно-красных песков, – там этот миф кажется вовсе не таким несуразным и безумным, каким на самом деле является. Рассказывают, будто некий отшельник по имени святой Секирус, живший в тех местах, полюбил деревья, словно товарищей. Ведь эти гиганты, многорукие, будто Бриарей[7]7
  Бриарей – в древнегреческой мифологии прозвище сторукого великана Эгеона, сына Урана и Геи. (Примеч. ред.)


[Закрыть]
, были самыми добродушными и безобидными из всех существ, обитавших там. Они не пытались разорвать на части любое живое существо, подобно львам, а скорее открывали объятия даже самым маленьким пичугам. И святой вознес молитву о том, чтобы им было позволено время от времени сходить с места и гулять, как животным. И по слову святого Секируса деревья сошли с места, как сходили, чтобы послушать песни Орфея. Завидев их издали, гуляющих вместе со святым, люди пугались. Однако же деревьям разрешалось сходить с места, только если они беспрекословно исполняли несколько правил. Заслышав звук колокольчика святого Секируса, они должны были вернуться, и, что было важнее, гуляя, подобно зверям, они не должны были никого ловить и терзать, как это делали звери. И вот рассказывают, что однажды одно из деревьев услышало голос, который не был голосом святого отшельника. Был теплый летний вечер, и в угасающем свете, проникающем через листву, можно было рассмотреть притаившееся между ветвей существо, принявшее облик большой птицы, как когда-то, среди ветвей другого дерева, приняло оно облик змея. Голос говорил все громче и громче, заглушая шелест листвы, и вскоре дерево почувствовало невыносимое желание дотянуться до птиц, беспечно летавших меж его ветвей над своими гнездами, схватить их и разорвать на части. Наконец искуситель заполонил крону дерева своими собственными птицами, птицами гордыни – пышно разукрашенными павлинами. И дух ярости возобладал над миролюбивым духом дерева, и оно рвало на части и пожирало сине-зеленых птиц до тех пор, пока ни пера не осталось от них, а после вернулось к прочим деревьям, как прежде, тихим и безобидным. Но говорят, что весной, когда все прочие деревья покрылись листвой, это дерево покрылось странного цвета узорчатыми перьями. И из-за этого святой отшельник прознал о грехе и в наказание вновь укоренил дерево в земле, сказав, что проклятие падет на любого, кто снова сдвинет его с места. Так, сквайр, в далекой пустыне началась та история, которая закончилась здесь, почти что в этом самом саду.

– И это окончание столь же заслуживает доверия, сколь и начало, скажу я вам, – заметил Вейн. – У вас получился милый бесхитростный рассказ, как раз для беседы за чаем: этакий натюрморт в словах.

– Какая неслыханная и ужасная история! – воскликнула Барбара. – Слушая ее, чувствуешь себя дикарем-каннибалом.

– Ex Africa[8]8
  Речь о латинской фразе «Ex Africa semper aliquid novi», слегка искаженной цитате из Плиния Старшего, которая в переводе означает «Из Африки всегда исходит что-то новое».


[Закрыть]
, – с улыбкой произнес юрист. – История ведь и происходит из страны каннибалов. Полагаю, все такие истории щедро окрашены негритянской кровью, особой субстанцией, из-за которой чувствуешь себя, словно в кошмаре, и не можешь толком понять, кто же здесь главный герой: дерево, человек или сам дьявол. У вас разве не было подобного ощущения, когда вы читали «Сказки дядюшки Римуса»[9]9
  «Сказки дядюшки Римуса» – собирательное название написанных Джоэлем Харрисом сказок, основанных на фольклоре чернокожих рабов юга США.


[Закрыть]
?

– Да-да, – сказал Пейнтер, – все так и есть.

Теперь он взглянул на законника с новым интересом. Юрист, представленный как мистер Эйш, принадлежал к людям, более достойным внимания, чем кажется на первый взгляд. Если бы Наполеон был рыжеволос и – на удивление – удовлетворился бы тем, что втиснул бы свои амбиции в узкие рамки провинциальных тяжб, он мог бы выглядеть точно так же. Рыжая голова его выглядела слишком большой и значительной, а тело, скрытое под темной, неброской одеждой, по сравнению с ней казалось более тщедушным – в точности как у Наполеона. В обществе сквайра он, по всей видимости, чувствовал себя свободнее, чем доктор: тот, хоть и джентльмен, был довольно робкого десятка и пытался держаться в тени.

– Как вы совершенно справедливо заметили, – сказал Пейнтер, – моя история явно окрашена элементами дикарской культуры, возможно негритянской. Однако я полагаю, что в ее основе лежит некая агиологическая[10]10
  Агиологическая – имеющая отношение к агиологии, науке, изучающей святость и ее восприятие в разные эпохи. Преимущественно исследовались жития святых с целью понять, что именно воспринималось как святость в те времена и в тех местах, где эти жития писались. Агиология также изучает различные богословские сочинения, затрагивающие тему святости.


[Закрыть]
притча об отшельнике, и хотя знающие критики возражали мне, что никакого святого Секируса никогда не существовало, он мнится мне аллегорией разведения лесов как такового, ведь его имя в переводе с латыни означает «топор».

– Ну, если так рассуждать, – вмешался поэт Трегерн, – можно договориться до того, что сквайра Вейна не существует, а он лишь аллегория флюгера[11]11
  От англ. vane – флюгер.


[Закрыть]
.

Его шутка была встречена довольно прохладно. Наморщив лоб, Эйш взглянул на поэта поверх стола; тот ответил ему несколько двусмысленной ухмылкой.

– Следует ли мне так понимать, – спросил Эйш, – что вы готовы признать как юридический факт существование этого загадочного Секируса? Или, чего доброго, то, что деревья могут ходить?

– Я вижу проходящих людей, как деревья, – отвечал поэт, – как тот прозревший слепец из Евангелия[12]12
  Имеется в виду история о слепце, которого Христос излечил наложением рук. Сначала Иисус спросил слепца, видит ли он что-то, и тот ответил: «Я вижу проходящих людей, как деревья» (Марк 8:24). Иисус решил, что слепец излечен не до конца, снова наложил на него руки, и после этого тот прозрел полностью.


[Закрыть]
. Кстати, как следует понимать, вы-то признаете юридическим фактом существование упомянутого… чудотворца?

Пейнтер вмешался в разговор – вежливо, но поспешно:

– Это звучит загадочно, словно речи психолога. Вы видите людей как деревья?

– А есть разница? Я не представляю, почему люди ходят, так почему я должен быть уверен, что деревья на это неспособны? – парировал поэт.

– Вообще говоря, такова природа их организмов, – подал наконец голос врач, доктор Бартон Браун. – Она заложена в их строении. Растения ведут прикрепленный образ жизни.

– Иными словами, дерево торчит в земле от Рождества до Рождества, – возразил Трегерн. – Точно так же вы безвылазно сидите в своем кабинете каждый день с десяти до одиннадцати. А теперь представьте, что в это время в ваше окно заглянула фея, только что соскочившая с Луны, чтобы поводить хоровод с Плеядами. Может ли так случиться, что она, увидев вас, решит, что вы ведете прикрепленный образ жизни и в природе вашего организма – сидеть на месте?


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации