Текст книги "Флёр. День Города"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fler-den-goroda-188746.jpg)
Автор книги: Глеб Нагорный
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
По этажу сновали типы, удивительно похожие на канцелярские принадлежности. Тела многих напоминали металлические скрепки, лица – расплющенные кнопки, их чеканный шаг издавал звук работающего дырокола. В общей массе заметно выделялись потрепанные особи – разлинованные тетради одиннадцатого формата в картонных обложках с прошитым корешком, – они передвигались медленно, с достоинством, точно в них таилась сокровенная информация, доступная только посвященным.
Тут и там, между перевернутых стульев, плавали лебеди. Флёр присмотрелся – это оказались цифры «4» и «2».
На этаже пахло клеем, вытекшими батарейками, календарным годом, сокрытием доходов, просроченными платежами и уголовной ответственностью – этаж принадлежал финансовому отделу.
– Вы из налоговой?
К стоящему около лифта командируемому подбежал колченогий типчик с пронырливым личиком, бегающими глазками и дохлой «серебряной» нитью, по которой, точно блохи, прыгали ополоумевшие цифры. Был он в сером костюме со смоляными нарукавниками. В маленьких, слегка влажных суетливых ручках он держал глубокие чаши. В левой покоились тонкий конверт, бонбоньерка с подарочными конфетами и золотой «Montblanc» в дорогом футляре; в правой – груда квитанций, приходно-расходных ордерков, учетная тетрадь и желтая потрепанная бумажка – заключение аудитора. Флёр с интересом посмотрел на левую чашу, которая перевешивала правую.
– Считаете, недостаточно? – испуганно спросил типчик, и конверт на левой чаше стал расти, будто на дрожжах. – Хватит? – заискивающим бархатистым тенорком поинтересовался он. Левая чаша прибила его к полу, и типчик стал напоминать сломанные весы.
– Пожалуй, – ответил командируемый, не понимая, что от него хотят. – Простите, а как мне к мадам Фактуре пройти?
– Ну зачем вам? Зачем? – затараторил типчик. – Сразу вот так вот… Может, еще договоримся?..
– А вы, собственно, кто будете?
– С вашего позволения, Баланс, замзав, – выпрямляясь, представился тот.
– Квартальный? – пошутил Флёр.
– Что вы, что вы, – Баланс замахал чашами и чуть было снова не завалился на левый бок. – За год… Календарный я… Так, может, все-таки договоримся? – тихо и слегка неуверенно вопросил он. – Конфетки… Коньячок… Кофеек… Ну, я там не знаю, премиальные… – Баланс недвусмысленно посмотрел на левую чашу, и его глазки забегали, как цифры на сломанном калькуляторе.
– Мне кажется, вы меня не за того принимаете, – пробормотал Флёр, и его брови, точно грифельные палочки, удивленно преломились.
– Как же, как же… Костюмчик, галстук, туфельки. Налоговый вы… Кофейнем? – источая мед, предложил Баланс.
– После, – пообещал командируемый. – Мне вначале к мадам Фактуре надо.
– Ну что вы заладили, в самом деле… Сразу к заву. Может, что не так? Может, вы с ликером конфеты не любите, так я мигом. – Он стрельнул глазами, и бонбоньерка превратилась в россыпь трюфелей в конусовидных распашонках. – А хотите, могу ананасовых, грильяжа, миндальных… безе – поцелуй яичных белков и сахара, так сказать, – сострил Баланс.
– Конверт испортите, – ухмыляясь, ответил Флёр, посторонившись. Створки лифта открылись, и из него выползло крысовидное существо с папкой под мышкой, в безликой потертой хламиде – не то костюм, не то платье.
Особь была бесполой, с востреньким личиком, шныряющим алчным взглядом и кривляющимися тонкими губами. Складывалось впечатление, что по лицу провели лезвием. «Серебряная» нить особи была безвкусно инкрустирована драгоценными камнями вперемешку с искусственными. В некоторых местах смущенно ерзала пластмасса.
– Прошу прощения, – проскрежетало существо. – Это финансовый отдел?
– Да, да, – нервно бросил Баланс. – Так как? – обратился он к Флёру.
– А позвольте узнать… – начало было существо.
– Не позволю! Что вам угодно? – высокомерно произнес Баланс. – Не видите, у нас разговор?
– Нет, я просто… – существо поковырялось в папке. – Мне уважаемый Баллон нужен.
– Нет у нас таких, – резко ответил тот. – Посторонитесь, не загораживайте проход. За существом показались два полных субъекта в казенных костюмах, очень напоминавшие наручники. Их «серебряные» нити нежно отливали сталью.
– Как конфетами пахнет, – мечтательно протянуло существо, покосившись на левую чашу.
– Не вам, не вам, – Баланс хищно отдернул руку и спрятал за спиной. – Проходите, не мешайте разговаривать.
– Нет, простите… Там уже дали… – существо взглянуло на бланк и зашуршало бумагами.
– Да проходите же вы! – не выдержав, заорал Баланс.
– Вот, – не реагируя на крик, процедило сквозь редкие зубы бесполое. – Точно, оно.
– Идите прочь! – рявкнул Баланс.
– Да, именно… Постановление на обыск. Изъятие документации с последующим превентивным задержанием в зависимости от результатов… Ваша фамилия? Обозначьтесь, – существо уставилось на командируемого бездушным взглядом.
– Флёр. Из отдела лингвистики, – промямлил тот, покрываясь испариной.
Существо пробежало бесцветными глазками по постановлению и выщелкнуло:
– Жаль, не значитесь. Свободны. Волеизъявляйтесь, как пожелаете. А вы? – Глазки существа линчующе впились в Баланса.
– Отдел финансов, – гордо возгласил тот, но в душе его зародились странные предчувствия. – Чем могу?..
– Фамилия?
– Баланс – замзав отдела, – неожиданно для себя отрапортовал он.
– Вы документацией ведаете? – Существо приблизило к Балансу лицо цвета вареного лука и смрадно дыхнуло.
– С кем имею честь? – вскинулся обладатель вертлявых рукочаш, провожая пламенным взглядом ускользающего Флёра. – На каком основании? Может, соизволите представиться?
– Фискало. Из налоговой мы, – голосом, напоминающим мелодичную трель лобзика, ответило существо с хищным мошенническим блеском в глазах. Услышав эти слова, Баланс выпрямился по стойке смирно. Чаши весов выровнялись, голова дернулась, ножки шаркнули. Единственное, что выдавало его душевное состояние, были всполошившиеся цифроблохи на «серебряной» нити, в резких и неуклюжих скачках которых проглядывала паника.
– Ой, а мы-то уж ждали вас, ждали… – заюлил он. – Что ж вы так? Угощайтесь, с дороги-то… – И заботливо пододвинул к существу левую чашу.
– Предпочитаю с ликером. Трюфели ненавижу, грибные какие-то конфеты, – шамкнуло существо, ринувшись к правой чаше. Обнажив фарфоровые зубки, радостно залыбилось. Передний верхний резец нагло выпирал из пасти – показалась платиновая фикса с маленькой скромной бриллиантовой горошиной, влепленной в металл. Цифроблохи вмиг перестали подпрыгивать и, казалось, затаили дыхание.
– Повременим, может? Не надо, а?.. – вдруг заголосил Баланс и попытался завалиться, симулируя апоплексический удар. Но упасть ему не дали. Субъекты, напоминавшие наручники, подхватили его под рукочаши, встряхнули и ласково так, с прихлебом в голосе, прошептали:
– Надо, милейший, надо… Раньше сядешь – раньше выйдешь. Поговорим?..
И втащили его в лифт. Рукочаши в какой-то момент протестующе взметнулись вверх, но под стальной хваткой субъектов беспомощно обмякли.
Конверт подозрительно набухал. Трюфели скинули рубашки и деликатно спрятались в шоколадной темноте сафьяновой бонбоньерки. На коробке золотом проступило: «Assorti». В букве «о» заискрило алмазом. Запахло помадно-фруктовой и сливочно-морковной начинками. Пастила, нуга, вишня с ликером, птичье молоко, миндаль в сахаре, глазурованный орех, белый шоколад – «Сортировщик Баланс».
В коридоре мелькнула белая шкурка Альбиноса и юркнула под какую-то дверь. Флёр подошел к створке и, прочитав на бронзовой табличке надпись: «Заведующая финансовым отделом мадам Фактура», – тихо постучал.
– Войдите, – раздался из-за двери чей-то дискант.
Командируемый открыл дверь и оказался в конференц-зале. Длинный некрашеный стол для заседаний был завален документацией и заставлен немытыми кофейными чашками. Перпендикулярно ему стояли небольшой желтый секретер в чернильных пятнах и облезлая канцелярская тумбочка. Из-за шаткого секретера показалось тщедушное, листообразное, потрепанное жизнью телесо с огрызком «серебряной» нити.
– Из налоговой? – спросил листок, закашлявшись. – Присаживайтесь.
Листок болезненно кивнул на разбросанные деревянные стулья со вспоротыми засаленными обшивками.
– Командируемый я, – устало произнес Флёр, подняв за спинку один из стульев.
– Денег нет, – резво ответил листок сытым басом и тотчас превратился в массивную кожаную тетрадь с толстой волокнистой «серебряной» нитью. – Предприятие в убытке, только за свой счет.
– Но мне сказали…
– Мало ли что вам наплели.
Тетрадь направилась к серванту красного дерева, который мгновение назад был непримечательной тумбочкой, – на письменном столе, обтянутым глубоким зеленым сукном, появились ежедневник «Moleskine», бутылка дорогого многозвездочного коньяка и одна изящная рюмка.
– Вам не предлагаю, в командировку следует отправляться трезвым. – Мадам Фактура плеснула в рюмочку и пригубила. – Аромат! – Клеточки глаз в неге закатились. – Еще вопросы? – Мадам с любопытством окинула командируемого блудливым взглядом.
– Суточных бы… – выдавил Флёр.
– Опять вы за свое, – недовольно буркнула она. – Сказано же, голодаем. И не садитесь в кресло. Продавите.
– Вы же сами предложили, – обиделся командируемый, застыв в неестественной позе. Руки его продолжали покоиться на спинке кресла. Спинка была резной, ножки – изогнутыми, золочеными, материя – в алых порочно-парчовых розочках.
– Я не вам предлагала, а социальному статусу, – уточнила мадам и, выставив мизинчик, снова подняла рюмку. Чувствовалось, что жизнь ее весьма благополучна и протекает с «оттопыренным пальчиком». – Бывайте! – Она сделала глоток и вдруг произнесла: – А может?.. – Зашевелив листами, Фактура раскрылась на середине. – Я вам нравлюсь, накрахмаленный?
– Я прям не знаю, – Флёр смущенно потупил взор.
– Изголодались мы тут. – Она поднялась и, перебирая листиками, волоконцами и клеточками, направилась к Флёру. По пути захватила из серванта вторую рюмку. – Сами понимаете – Балансики, Финансики, Бюварчики… неуравновешенные, истеричные, взбалмошные… Скучно с ними, право слово. А еще Маркеры ультрамариновые захаживают, тьфу, гадость. Глотните, рыцарь призрачного образа! – Мадам протянула Флёру уже наполненную рюмку. – Только на бру… Я вас умоляю… дер… Не обижайте мадам – вдову Бухучета… шафт… – И сомкнулась над Флёром.
– Брудерфарш какой-то получился, – чуть слышно пискнул командируемый и тотчас заголосил: – Выпустите меня! Выпустите!
– Бесстыжий, а бесстыжий, я вам не симпатична? – чуть ослабив объятья, жеманно спросила она. – Ах! Я такая мур-мур-мур… муаровая…
– Закройтесь, не смущайте юношу… Муаровая… – задыхаясь, сказал Флёр, высвободился и сделал шаг к двери.
– Все вы такие, командируемые… невнятные какие-то, – поджав волоконца, обиделась мадам и захлопнулась. Тяжело опустилась на стол для заседаний. – Может, вам обложка моя не нравится? Может, кожа не та? – простонала она, попытавшись раскрыться прямо на столе.
– Не в этом дело, – заикаясь, произнес Флёр, отводя взгляд. – Просто, ой, ну я вас умоляю… я люблю безопасность в отношениях, понимаете… Я даже у врача еще не был, – неожиданно для себя вдруг выпалил он.
– Как – не были? – Мадам резво соскочила со стола и, захлебнувшись в праведном гневе, проорала: – Да как вы посмели!!! Как?! Как?!.
– Что вы говорите такое, как вам не стыдно! – сконфузился Флёр, догадавшись о том, что мадам имела в виду, но из-за врожденной скромности не произнесла.
– Мне стыдно?! Мне?! – забасила она, налетев на него, точно фурия. – А если бы вы перезаражали тут всех?!
– Ну уж, так-таки и всех, – проронил командируемый, пятясь к двери.
– А как вы думали? Ко мне, между прочим, со всех отделов ходят. Это что ж, чтоб меня потом в бес-порядочности обвинили? Что ж вы меня дискредитируете! Командируемые, знаем мы вас! Три дня в командировке – месяц на пенициллине! Вон! Вон! Зараза такая! – Она ринулась на него, но Флёр ловко выскользнул из кабинета и быстро захлопнул за собой дверь, за которой что-то хлопнулось об обшивку.
Командируемый осмотрелся. Кнопки сочувственно смотрели на него и отводили взгляд. Скоросшиватели и Степлеры понимающе кивали и, проплывая мимо, ободрительно хлопали по плечу, отчего оставалась долгая колющая боль.
Одно только Пресс-папье, по неведомой причине оказавшееся в отделе финансов, никак не отреагировало на появление Флёра – оно вяло покачивалось из стороны в сторону и бесполым голосом обращалось к среднеродому Перу:
– Написали-промокнули, написали-промокнули… Получилося «Оно».
Перо-писа́ло тем временем юрко строчило что-то на полу, не обращая внимания на Пресс-папье, которое со стороны очень смахивало на уборщицу, прибирающую мусор. «Серебряные» нити у обоих были в виде полых трубочек.
– Сумасшедший дом, – пробормотал Флёр и вдруг увидел полуголого Баланса с фиксатым существом и пересмеивающимися типами, совсем не похожими на наручники. У каждого из кармана торчало по золотому «Parker’у». От них пахло ликером и самодостаточностью. «Серебряные» нити искрили смарагдами. Один тип держал взорванную коробку «Assorti» и был перепачкан в шоколаде, другой – тянул неподъемный пакет, в котором перемешались кулинарные изделия, некогда носившие названия пряников с начинкой, шоколадных кругляшей, ореховых квадратиков и песочных глазков, сейчас же принявшие вид сплошной густой варениевидной массы: конфитюр в песке, джем в комках, варилово.
– Эй, Баланс-замзав… – с издевкой говорил несший пакет, разбрасывая на ходу крошки. Лицо у него при этом было мучнистым, с многослойной улыбкой во всю пасть. – Возьми веночек с джемом, для тебя венки ща крайне актуальны…
– Ага, – сочно и сладко расхохотался другой, растянув в жирном гоготе мармеладные губы, – и это… клетчатое печенько с хворостом…
Существо несло полуоткрытый кейс, распухший от конвертов, и алчно шныряло взглядом по сторонам. Баланс же глупо и беспомощно улыбался, думая лишь о том, как бы поскорее усмирить беснующуюся на аркане вошь в левом кармане пиджака, где еще недавно лежало пухлое портмоне, но, поравнявшись с Флёром, вдруг оживился и зло проскрипел:
– Ловко вы меня подставили. Благодаря вам без штанов остался. Са-мо-зва-нец!
– Вот тут только ошибочка небольшая у вас, – обратившись к Балансу, нежно прошипело существо, по тонким губам которого проползла острая бритвочка языка, – но ничего, сейчас к мадам Фактуре зайдем и исправим. И как обещали: заключение в лучшем виде будет.
– Мало вам, – фатально бросил Баланс, глянув на притихших цифроблох.
– Кушать всем хочется, – шамкнуло существо и, поравнявшись с дверью, спросило: – Здесь?
Баланс печально кивнул. Существо постучало:
– Именем налогового законодательства, приготовьте бакшиш!
– А?!
– Хабару давайте! – существо в нетерпении пнуло дверь ногой, отчего цифроблохи на «серебряной» нити Баланса всколыхнулись, заволновались, сорвались вниз и с писком и причитаниями разбежались в разные стороны. – Фискальный сбор! Мзда! Хапанцы!
– Так бы сразу и говорили, – раздался бодренький дискантик. Дверь открылась, и на пороге появился маленький мятый листок с морковным чаем в худеньких бескровных ручках. Посторонившись, он пропустил в кабинет одну мечущуюся, держащуюся за голову цифроблошку, которая отбилась от подруг.
– Экая у вас фактура хлипкая, – невольно скаламбурив, заметило существо и шагнуло в кабинет, наступив на что-то многоверткое, но малоудачливое, превратившееся из верченой восьмерки в два расплющенных «ватерклозетных» ноля.
– Да уж, не Гроссбух, – басовито хохотнул один из сопровождающих.
– Мор, повальный голод и безденежье, – ответил листок, чахоточно закашлявшись; окинул коридор цепким взглядом воришки, заметив Флёра, погрозил ему костлявым кулачком и закрыл за самодостаточными типами с ущербно-ущемленным Балансом скрипучую деревянную дверь, на которой вместо бронзовой узловатой таблички висела приколотая булавкой разлинованная бумажка.
Командируемый хмыкнул, сделал шаг в сторону, неудачно поскользнулся, попытался сбалансировать, но тотчас оступился и покатился вниз по лестнице.
Отдел отобразительных искусствВ отделе отобразительных искусств все сверкало. Стены, оклеенные разноцветными и черно-белыми фотографиями, пестрели вырванными из жизни кусками – разный формат, пустые судьбы, смешение цветовой гаммы, взаимоисключающая направленность. Овальные, квадратные, треугольные. Семейные – торжественно-глупые, визовые – напыщенно-умные; одиночные – в профиль, в фас, в мозжечок; групповые – в коленные чашечки, в сплетенье рук… в пьяный взгляд. Младенчиков, стариков, ликвидаций.
Особенно яркой была фотография в черной рамке, на которой с трудом угадывалась подрагивающая «серебряная» нить и испуганно-удивленное лицо испаряющегося незнакомца. Надпись под фотографией гласила: «Момент ликвидации». Около крепового снимка висела фотография размером поменьше – в розовой рамочке с налепленными безвкусномордыми херувимами без штанов, с режущей глаз вспышкой и знакомым остроносым личиком.
– «Рождение мадам Литеры», – прочел Флёр. – Вот оно как! Стало быть, можно уловить моменты, – произнес он в пустоту и подошел к двери, на ручке которой висела картонка со словами: «Засветишь – линчую. Перфораций». Командируемый долго и вдумчиво вчитывался в надпись, но, так и не поняв ее смысла, потянул дверь на себя.
– А-а-а! Засветил, засветил, поганец! – из-за двери показалась белая всклокоченная шевелюра и смуглое расстроенное лицо.
Перфораций был одет, словно собирался на прием. Смокинг, сорочка, бабочка, лаковые туфли. Но что-то неуловимое в его облике смущало Флёра. То ли зернистое лицо, будто изъеденное оспинами, то ли смокинг, который в некоторых местах был побит молью, а рукава так и вовсе, казалось, были пробиты перфоратором. Руки у него были в волдырях и исторгали резкий запах ихтиоловой мази, смешанной с «фруктовой водой»[6]6
«Фруктовая вода» (сленг.) – фотохимикаты.
[Закрыть], – судя по всему, Перфораций пользовался фотохимикатами не очень осторожно.
– Ты что, читать не умеешь? День работы, урод! Я же пленку проявлял. Кто мне теперь ликвидацию кутюрного цеха восстановит?
– Я очень извиняюсь, – залопотал командируемый. – Я ж не знал, что вы…
– Ты сам-то откуда такой любопытный выискался? Отвечай.
Перфораций вышел в коридор и ткнул антрацитовым ногтем в плескающегося в изумрудном галстуке Тимошку.
– Отдел лингвистики. Флёр.
– Замечательно, – ощетинился тот белыми усами. – И читаешь, наверное, как все лингвисты, только между строк. Там, где белое все. Нет, ну надо же, в самый ответственный момент. Я вроде бы даже Альбиноса запечатлел и Тех, Кто цех ликвидировал. И на тебе! Нет, ну несчастье, просто горе. И кто тебя на мою голову послал? Что, нельзя было несколько минут подождать? Я же не знаю, когда следующая ликвидация будет. У меня все спонтанно – дело случая. Как теперь быть?
– Может, я могу вам помочь? – Флёру стало неудобно за содеянное, и он хотел загладить свою вину.
– Нет, ну вы на него посмотрите, чем же ты мне поможешь? Цех реинкарнируешь, что ли? Ты вообще зачем пришел? Я тебя звал? Ты у меня по записи? Кто ты такой? – снова спросил Перфораций, забыв, что тот уже представился.
– Флёр – командируемый.
– Это еще куда? – вдруг заинтересовался Перфораций, озабоченно склонив седую голову.
– В Запредел.
Повисла долгая черная пауза. Перфораций отодвинул свисающую с косяка двери штору, включил свет, затащил Флёра внутрь, перевернул табличку другой надписью, более длинной, но не менее беспощадной: «Внимание! Идет съемка! В кадр не попадать, засвечу! Перфораций Негативный», – закрыл за собой дверь, кинул засвеченную пленку в корзину, предложил командируемому стул и сел напротив. Флёр огляделся. С проволоки, протянутой из одного конца комнаты в другой, свисали сушащиеся шкурки змей с дырочками. На столе красовались фотобачок, ванночки с проявителем и фиксажем, увеличитель, пылающий белый фонарь и мертвый красный.
– В Запредел, значит? – нарушил тишину Перфораций. Сдул с бледно-молочного лацкана агатовую пылинку, поправил лилейную бабочку на вороной сорочке и расчесал седые кудри белой расческой. С нежностью посмотрел на рафинадно-сверкающие туфли и снежные шелковые гольфы. Поправил приколотую к лацкану аспидную бутоньерку.
– Да, – горько произнес командируемый и только тут понял, что именно ему показалось странным в Перфорации: цветовая гамма – бело-черная, наизнанку. Даже «серебряная» нить у него была эбонитовой, выходящей из перламутровой пуговицы на смокинге.
– Дай-ка я тебя напоследок сфотографирую, – предложил фотомастер.
Перфораций снял с полки, на которой стояли пластмассовые коробочки с нечувствительными к трагическим событиям фотопленками, старенький обшарпанный фотоаппарат, закрепил его на штативе, пересадил Флёра к отражающему свет экрану, рядом с которым теснились зонтики из фольги, направил на него осветитель, посмотрел в видоискатель, установив выдержку и диафрагму, навел на резкость и со словами: «Замри. Не улыбайся. Сделай скорбное лицо. Больше скорби, больше. Губы вниз, кадык вверх. Подбери язык. Да не высовывай, а подбери, я сказал. Вот так. Держать!» – спустил затвор.
– Ты какой формат предпочитаешь? – выключив осветитель, поинтересовался Перфораций.
– Мне все равно, – возвратив кадык на место, ответил Флёр.
– Хорошо, подумаю. А рамочку украшать как будем? Черной лентой наперекосяк или в венок из искусственных цветов воткнем? В лилиях или в плачущих серафимах? – вопросил Перфораций, разбирая штатив. – Надеюсь, не цветную? А то как-то оно жизнерадостно получится – в красочках-то.
– А нельзя просто – строгую и небольшую? Мне ж для таможни. А что касается цвета, так, опять же, на ваше усмотрение. Хотелось бы, конечно, всё-таки цветную. И чтоб Тимоха влез. – Командируемый показал на испуганную рыбку, притаившуюся на дне галстука.
– Подожди, как для таможни? Я думал, ты близким оставить хочешь.
– Да у меня их нет, близких-то, – грустно сообщил Флёр. – Одни коллеги.
– А коллеги, значит, не близкие? – усмехнулся фотомастер.
– Коллеги – конкуренты и завистники. По крайней мере, в отделе лингвистики. Впрочем, в других, наверное, то же самое творится, но в отделе лингвистики как-то уж это особенно чувствуется, – пожаловался командируемый. Перфораций, соглашаясь, кивнул.
– Нет, я, конечно, могу сделать так, как ты хочешь. – Мастер задумчиво почесал голову, и пол густо устлали мелкие чаинки. – Но на это время уйдет. Проявить. Высушить. А вдруг ракурс неудачный или пленка с истекшей гарантией? Они ж пишут одно, а подсовывают совсем другое. Тогда переснять придется. Проблема, словом.
– Мне вообще-то срочно надо.
– Срочно можно, но некачественно, – заявил Перфораций.
– Давайте некачественно, – согласился Флёр.
– Я некачественно не умею. Чувство ответственности не позволяет, – с достоинством ответствовал Перфораций. – А вот Быстродей может.
– Это кто?
– Следующая дверь. Правда, получится преомерзительно. Я ведь приукрашивать люблю. Тут прыщик уберешь, там заретушируешь… Был урод, а стал мордоворот – красавец, три сажени в плечах! Из любого плебея плейбоя сделаю. Загляденье. Искусство, словом. А Быстродей так не может. Раз-два – и в рамках. Дырк-дырк-дырк. Ремесленник. Подмастерье. К этому же подход особый нужен. Дырк. Дырк. Где подбородок сгладишь, где мышцы нарастишь. Мешочки под глазами уберешь, из землистого цвета лица люминесцентный сделаешь. Монтаж могу: лицо ваше, а тело – всего отдела. И наоборот. Без накладок, конечно, не бывает, ну так на то оно и творчество – ошибки исправляются в процессе их появления. А этот… Этот отобразит в наихудшем виде. Родинка в фурункул превратится. Пародонтоз в выпрыгивающую челюсть. Я, конечно, преувеличиваю, но могу сказать точно: если вы призрак, то на фото призраком и будете, это как фиксаж сменить после пятидесяти фотографий, – ничего у вас не прибавится и, соответственно, ничего не убавится. Разве что глаза красные будут… аки карбункулы.
– Признаться, именно это мне и нужно, – отозвался командируемый, поднимаясь, – чтоб пореалистичней.
– Не путайте реализм с натурализмом, – метнул в ответ Перфораций, протянув ему черную руку.
– До свиданья, – Флёр не без отвращения легонько прикоснулся к пальцам мастера.
– Э, не… Раз уж вы в командировку собрались, то прощайте, – Перфораций вдруг глубоко и сочно зевнул и, смахнув выступившие на глазах креповые слезы, отворил дверь.
Флёр вышел и остановился около следующей двери с пляшущими буквами на табличке – «Быстродей-Полароид. Не качеством, но количеством». Наученный горьким опытом, он долго переминался с ноги на ногу, не зная, как ему поступить: постучать о филенку или открыть дверь сразу.
– Что делаем: входим или чечетку отбиваем? – услышал он металлический скрежет за спиной, обернулся и увидел перед собой сутулого старика с неприятным отечно-йодистым лицом и металлической «серебряной» нитью. Старик распахнул дверь. – Проходите. Для таможни?
– Как вы догадались? – пропуская его вперед, удивился командируемый.
– Глаз на чемоданное настроение наметан. Те, кто собираются уезжать, имеют затравленный и, если так можно выразиться, неуспевающий вид. Рубашки выглажены, а пуговицы не пришиты.
– У меня с этим все в порядке, – поправив узел галстука, похвастался Флёр.
– Как сказать. – Старик оценивающе посмотрел на манжеты командируемого с разными запонками и, тяжело ступая, подошел к стойке с кассовым аппаратом. – Кстати, где ваш чемодан?
– Я налегке. Ненадолго.
– Ненадолго? Ну, будем надеяться… Она, надежда, как известно, умирает последней… А то, знаете, нет ничего более постоянного, чем временное… Так вам как? Цветную или черно-белую?
– Желательно цветную, и чтоб Тимошка влез. – Флёр указал на галстук. – Вы фотографировать будете?
– Я уже давно этим не занимаюсь, в тираж вышел. – Старик горько усмехнулся. – Так – на побегушках. А тяжело, надо сказать, в мои годы, – возраст. Благо внучок помогает, а то не справился бы. Только запропастился куда-то. По Линзам небось пошел, Слайдик мой.
– Дагерротип, ты? – раздался молодой зычный голос из смежной комнаты.
– Я, я, Быстродей, кому ж еще быть, – проскрипел старик.
– Клиентура есть?
– Малец один. Анфас-профильную делать пришел, – откликнулся Дагерротип. – Сколько с него?
– А он куда собрался?
– Из Здания я! – крикнул Флёр.
– С покойников денег не берем. Фирма угощает. Входите, – ответил жизнелюбивый голос.
– Что-то рано вы меня хороните, – заметил командируемый, войдя внутрь.
– Лучше раньше, чем позже. Запах, знаете ли, – бодро отозвался тип в ярких размытых одеждах. Казалось, что костюм у него голубой, но стоило Быстродею повернуться боком, как тот приобретал сиреневый оттенок. Шаг вперед, от ширмы, – и лацканы с рукавами принимали удушливый фиолетовый цвет. Ножкой вглубь, к ширме, – и тип становился просто синим. Весь какой-то неестественный, болезненно-оптимистичный и точно разбавленный водой. Глаза у Быстродея были красные и припухшие – не то от недосыпа, не то с перепоя. Цвет «серебряной» нити едва поспевал за изменениями в костюме. От постоянного «плавания кадра» у Флёра зарябило в глазах, и он никак не мог сфокусировать взгляд.
Быстродей сделал неопределенный жест рукой.
– Присаживайтесь. В командировку, значит?
– Да, – наконец сосредоточившись, командируемый сел около белого экрана. – Только мне не очень понятны ваши мрачные прогнозы.
– Это не прогнозы, – Быстродей весело хихикнул, – это почти что свершившийся факт. Вы мне из тех, кто вернулся, хоть одного нормального можете показать?
– Вряд ли, я в Здании недавно.
– А я давно, – Быстродей заискрил сиреневым. – И скажу честно: лучше б им не возвращаться. Цветовая гамма в одном месте нарушилась, если вы меня понимаете.
– Честно говоря, не совсем, – кашлянул Флёр, подумав, что у самого мастера полароидного отображения далеко не все в порядке с цветом.
– Это я к тому, что не все живо, что движется. Вроде бы такой же, как мы с вами, а что-то с ним неладно.
– Вы хотите сказать, что и со мной такое произойдет? – слегка занервничал командируемый.
– Вовсе нет, – успокоил его Быстродей. – Вас по пути стереть с лица Здания могут или в утиль на догнивание отправят, так что не переживайте, может, обойдется.
– Приятная перспективка, – Флёр почесал за плавником у Томми-Тимошки. – И что мне прикажете делать?
– Существовать, как и мы все, – под страхом внезапной ликвидации. Не бойтесь, к этому быстро привыкаешь. На судьбу сетовать бесполезно – с ней можно только смириться. Думайте о том, что вас нет, тогда вас и стереть не смогут. Вас же нету. Как же вас сотрут? Главное, чтоб вас для себя не было, тогда вас и для других не будет.
– Ловкая у вас философия. С вывертами какими-то, – подметил командируемый.
– Уж какая есть, – хмыкнул Быстродей. – Я ведь почему вас хороню заочно? Чтоб вы на свой счет не обольщались. Тогда, когда с вами это самое печально-радостное событие произойдет, то не так страшно будет. Посему постарайтесь адаптироваться к неизбежному.
– Спасибо за совет, – бросил Флёр. – Так вы меня как – фотографировать собираетесь? – Он сделал многозначительную паузу. – За счет фирмы?
– А вам что, «гробовых» не выделили? Сэкономить напоследок решили? Шучу, шучу. Так и быть, бесплатно. Политика фирмы. Реноме. Статус. Может, мы с вами в последний раз видимся. Хочу, чтоб у вас хорошее впечатление обо мне осталось.
– Уже осталось, – процедил Флёр.
– Три с половиной на пять, хорошо?
Командируемый махнул призрачной шевелюрой.
– «Цинковую»? – не унимался Быстродей.
– Да что вы заладили, в самом деле! – взорвался командируемый.
– Хохмлю, хохмлю, – Быстродей миролюбиво замахал фиолетовыми рукавами. – Приготовьтесь. Сконцентрируйтесь. Напрягитесь. – Быстродей направил на командируемого объектив полароидного аппарата. – Сейчас отсюда выползет ящер смерти.
– Какой ящер?! Какая смерть?! – рявкнул Флёр. – Что вы себе позволяете?!
– Экий вы неуравновешенный, право. Слова вам не скажешь, – хохотнул Быстродей, сунул ему в руки картонку с цифрами и, скомандовав: «Держите на уровне груди», – быстро нажал на спуск и забрал картонку. – А теперь повернитесь профилем вправо.
– Зачем профилем? – удивился Флёр, поворачиваясь.
– Для архива – на всякий случай. Да и для таможни – сейчас же новые правила ввели: отпечатки пальцев, номера рож, бок ноздри. Вы не знали? Ничего, скоро узнаете. Всему свое время… Эй, Даг, циферки подержи, – гаркнул Быстродей.
В комнату, тяжело ступая, вошел Дагерротип, взял протянутую Быстродеем картонку и опустил ее чуть ниже левого плеча Флёра.
Быстродей щелкнул еще раз и велел:
– Подождите в приемной. Я быстренько.
Командируемый поднялся, вышел в приемную и подошел к стене, на которой в кляссерах стояли фотографии. В фас и в профиль. Каждой по четыре. Под некоторыми были сделаны, вероятно, рукой Быстродея, корявые расплывчатые пояснения: «Не востребована. Ликвидирован» или «Сошел с дистанции. Направлен в архив». Лица у клиентов, отображенных на снимках, были такими, будто всем им сказали, что эти фотографии в их жизни последние, поэтому следует сделать максимально пессимистичное выражение, нацепить скорбящую по себе желтушную масочку и вспомнить все самое худшее, что с ними произошло за время пребывания в Здании. «И побольше желчи, побольше. Так, чтоб скулы сводило», – слышались «закадровые» голоса работников отдела отобразительных искусств. Глаза у всех без исключения были красными и испуганными, – казалось, некоторым посчастливилось узреть плотоядную улыбку «ящера смерти».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?