Текст книги "Флёр. День Города"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fler-den-goroda-188746.jpg)
Автор книги: Глеб Нагорный
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Даг, подойди ко мне! – проорал Быстродей. – Ничего не понимаю.
Старик тяжело поднялся из-за кассового аппарата и вошел в комнату.
– Первый раз такое вижу, – молодой голос был явно чем-то озабочен.
– Попробуй еще раз. Может, он дернулся в этот момент? – предположил Дагерротип.
– Ну да, – съехидничал Быстродей, – так, что костюм остался, а все остальное пропало. – Эй, бедолажный, пройдите сюда.
Флёр вошел и не без сарказма поинтересовался:
– Что-то не так? Мастерство подвело?
– Не дерзите. Еще раз попробуем. Анфас. Профиль.
Командируемый уселся и застыл. Дагерротип придержал картонку на уровне его груди, после щелчка Флёр повернулся вправо. Быстродей снова нажал на кнопку и велел посидеть. Сам стремительно выбежал. Через минуту вернулся в сопровождении Перфорация.
– Все понятно, – разулыбался фотомастер, мимоходом кивнув командируемому. – По-другому и быть не могло. Я, собственно, и не сомневался, что так выйдет.
– Я два раза пробовал. Вот первый вариант, а вот второй. – Быстродей вытащил из-за пазухи снимки.
Перфораций, Быстродей и старик Даг склонились над фотографиями. Перфораций, задумчиво мотнув кипенной шевелюрой, повертел два варианта в руках и обратился к Флёру:
– Вам какой больше нравится? Там, где рубашка желтая или морковная?
– По-моему, она у меня оранжевая, если не ошибаюсь, – хмуро ответил командируемый, но на его замечание никто не отреагировал.
– С пятном пиджака или с серой дымкой? Галстук цвета тины или салатный? – справился Перфораций, нервно огладив топорщившуюся щетку светлых усов.
– Лучше, где я на себя больше похож, – подался вперед Флёр.
– А нигде, – скрипнул Дагерротип.
Перфораций усмехнулся, оголив нездоровые, но в негативе меловые зубы, и вручил Флёру оба варианта.
– Да-а-а, – озадаченно протянул командируемый, рассматривая полароидные пластинки. – Вот те раз. Что же это все значит?
– Призрачность облика, я предупреждал. Плюс быстротечность процесса, – пояснил Перфораций.
– И что же мне теперь делать? – подавленно выдохнул Флёр.
– Выбирать, – заявил Быстродей. – В третий раз еще хуже может получиться. Зато бесплатно.
– Я второй вариант, пожалуй, возьму, – без энтузиазма пробормотал командируемый.
– Нам без разницы, – отозвался Быстродей.
– Первый вариант предлагаю повесить на стене в качестве художественного портрета, – заносчиво предложил Перфораций.
– Издеваешься? – обиженно шмурыгнул Быстродей.
– А что? – парировал Перфораций. – Апофеоз твоей деятельности и всякого быстродейства. – Он взял со стола две рамочки и вложил в них снимки.
– Кр-р-а-с-с-а-вец, вылитый призрак. – Перфораций с любовью посмотрел на творчество Быстродея.
Полароидный лист отображал Флёра в четырех одинаковых жизнеутверждающих анфасах: пятно пиджака, желтая размытая рубашка, галстук в тине, на замусоренном дне – конвульсирующий мутант-Томми цвета гнилого апельсина. Лицо у Флёра отсутствовало. Две кровавые безобразные капли, нависнув над сорочкой, пытались сорваться вниз – это были глаза. На снимках, где командируемый был сфотографирован в профиль, вообще кроме серого пятна пиджака ничего не было.
Внизу каждой фотографии виднелись цифры, но отчего-то они выстроились в кривую линию, и понять, что это было за число, не представлялось возможным. Кривая отдаленно напоминала расплющенную горизонтальную восьмерку с рваными кольцами – символ бесконечности.
Перфораций попросил у Дагерротипа столярные инструменты, вышел из комнаты, выбрал самое видное место в приемной, вколотил гвоздики и повесил на них рамки.
– Сними немедленно, – запротестовал Быстродей.
– Глупый ты, – оборвал его Перфораций. – Посмотри, как хорош. Выражение лица отсутствует. С фоном сливается. Да и непонятно, честно говоря, где тут фон, где тут он… Разве не к тому мы в Здании все стремимся? Ты еще за это отображение премию получишь.
– Думаешь? – Быстродей с сомнением посмотрел на шедевр.
– Уверен. В искусстве что главное? Не выделяться и делать все как можно быстрее, – заявил Перфораций. – Вам не пора? – прервавшись, обратился он к Флёру, который угрюмо смотрел на рамки, нервно теребя второй вариант: с дымчатым пиджаком, морковной рубашкой, абрикосовым Томми-Тимошкой в салатных водорослях, с вытаращенными, возбужденными – какими-то абстинентными – глазами на пустом месте.
– Ухожу, ухожу, быстродеи! – обозлился командируемый и, хлопнув дверью, покинул помещение.
– Очень нам нужна ваша рожа! – проорал ему вслед Быстродей, поправив покосившиеся от удара рамки.
– Обиделся. – Дагерротип покачал головой и повернулся к Перфорацию: – Какую надпись сделаем?
– Так и напишем: «Без лица, или лицо каждого. Top-model Flor», – предложил Перфораций.
– Лучше только последнюю фразу оставить. Завитьевато получается, – заметил Быстродей.
– Как хотите, мне все равно, – отмахнулся фотомастер. – Только без первой фразы весь смысл теряется.
– В чем же смысл? – озадачился Дагерротип, взглянув на вставленные в стенные кляссеры фотографии.
– В том, что все мы призраки. Наше прошлое убито фотографиями, наше настоящее – заряженная пленка, а будущее – закрытый объектив, и кадр еще не отснят, – с претензией на философию промудрствовал Перфораций, задумчиво посмотрев на стену с ликвидированными и сданными в архив. – Посмотрите на наше желание отличаться от других: заостренные черты лица, выпяченные скулы, всезнайская ирония на губах и злоба, всеразрушающая злоба в глазах. Только на самом деле – за всем этим кроется страх. Страх быть непонятыми. Страх потеряться в общей массе. Страх, что плечами затрут. Вы не замечали, что многие долго не могут найти себя на стенде, когда приходят за снимками? Это потому, что одеты все одинаково, – по неписаному правилу не отличаться в анкетах. Это оттого, что не только однообразная форма убивает лица, но зачастую и простой серый галстук. Это оттого, что улыбаться нам – по тому же неписаному правилу – запрещено. Вот и получается в итоге одно глупое затравленное лицо. Так что лучше так, призраком – без лица… В массе своей, в желании быть неповторимыми, но при этом оставаться похожими на других, мы, к сожалению, одинаковы, а значит, нас нет, – резюмировал фотомастер. Коллегам после этих слов показалось, что над Перфорацием на мгновение вспыхнул нимб. Вспыхнул и погас.
– Ну, не знаю, не знаю… я как-то этого не замечал, – Быстродей пожал по цвету и форме неясными плечами.
– Это потому, что молод еще – спешишь, – наставительно произнес Перфораций. – Остановись – сделай стоп-кадр и посмотри… Посмотри на заносчивых, целеустремленных и самоуверенных. Знаешь, что за всем этим таится? Комплексы, страх и неуверенность в себе. Ты слышишь чеканный шаг? Это – пошаркиванье. Точно тебе говорю, Быстродей. Прислушайся.
В этот момент, точно по заказу, дверь широко распахнулась, и в приемную вбежал нахрапистый тип в линялом костюме, в отутюженной белой сорочке с двумя равнобедренными треугольниками воротничка, между которыми гордо висел какой-то бесцветный шнурок. Костюмные брюки были коротковаты, рукава пиджака – слишком длинны. Не шлейфом, но потрепанным хвостом за ним тянулся терпкий запах дешевого одеколона. Несмотря на то, что тип был вполне осязаем и не лишен отличительных черт – резкий визгливый голос, нервная походка, чуть заметная ямочка на подбородке, – казалось, что приемную заполнило бесцветное бесформенное пятно с ничтожной «серебряной» нитью.
– Фотографироваться? – живенько спросил Быстродей.
– Да, – не улыбаясь, ответил тот, расправляя ямочку на подбородке. – Побыстрее, пожалуйста. Я тороплюсь.
– Спешите? Дырк-дырк-дырк… – умилился Перфораций.
– Фото-миг? – вскидывая «Полароид», уточнил Быстродей. – Дешево и сердито?
– Как знаете… Только скорее, – быстрым голосом откликнулся клиент. – Мне для анкеты в отдел кадров. И если можно, черно-белую…
– «Поликом» таких не делаем. Цивилизация… – щелкнув кнопкой, хохотнул Быстродей. – Только цветные.
Перфораций горько усмехнулся, скептически взглянув на незнакомца с выглаженными, точно утюгом, чертами лица, закатил эбеновые глазные яблоки и тихо притворил за собой дверь.
– Все вы правильные, все вы чистенькие, и лица у вас накрахмаленные какие-то… – бормотал под нос седоусый и сребровласый Перфораций. – Анкета сути важнее… Только вот штанишки – коротковаты… Да и лица… А что, собственно, лица?.. Такие лица только мыльницей снимать… и то без пленки…
Погасшее ОкноДипломат был наглым, амбициозным – из кожзаменителя; позолоченные замки с простеньким кодом в некоторых местах дали ржавчину, левый замок был сломан, на дерматиновой обшивке виднелся хорошо заметный рубец, а перехваченная замусоленной изолентой ручка болталась на двух слабо прикрученных винтах из стороны в сторону.
Весь он был в наклейках и переводных картинках. На одной облупившейся «переводке» сидел взъерошенный голубь с конвертом в клюве, на котором проступало хорошо заметное слово, выцарапанное, вероятно, гвоздем. Откуда эти пять букв появились на его правом боку, Дипломат по причине постоянной беспробудности не знал, и ему казалось, что слово ругательное. Поэтому он его стеснялся и старался повернуться к собеседнику левым боком, выставляя тем самым на обозрение сломанный замок.
Дипломат церемонно высморкался в грязный носовой платок, откинулся на спинку кресла, так, чтобы не было видно бранного слова «E-mail», брезгливо прошелся взглядом по стенам кабинета с отклеившимися в некоторых местах wallpaper’ами[7]7
Wallpaper (комп. жарг., от англ. «обои») – экранная фоновая заставка.
[Закрыть], недовольно дернул кирпичной по цвету «серебряной» нитью и буркнул:
– Смрадно у вас тут.
– Реорганизации ждем, – запинаясь, пояснил Портфолио, старенький журнал, некогда занимавший в Здании ранг художественного альбома при отделе культуры, а затем, когда отдел был ликвидирован за ненадобностью, переведенный в категорию проспектов, где с тех пор и пребывал в должности заведующего сектором ино-странных дел. От прошлого у Портфолио осталась только качественная, хорошо пропечатанная «серебряная» нить.
– А меня скоро в ранг кейса переведут, – похвастался Дипломат.
– Кожаного? – с недоверием спросил Портфолио.
– Да, из свиной, – подтвердил тот.
– Кто же на вашем месте будет? – Портфолио заметался по кабинету, сверкая сальными страницами с рекламой, плэйметами, комиксами и постерами.
– Поставят какого-нибудь дилетанта без портфеля, – приосанившись, нагло заявил Дипломат, гордо дернув перекошенной ручкой. – Хотя жаль, мы с вами сработались… А вы-то как?
– Продвигают… тоже, – скромно ответил Портфолио.
– А я вот в разъездах все – из Здания в Здание, – посетовал Дипломат. – Чрезвычайные миссии, целевые, тайные. Впрочем, все миссии тайные. Назвать-то их можно по-разному, суть одна – вопросы решаются не в кулуарах, а в кутежах. – Он невесело подмигнул подбитым в одном из таких кутежей левым замком.
– Не проходит? Свинцовую примочку пробовали? – озаботился приятель.
– Эх, что я только не пробовал. И монеты, и примочки, и уринотерапию… Итог плачевен: к облику прибавился запах.
– Может, за встречу? – уходя от скользкой темы, предложил Портфолио. – И – за новую должность?
– Не, не, не!!! – замахал ручкой, перехваченной кольцами изоленты Дипломат. – Хватит.
– Для этикету надо бы, – укорил Портфолио.
– Спасибо уж. Наприемничался. – Дипломат щелкнул левым замком, утопавшим в набрякшем мешочке мутного цвета. – Кстати сказать, я все чаще ловлю себя на мысли, что мыслей-то у меня и нет – одни этикетки… Уж не из-за частой ли дани этикету? – скаламбурил он.
– Понимаю вас. Порой идеи приходят в голову, а потом упорно ищут мозг, – тяжело вздохнув, согласился с ним Портфолио. – А я вам «Амбассадорской» хотел предложить, которую вы в прошлый раз привезли. Буквально по пятьдесят, не больше. Ну раз нет, значит нет. Я, с вашего позволения, один…
– С черной наклеечкой и белым вензельком? – Рубец на дерматиновой обшивке Дипломата заметно порозовел.
Портфолио подбадривающе кивнул.
– В замутненной бутылке с вогнутым донышком? – Гость затаил дыхание.
– Точно, точно.
– А нарушений дипломатического иммунитета не будет? – для проформы поинтересовался Дипломат.
– Какое там. Мы с вами одни. Никто и не заметит.
Портфолио подошел к картине, на которой жирным маслом было написано огромное Погасшее Окно. Нажал сбоку на раму. Картина медленно пошла вправо, и за ней обнаружился бар с початыми бутылями «Амбассадорской», «Церемониальной», «Этикетной» и – закрытая бутыль в паутине – «Неприкосновенной Дипломатической», которыми по старой питейной дружбе снабжал приятеля Дипломат, часто бывающий в разъездах.
Дипломат встрепенулся, подбежал к картине и с явным интересом припал к автографу-крестику.
– Экая живописная архитектоника. Я раньше у вас этого не встречал. Неужели оригинал?
– Что вы, жалкая копия, – отозвался Портфолио, вытащив «Амбассадорскую» с двумя рюмками, и закрыл бар. – Малево.
– А как фигуративно, однако, выполнено. Вы поклонник мистического супрематизма[8]8
Супрематизм (лат. supremus – наивысший) – одно из направлений абстрактной живописи, созданное в нач. XX в. Цель супрематизма – выражение реальности в простых формах (прямая, квадрат, треугольник, круг), которые лежат в основе всех других форм физического мира. Манифестом супрематизма стал «Черный квадрат» Малевича.
[Закрыть]? – сверкнув лжеэрудицией, так часто встречающейся на раутах и званых приемах, Дипломат сделал шажок назад.
– Навряд ли, – ответил Портфолио, – скорее, поклонник первопроходцев, оригиналов, выскочек в некотором смысле, но выскочек в хорошем смысле. В пионерном.
– Погасшее Окно! Гениально! Конец или начало? – продолжал Дипломат.
– Думаю, ни то, ни другое. Просто абстракция, тождественная сама себе.
– Э, не скажите, в любой абстракции заключен подтекст. Что мы хотим сказать черным Погасшим Окном? Что за Ним? Пробуждение после долгого сна или конец всему? А если Его выкрасить в красный цвет? Это ж получается борьба, реорганизация, революция!
– Может быть, но всё-таки…
– Что «всё-таки»? Продолжайте уж, коли начали.
– А то, что это хорошо только один раз. – Портфолио задумчиво посмотрел на Дипломата и негромко, подбирая слова, произнес: – Вы знаете, мы часто путаем гениальность с эпатажем. Но отличие между ними существенное: эпатирующий делает то, что нужно, и только то, на что его настроили массы, а гений – то, что до́лжно, и только то, на что он настроился сам. Эпатирующий – всегда зависим и сыт. Гений же – всегда делает вопреки, и потому голоден. Мы порой забываем, что между искусством и эпатажем такая же разница, как между словами «соблазнить» и «совратить», как между «ловеласом» и «растлителем». Не спорю: есть эпатирующие гении, и существует гениальный эпатаж. Но знак равенства между ними ставить нельзя. Первый всегда выше. Ибо первый – прежде всего гений. А второй – всего-навсего эпатирующий. Вот и получается, уважаемый, что сейчас искусство заполонили зеленые треугольники, голубые круги и серо-буро-малиновые конусы. Собственно, не будем забывать, что единственная доступная для восприятия форма, в которой не может быть плагиата, – я имею в виду плагиат формы, а не содержания, – это реализм. Иначе говоря, поиск форм выражения ведет к повтору. Один раз – и хватит, а то так недалеко до имитаций, до болезни века.
– Что же вы подразумеваете под болезнью века? – спросил Дипломат, косясь на бутыль. – Аккуратней держите, выскользнет.
– Не выскользнет, – заверил его Портфолио, поставив бутыль на стол. – Информационная булимия[9]9
Булимия (греч. bus – бык + limos – голод) – возникающее в виде приступов чувство мучительного голода, сопровождающееся резкой слабостью, иногда обмороком и болями в подложечной области; отмечается при некоторых нервных и психических заболеваниях.
[Закрыть]. Болезнь века заключается не в том, что мы думаем, а в том, что думают за нас. В том, что нам внушает цивилизация. Но кроме цивилизации существует еще и культура. Мы же в последнее время стали путать эти понятия. Что предлагают нам? Полную и абсолютную подмену одного другим. Нас пытаются убедить, что цивилизация является культурой. Но если культура созидательна для духа, то цивилизация для него энтропна[10]10
Энтропия (греч. en в, внутри + thropē поворот, превращение) – здесь: мера внутренней неупорядоченности системы.
[Закрыть], разрушительна. Да, да, не удивляйтесь. Цивилизация – жестянки, пакеты и яркие комиксы – убивает дух творчества, одновременно насыщая тело. Культура же, зачастую уничтожая тело, возвеличивает дух. Смешивать эти понятия нельзя. В то время как цивилизация массова, культура – элитарна, я бы даже сказал – штучна и единична, ибо ее рождает единица, восставшая против миллиона. Культура – девственна, бутоновидна, неопытна. Если хотите, она – невеста, которая вот-вот откинет фату. А нам пытаются доказать, что культура – это миллион, что она – разведенка, что она – многодетна и многовнучна. Они – цивилизация и культура – должны подпитывать друг друга, как любовники, как два равных, но в то же время совершенно разных партнера, где опытность умножается на невинность. А что получается на деле? Нам говорят, что любви нет, что есть один-единственный потребитель, умелый, искушенный селадон[11]11
Селадон (франц. Céladon) – иронично о назойливом (обычно пожилом) ухажёре, волоките.
[Закрыть] с потухшим взором. Не дающий, а забирающий… Но культуру нельзя штамповать – она в единственном и неповторимом экземпляре. Как только культуру кладут на конвейер – она приобретает вид цивилизации. Не знаю, возможно, приведу неточное сравнение, но если культура – это флёр… – Портфолио на мгновение запнулся и закашлялся, – я хотел сказать: флёрдоранж, то цивилизация – просто корзина гнилых овощей… Да, они не могут друг без друга, но и подменять культуру цивилизацией нельзя… Я вам так скажу: когда кухня приходит в культуру, культура становится кухней. Только культура – не газовая плита. Она не поджигается спичкой. А уж тем более – сырой…
– Простите, не совсем понял. Разве не вы говорили о «единичности», так сказать, спички? – устав слушать приятеля, Дипломат недвусмысленно кивнул на бутылку.
Портфолио медленно расставил рюмки на столе, налил «Амбассадорской», чокнулся с Дипломатом, и они выпили.
– Все зависит от того, кто ее, эту спичку, поджигает, как много рук держат то, что могут сделать всего две руки, как много уже обожглось, как много спичечных коробков израсходовано на одну конфорку и как работает вытяжка над плитой… – выдохнул Портфолио.
– Все равно не понимаю. Ваши эти глубокобессмысленные сравнения…
– Поясню, – пропустив шпильку, скользнувшую по глянцу страниц, отреагировал Портфолио. – Вот, к примеру, вы. Вы сами нашли для себя ответ. Посмотрели на картину и пришли к выводу: черное – это так, а красное – эдак. Что же касается большинства, то они не думают, а думают за них. Спросите у кого-нибудь в Здании, нравится ли ему черное Погасшее Окно, что он об этом думает, каково его личное мнение. И толком никто вам не ответит. Они просто знают, что это шедевр, что его принято считать шедевром, что так следует думать. Они не ведают ни кто написал эту картину, ни какова природа появления такого в высшей степени абстрактного и субъективного творчества, ни как метался автор, ни что имел в виду… Но это не столь важно. Все знать нельзя. Но, что само по себе любопытно, у тех, у кого вы спросите, не будет собственного мнения на этот счет. Я акцентирую – собственного. Пусть они скажут, что это плохо, неоригинально, что это малево, глупость и идиотизм. Что за этой чернотой нет никакого мистицизма, а только реализовавшаяся бесталанность. Пусть! Но пусть скажут! – Портфолио быстро налил и, уже не чокаясь с Дипломатом, опрокинул в себя содержимое сосудика. – Ну так ведь не скажут! Побоятся, что зашикают! Вот в чем болезнь века! У нас не осталось своего мнения. Нам навязывают его.
– Но ведь именно на навязывании идей держатся Здания, – не согласился с ним Дипломат. – Если не будет навязываний, так, позвольте, все же сплошной анархией закончится. И именно мы с вами призваны поддерживать этот устоявшийся порядок. Извините, это что ж такое получается, вы как бы нелояльны? – Он откинулся в кресле и прищурил замки.
– Я не нелоялен, я не согласен, – промямлил Портфолио.
– Не вижу разницы, – в свою очередь проскрипел обшивкой Дипломат.
– Есть, есть. Нелояльность – активна, мое же несогласие в высшей степени пассивно. Я лишь говорю, разглагольствую, но я бездействую. Стоит мне заикнуться о моих взглядах, как тотчас прибегнут к помощи другого, а меня просто-напросто ликвидируют. В моем положении не вякают и не качают права, а лишь рассуждают и вносят предложения. Но молча. Про себя. В ветошь и в простенок. Кулачком по столу стук-стук. И бочком, бочком – в тинку…
– Сдается мне, вы не свое место в Здании занимаете, – каменным тоном заметил Дипломат и, при упоминании бока, развернулся сломанным замком к собеседнику. – Ну да ладно, меня это не касается. Пришел-ушел. Но с такими взглядами вы долго здесь не продержитесь. Сами понимаете, я лицо не заинтересованное в том, чтобы ставить вам препоны в продвижении по службе, мы как-никак друзья… – Дипломат сделал паузу, – именно, как-никак… но если кто-либо из служащих услышит подобную ересь, то от вас даже «серебряной» нити не останется, уж поверьте мне. Да и как можно согласиться с вашим заявлением, что мы – служащие Зданий – должны противиться идеям?
– Не идеям, а информации. – Портфолио разлил по рюмкам.
– Вот те раз, как же это понимать? – недовольно фыркнул Дипломат, влив в себя очередную порцию.
– А так, что идея должна обозначаться пунктиром, иметь свободный вход и открытый выход, идея может как сужаться, так и расширяться, она не должна навязываться и презумпироваться. Нас же пичкают не идеями, но абсурдной информацией, которую выдают за истину и которую мы впитываем по причине нашей всеядности. Мы – поглотители. Мы заглатываем, не переваривая. – Портфолио опрокинул в себя рюмку. – Идей уже давным-давно не существует, – продолжал он, – вместо идей осталась информация, которая убивает мысль!
– Насколько я знаю, только информация и делает нас мыслящими существами, – заметил Дипломат.
– Не так, не так, – Портфолио заметался по кабинету, семеня листами и роняя на ходу рекламные вкладыши. – Идея рождает мысль, информация лишь помогает нам точнее выразить наши мысли, но опять же, какая информация? Та, которая нам нужна, или та, которая рождена мертвой изначально?
– Что же вы подразумеваете под мертворожденной информацией? – поинтересовался Дипломат.
– Ту, которая губит мысль, ту, которая не развивает, ту, которой мы, как служащие разных Зданий, обмениваемся и внедряем в отделы. Информация – пустышка. С виду красивая, глянцевая, разноцветная, а по сути – ненужная и уродливая. Именно при помощи такой информации и умерщвляется мысль. Мы пытаемся сформулировать, но нам нечем формулировать. Всё, чем мы забиты, это фантом, которым нас кормят на протяжении всей нашей жизни. – Портфолио зло кивнул на Погасшее Окно. – Вначале нас приглашают на вернисаж и суют под нос нечто сверхсубъективное и сверхнепонятное, мы тупо вертим головой, но нам говорят, что мы просто недостаточно эрудированны, в нас нет творческой жилки, и заставляют прослушать не менее бредовую, чем сами произведения, лекцию на тему «Малево – как искусство». Мы внимаем. Мы саркастически киваем. В душе мы не согласны. Ничего не понимая, делаем вид, что поняли. И вот – кто-то рядом зааплодировал, кто-то сказал: «божественно, гениально, сверхзадачливо». Мы озадачены. Мы удивлены и обеспокоены. Мы начинаем сомневаться в себе. Мы мечемся. И вот – нас уже нету. Мы восхищены и, безумствуя, кричим в общем хоре: «Архи, гипер, вне всякого…» И видим за Погасшим Окном то, чего там никогда не было и даже не намечалось – начало, конец, становление, сверхзадачу… И всегда найдется грязнолицый кандидат из давно позабытого протухшего отдела, который ляпнет: «Сие есть прорыв, сие есть сие…» Эх, да что там говорить: сиволапо-онучая у нас элита, а народ – вислоухий. – Заведующий сектором ино-странных дел замолчал, подошел к картине, сдул с багета пыль и брезгливо передернулся: – А сколько интеллектуальных выползней в искусстве последнее время появилось, сколько нарывов – «искусство ради искусства», квадрат ради квадрата! И один другого переплевывает. Сло́ва в простоте вымолвить не можем. А сказать по правде, посредственность боится реализма…
– Это вы, по-моему, о себе, – тихо вставил Дипломат.
Но Портфолио, продираясь через макулатуру собственных мыслей, не расслышал его слов и воскликнул:
– Черноквадратники!.. Вот что скажу: черно-квадратники!
– А вы, стало быть, не посредственность? – справился Дипломат, не скрывая глумливой ухмылки.
– Я? Я? Нет, конечно, – изумился Портфолио. – Я не посредственность уже хотя бы потому, что понимаю, что я – посредственность… А они этого про себя не понимают…
– Круто сварено, ничего не скажешь, – фыркнул Дипломат, разлив по рюмкам.
– Они считают, что все это… – чокнувшись с Дипломатом, Портфолио сделал неопределенный жест в сторону картины, – …и есть искусство. Они, они… – Он безнадежно махнул и выпил: – Да что тут скажешь… Хапуги! Воры! Убивцы! Художественные мародеры, поэтические мошенники, прозаические тати! – раздухарившись, вдруг выкрикнул пьяноватенький чиновник. – А если честно, – изрек, перейдя на жаркий шепот, – то это – мазурики и новаторы от сохи. Пакостное жулье, выдающее эрзац за оригинал, прикрывающее нутряную пустоту внешней формой. Они полагают, что это интеллект и новоформие из них прет? А на самом деле – дурь, чахоточность и бессилие. Малокровие, если хотите, – малоформие и малознание. Знаете, из аквариума уху можно сварить, но из ухи-то аквариум не нацедишь… Вы уж меня за малость-выпитость простите, но не могу иначе объяснить. Чтоб дураку его дурость показать, надо до этой дурости, к сожалению, опуститься, но главное – себя в ней не потерять.
Дипломат напрягся:
– Простите?
– Не вас, не вас имею в виду… Это я образно, – спохватился Портфолио. – А вам, дальновидному и во всех областях продвинутому, так скажу: рак начинается не с форм, он – душой питается. Ибо интеллект в искусстве – это как нижнее белье, – его не обязательно показывать. Но нам нравятся рюхи… Только когда мы одежонку-то срываем, думая, что под ней эластичная молодая кожа скрывается, выпуклости и упругости, то перво-наперво, прежде чем свои антиформы оголять, стоит поначалу в зеркало посмотреться: там – морщины и обвислости, там – пролежни и просидни. Стыдоба, старость и амбишки. Но нам, к несчастью, пока волос из ноздри не покажешь, мы – ноздри не увидим… Нам для того чтобы обувь почистить, обязательно в гуталине вымазаться надо… И знаете, что в итоге получается? Эпитеты, которых не было и быть не может: сиво-красивый и элегантно-вульгарный… Этот список можно продолжать до бесконечности, только нужен ли он?.. Ведь как бы мы ни обдихлофосились, наше творчество духами не запахнет, поскольку мы дезодорант с дихлофосом путаем. А цветы на тараканах не растут. Тем более – на дохлых. Цветам нужна почва… – Портфолио хлопнул в сердцах глянцевыми руками: – М-да… Пуст постмодернизм. Пуст. Вы на меня гляньте, и все вам станет понятно – сплошная форма. Пустмодернизм…
– Полностью с вами согласен, – отозвался Дипломат, которому лень было спорить.
– Поймите, уважаемый, – гнул свое неуемный заведующий сектором ино-странных дел, – я вернусь к картине. Когда это приходит от вас, когда ваше мнение не связано с общими устоявшимися, но навязанными взглядами, именно тогда вы и становитесь личностью. Если вы скажете, что это начало, потому что так решили вы, – я пожму вам ручку, если вы скажете, что это конец, потому что, опять же, так решили вы, – я поклонюсь вам. Но если вы скажете мне то же самое, но уже после всех – я плюну вам на облицовку… Да, да, плюну на облицовку… – Портфолио предался размышлениям, а Дипломат зарумянился и поежился, на всякий случай отодвинувшись вместе с креслом вглубь кабинета. – Но все это в прошлом, – продолжал Портфолио, не обратив внимания на перемещения Дипломата, обеспокоенного своим шкурозаменителем. – Раньше нам навязывали идеи, теперь – товар. Нас одурачивают с самого рождения. Вначале выдают свои мысли за наши, потом свои поступки за наши, потом окончательно придумывают нам жизнь… Да, собственно, вот, полюбуйтесь, я был художественным альбомом, а превратился в чахлый брошюр. Эх, не тот я Портфолио, не тот… – С этими словами он начал перелистывать в себе страницы и показывать их приятелю. – Картины, которые были во мне раньше, рождали чувство, рождали желание размышлять, а что может породить глянец, заключенный во мне сейчас? Он заставляет вас чувствовать? Вы получили что-то новое, для того чтобы поделиться с кем-то своими взглядами? Нет, – вы проглотили и в то же время остались голодными. И раз за разом вместо того, чтобы дать вам то, что требуется для существования вашей мысли, вас пичкают пустой «некалорийной» информацией. Вас угощают бубликом, но на самом деле вы заглатываете дырку от него. И вы опять голодны, хотя вам кажется, что вы насытились. Информация сегодняшних дней заключается в одном: что приобрести, где приобрести, как это работает и где это починить. Информация не идей, а вещей. А слова, слова!.. – Он развернулся на рекламном вкладыше. – Читайте. Это реклама бритвы.
Дипломат наклонился над Портфолио и принялся читать:
– «…Для самых сложных рельефов. Встроенный триммер срезает длинные волоски…»
Портфолио стал быстро листаться.
– Смотрите, смотрите! Подмена сущего рекламой антисущего! – надсаживался он. – Механические станки для бритья, флакон-спрей для одеколона, глазной контур-бандаж, эпиляторы – уникальная система дисков-пинцетов, коробочка для талька… Кожа пяток у вас утолщена, шелушится, иногда краснеет, покрывается пузырьками, зудит? Чаще всего это грибковое заболевание. Не отчаивайтесь! Новый стандарт в лечении грибковых инфекций кожи – спрашивайте ламизил… Липосомно-витаминный крем для ежедневного ухода за кожей век «Флюид»… А формулировки, формулировки! Коэнзим молодости! Перманентный макияж – и вы вечно эффектны и молоды. Это как? Как, я вас спрашиваю? Как мумия, что ли?.. Алюминиевая банка – еще один повод любить свое пиво… От запоров и цистита – пейте чай вы «Афродита»… Геморрой и анальные трещины с гарантией… Перхоть за три дня!
– И что же в этом плохого? Временами парадоксально, правда, но зато – весело, задорно, – удивился Дипломат. – Закройтесь, простудитесь. По крайней мере, будете знать, чем пользоваться в случае… – Скрипнув обшивкой, он издал неприличный звук. – И вообще, на мой взгляд, вы передергиваете.
– Мы с вами как будто на разных языках говорим… – обиделся Портфолио, закрывшись. Пытаясь уйти от спора и понимая, что с каждым произнесенным словом все больше и больше погрязает в нем, точно в болоте, он поежился, выпил, решил завершить разговор на многообещающем многоточии и тотчас выпалил: – Я не против этого, я против только этого! Где информация идей? Где мысль? Что такое «триммер», «триклозан», «коэнзим» и прочие варварские слова? Антиперспиранты, мотилиум, лингвальные таблетки… Что это за вурдалаки такие лингвистические? Зачем нам это? Бетаин, керамиды, эластазы и липиды – это что за уроды? Что это за информационная диарея, я вас спрашиваю? Что за словесный инорез? Зачем мне знать процесс работы и ингредиенты? Мне надо знать одно: работает это или нет. А нас, извините, загружают. Где знание? Много вы для себя почерпнули, узнав, что в таких-то духах находятся теломераза и мелатонин? Где дискуссия?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?