Текст книги "Флёр. День Города"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fler-den-goroda-188746.jpg)
Автор книги: Глеб Нагорный
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Реклама отвергает дискуссию, – прохрипел Дипломат, которому стало слегка дурно: не то от водки без закуски, не то от услышанных неудобоваримых слов, от которых хотелось вывернуться замшевыми внутренностями наизнанку.
– Она не дискуссию отвергает, она мысль отвергает… Заметьте, из-за этого даже искусство стало существовать в рамках слогана. Во всём начал доминировать принцип рекламы – образно, но не содержательно. Вместо жизни нам подсовывают какие-то китчевые картины. Но зачем, скажите, малевать китч, если можно писать жизнь?
– Сейчас это и есть жизнь, – брякнул замками Дипломат.
– Вот именно: жизнь – слоган, жизнь – лозунг, жизнь – этикетка! – тотчас подхватил Портфолио. – Идет мощнейший поток информации, который никогда нам не пригодится. Мало того, этот поток идет на чуждом нам, непривычном языке, понятном только очень узким, у́же некуда, специалистам. Гуэмзин, виазун, фернелит…
– А это еще что за слова такие страшные? – облицовка Дипломата потрясенно вытянулась.
– Я их только что выдумал… Понимаете? Только что… Я просто хочу сказать, что «триклозан» ваш от моего «гуэмзина» ничем не отличается. И первое, и второе слово не несут никакой идеи. Но что-то в них такое есть… даже не знаю… код, что ли? Именно. И вот мы уже сами – один сплошной Гyэмзин… Но если без передергиваний и утрирований, то даже при нормальном рекламировании товаров нам не дают передохнуть и сосредоточиться на чем-то одном. «Спамят», а мы не «отфильтровываем». Из всего безликого ассортимента мы приобретем разве что изоленту-скотч, но перво-наперво, сами того не заметив, проглотим информацию о том, что эти духи – не одеколон, этот одеколон – не лосьон, этот лосьон – не туалетная вода, а эта туалетная вода – вообще не вода… При том, что у нас на все это синтетическое великолепие – аллергия, и мы предпочитаем всему этому здоровый запах пота. Но мало того… приобретая изоленту-скотч, мы еще, как бы невзначай, узнаем, что кто-то построил Здание из телефонных справочников, победил на конкурсе спагетти и дальше всех плюнул. Вот скажите, зачем нам это?
– Для разнообразия, – хмыкнул Дипломат.
– О, как же вы недальновидны! Это не для разнообразия, а для того, чтоб у нас не осталось времени на сомнения, на рассуждения, на поиск; для того, чтоб ликвидировать наше время, а вместе с ним и нас.
– Ну вы и загнули! Ведь «информация идей» дается тоже. Интервью, советы, рубрики по интересам. Или я не прав?
– Нет, не правы. – Портфолио наполнил рюмки. – Посмотрите процентуально, как это выглядит, и вам все станет ясно. Один к десяти.
– Не так уж мало, по-моему.
– Да, если бы было наоборот – десять к одному. А то на одно интервью – дюжина вибраторов приходится. Шейных, шейных вибраторов, не подумайте чего. И нам, чтоб до этого интервью добраться… Знаете, от булимии до ботулизма[12]12
Ботулизм (лат. botulus – колбаса) – тяжёлое инфекционное заболевание, сопровождающееся явлениями общего отравления организма; вызывается пищевыми продуктами (колбасой, рыбой и т. п.), зараженными бактериями ботулинус.
[Закрыть] – один шаг… нередко выворачивать начинает. Об этом следует задуматься. – Портфолио поднял рюмку.
– Ну, знаете ли, – ухмыльнулся Дипломат, – не факт, что это – факт. Тем более что на ненужную информацию я могу просто не обращать внимания.
– Ага, как же. Вы не обращаете, а оно само обращается. Тут уж не до революций.
– А вы, значит, за переустройство? – язвительно спросил Дипломат, потянувшись к своей порции.
– Именно, но не в самих отделах, как это бывало раньше, а в сознании. Я за «информацию идей», а не вещей. Словом, я – за здоровый анализ и синтез, за дедукцию и индукцию, за теоремы, за мысль, а не за внедрение аксиом. В конце концов, я за поиск и ошибки. Я за свой опыт, а не за приобретение чужого. Нельзя учиться на чужих ошибках, только трус и дурак учится на чужих ошибках, – возвестил Портфолио и залпом выпил.
– Странно, я всегда думал, что наоборот, – усомнился Дипломат, заглатывая порцию водки.
– Вот и неверно. Это за вас думали, это вам внушили. Покажите мне хоть одного, кто не повторял бы чужих ошибок? Мы только и делаем, что повторяемся. Все, как один. Казалось бы, знаем все чужие ошибки, все до единой, но все равно совершаем их. Почему? Сказать вам?
– Поведайте, сделайте милость, – зевая, ответил Дипломат и удобней расположился в кресле.
– А потому, что развитие идет не только через себя, но и через других, через пробы и ошибки не только свои, но и чужие. И, примеряя чужие ошибки на себе, мы вбираем в себя Здание, с тем, чтобы затем дать Ему свои ошибки, которые впоследствии повторят другие.
– Значит ли это, что Здание – есть ошибки?.. Что Здание – это халтура?..
– Нет, это означает лишь то, что Здание есть развитие. В правильном направлении идет это развитие или нет – не мне судить. Но если вы попытаетесь не повторить чужих ошибок и в конечном счете вам это удастся, то я бы поостерегся вас обличить… в смысле, персонифицировать… извините, сбиваюсь… я бы вас попросту обезличил…
– Подождите, подождите, а вам не кажется, что, повторяя мои ошибки, вы из Портфолио превратитесь в Дипломата?
– Резонно. Но вот что я вам на это отвечу: кроме ваших ошибок я делаю еще и свои. Ибо опыт – это чужие ошибки, помноженные на собственные.
– Постойте, постойте. Но зная о чужих неудачах, зачем мне повторять их?
– Знать мало – надо прочувствовать. Иначе почему мы расстаемся, теряем друзей, пьем и блудим? Ведь мы неоднократно видели все это со стороны. Сказать? Ви́дение и знание – это еще не опыт. Опыт определяется лишь собственными поступками, а не теми, которые мы подглядели со стороны… И…
– Спорно, очень спорно, – позевывая крышкой, скрипнул Дипломат.
– Не перебивайте, пожалуйста, а то я опять собьюсь…
– Да уж пожалуйста… – смилостивился потенциальный кейс, подловато сверкнув замками.
– Значит, так… – подбирая слова, начал Портфолио. – Как бы это точнее сформулировать…
– Не утруждайте себя… – всё-таки не сдержался визави.
– Послушайте, да перестаньте язвить, наконец!
– Хорошо, хорошо… – миролюбиво замахал ручкой Дипломат.
– Так вот… – собравшись с силами, молвил Портфолио. – Информация, которая дается нам, как раз и имеет одну-единственную цель – обезличить всех, сделать одинаковыми, даже не глянцевыми, а глянцевитыми какими-то, придумать всем одну-единственную журнальную жизнь. Без ошибок, без чувств, без размышлений… Но постулировать мечту нельзя! – потому что для вас она приемлема, а для меня такая мечта – таблетка от изжоги. Только желудка у меня нет, вот в чем беда. Не надо мне ваших таблеток.
– Изжога есть, а желудка нет? Чем же вы пьете в таком случае? – усмехнулся Дипломат.
– Болью я пью, болью. Вы посмотрите: даже нити нам всем навязывают «серебряные», но они не серебряные, не серебряные… И давайте откровенно, мы – это пот и выделения, а нас убеждают в том, что мы – это эпиляторы и шариковые дезодоранты… Но ведь душу – не выбреешь, душу – не продезинфицируешь… Жизнь – свиная кожа, а не нитроцеллюлозный дерматин… Ну и слово… Я б товар из такого материала не купил – выговорить невозможно…
– На что это вы намекаете? – вяло отозвался Дипломат, потершись боком о спинку кресла, и снова зевнул.
– Простите, не хотел. Я в другом смысле… Просто ну не верю я говорящим, что в носу они никогда не ковыряются, потому что для этого есть носовые батистовые платки. Не верю и никогда не поверю. Ковыряются они! Когда платков нет – ковыряются… Я же ковыряюсь… – Портфолио стеснительно улыбнулся, помолчал и снова устремил печальный взгляд на картину: – Вот вам заявляют, что Погасшее Окно гениально и имеет черный цвет? А я вам говорю, что все это уже было – и этот квадрат не черный, но серый, это – плагиат, это – не мое и не ваше, это – не искусство и уж тем более не икона, на которую молятся слепые. Но уже давно никто не ведет дискуссий об Окнах, сейчас пришло время моющих средств для окон… Время «Белого Квадрата» – время кафеля на стене!.. Эй! Что с вами?
Портфолио нагнулся над приятелем, который, вальяжно развалившись в кресле, спал. Из недр Дипломата – при пьяных всхрапываниях, на выдохе, – выпадали низкосортные «прокламации» с рекламой аэрозолей, освежителей воздуха, шариковых дезодорантов и последних революционных разработок в сферах очищения ротовой полости, защиты кожгалантерейных изделий и превенции шерстяной мануфактуры от порхающих чешуекрылых паразитов.
Вдруг дверь кабинета широко распахнулась, и на пороге появился Флёр. Он держал в руке циркуляр об откомандировании и фотографии.
– Слушаю вас, – напрягся Портфолио.
– Я, собственно, в командировку.
– Куда? – не понял тот.
– В командировку, из Здания.
– Ну-ка, ну-ка, что там у нас… – Портфолио взял протянутый циркуляр. – Ага, так, так. Но, милейший, вы же не туда попали – вам через печатный цех нужно, а это сектор ино-странных дел. Связь Зданий. Дипломатия. Сами должны понимать. Иммунитет, этикет, камуфлет… Нет, последнее, кажется, не оттуда. Не суть… Главное, что ваша командировка в небытие…
– Почему вы так решили? – резко перебил его командируемый. – Почему в небытие?
– А как понимать фразу в циркуляре, видите, тут маленькими буковками написано, в самом низу, в постскриптуме, почти не видно… Цитирую: «Пункт первый: В случае невозвращения объект, именуемый Флёром, считать ликвидированным. Пункт второй: В случае возвращения и психической неуравновешенности объекта избрать альтернативную форму воздействия: от ликвидации до заключения в архиве, с последующим проведением диагностирования и признанием одним из архитипов – «Инфантилом» либо «Творителем». Странно, у вас тут, видимо, опечатка. «Архетип» везде через «и» написано. Архи… Архитип… Вы, надо полагать, Флёр? Очередной покров таинственности, за которым пустота? Призрак, иными словами? То есть вас нету?
– Как же, вот он я! – взвился Флёр и, придушив Тимошку, дернул себя за галстук. – Как же они могли?
– Успокойтесь, – одернул его Портфолио. – Вы мне дипломатический церемониал нарушаете.
Сделав шаг назад, он указал на спящего Дипломата, который на мгновение перестал храпеть, завалился набок, и из него выпал ворох цветастых бумажек, на которых можно было увидеть все, начиная от зубных щеток и заканчивая пылесосами.
– Тайная миссия, связь Зданий, международные сношения, а вы тут – о своей оранжевой шкуре печетесь. – Портфолио приблизился к командируемому. – Поймите, хоть я и не имею, как служащий Здания, морального права вам это говорить, но Здание всегда и везде будет важнее отдельно взятого призрака. Кто вы для Него? Так, один из многих. А Здание – Одно на всех. К вам даже не как к субъекту относятся, а как к объекту. Понимаете? Это Здание – Субъект. Не беда, что вас вдруг не станет. Для вас, конечно, это трагедия. А для Здания – лишь потеря одного из многих. Завтра на вашем месте окажется другой, послезавтра – третий. Вполне возможно, что и я. Но я привык. Знаете почему? Потому что давно для себя решил: я – никто, если не могу противостоять Зданию. Я рассуждаю, я борюсь внутри себя, но – не противодействую. Если хотите знать, я в некотором смысле тоже – призрак. Может быть, даже в большей степени, чем вы. Ибо я знаю, что я не прав, служа Зданию, но я служу Ему. Я знаю, что мысль погибла на стадии обмена информацией, и все равно продолжаю работать на Здание и распространять информацию. Так что не переживайте. Все мы одним Зданием писаны. И как знать, может, все обойдется, и для вас эта командировка будет не последней. Возвращались же другие.
– И какова их участь? – боязливо осведомился Флёр.
– Эх, – вздохнул Портфолио, протянув ему циркуляр. – Читайте постскриптум. – Он отворил дверь, ободряюще похлопал командируемого по плечу, перегнулся через дверной проем и, выпроваживая, напутствовал:
– Я б на вашем месте расслабился. Фантики, витаминчики, музычка. Дорога вам предстоит дальняя, неизведанная. Как знать… Ладно, не буду… – перехватив озлобленно-сломленный взгляд Флёра, прервался Портфолио. – «Граммофон» этажом ниже. Позабавьтесь, не откажите себе в маленьких радостях существования. Ну а если всё-таки вернетесь, сделайте одолжение, загляните ко мне на «Пресс-атташейную», выпьем по маленькой, больно я по информации изголодался, а то, знаете, очень уж страшно на пыленепробиваемое Окно изнутри смотреть, а не снаружи… А если Оно еще и Погасшее, Окно это, так и подавно… О, какая же я всё-таки посредственность!
Портфолио притворил дверь, на косяке которой искрилась густая паутина с сытыми полусонными пауками, отдаленно напоминающими буквы www, и жадно обглоданными с разных сторон мушиными тельцами в виде h, t, t, p; r, u, затем, нервно посмеиваясь, подошел к Дипломату, который стал совсем «дерматиновым», нашел в ворохе страниц несколько реклам – жевательной резинки, гуталина и антимоли – и вклеил их прямо в себя. Подошел к столу, налил «Амбассадорской», залпом выпил и со словами: «Информационные уроды и интеллектуальные шизики» рухнул в стальные никелированные ножки Дипломата, которому должны были присвоить ранг кейса из свиной кожи, но который с каждым всхрапом-вздрагиванием «хармс, хармс», с каждым выпавшим листом все больше и больше походил на мятый планшет с дешевыми матерчатыми внутренностями.
Дипломат повернулся набок, громко, спросонья, выругался, разодрав тишину таинственными, пробирающими до костей словами «Су-пре-ма-ти-сты. Эрзац. Бытие», – свистнул, и из него выпал очередной рекламный шедевр, на котором значилось:
Кабаре «Граммофон»«КАЖДОМУ СЛЕПОМУ
ПО ИЛЛЮСТРИРОВАННОЙ КНИЖКЕ»
По мере того, как командируемый миновал этажи, пролеты, отсеки и секторы, его не покидало смутное ощущение, что чем дальше он удаляется от отдела лингвистики, тем в более неясном свете предстает для него остальная структура Здания. Ему казалось, что за каждой дверью зияет вход в нечто большее и глубокое, в более абстрактное, не поддающееся точному определению, но в тоже время совершенно оформленное, а само Здание так и вовсе с каждым шагом теряет всякие границы, рельеф и объем. Оно словно нарочно отдаляло Флёра от выхода, превращаясь в мираж, к которому чем скорее приближаешься, тем более он становится недосягаем; в призрак, чей силуэт, с одной стороны, невозможно точно очертить определенными рамками, а с другой – таящий что-то очень конкретное, четкое и жесткое, где-то даже жестокое, нечто гораздо более значительное и чудовищное, чем отделы и кабинеты со своими жалкими интрижками и кознями…
…которые, впрочем, с каждым шагом все меньше и меньше походили на кабинеты и отделы. Особенно сильным это ощущение «неотделов», а может, как раз таки и «отделов», появилось у Флёра, когда мимо него прошли двое – в черных кожаных пальто, темных очках и черных же широкополых шляпах. Они покосились в его сторону, но, не замедлив шага, прошли мимо. И командируемый еще очень долго чувствовал на себе их недобрые, раздевающие до подсознания взгляды.
Бормоча под нос проклятья, Флёр в полной растерянности побрел по мегабайтам коридоров. Куда идти, он не знал, да и будь на то его воля, он бы вообще никуда не шел, но точно какие-то злые силы неумолимо тянули его вперед, разворачивая на углах, заставляя спускаться и подниматься, перепрыгивать через ступени, стучаться в двери, выслушивать подбадривания, в которых нет-нет да проскальзывала подлая усмешка – хорошо, что мы не на вашем месте, ох хорошо!
Он вглядывался в искусственные лица сопереживальщиков, но за мнимой скорбью видел лишь неописуемую радость – ага! перст указал на вас, что ж, в путь, в путь… Мы бы и сами с удовольствием, но дела, дела… Здание без нас не может, а вашу потерю мы уж как-нибудь восполним. Ох и завидуем мы вам – загранка, новые впечатления, знакомства… А вы у Них политубежища попросите, авось смилостивятся, соблаговолят, одаруют… Правда, мы о таком не слышали… Да вы не переживайте, все под страхом внезапной ликвидации ходим. А то, что вы исчезнете раньше, чем мы, так то не беда, главное, что Здание наше наилюбимейшее, наипрекраснейшее, наи-чудеснейшее останется. Без Здания мы никто. Так, кхе-кхе, извините за невольную ассоциацию, – призрак, фантом. Но вы не принимайте это на свой счет. К слову, знаете ли, пришлось. Нет, всё-таки здорово, что вы в командировочку отправляетесь. Здорово, что вы, а не мы. Отчего, спрашиваете? Так ведь у нас обязательства перед Зданием… Да и коллеги, семья, привязанности… А вы? Что ж, за вами ничего нет. А раз нет прошлого, значит, нет и будущего. Простите, не хотели… Нет, завидуем мы вам, за-ви-ду-ем, это мы тут безвылазно. Впрочем, стоит ли вылезать-то, а вдруг Там ничего нет? Или тоже Здания такие же? Так какой смысл зря время терять?.. Ну, до свидания. Прощайте, в смысле…
…невозвращенец.
С этими невеселыми мыслями, не обратив внимания на невзрачную дверь с надписью «Клумпы»[13]13
Деревянные башмаки – национальная обувь ряда стран Скандинавии и Прибалтики.
[Закрыть], из-за которой доносился едва различимый шепот: «Су-ве-ре-ни-тет, су-ве-ре-ни-тет, су-ве-ре-ни-тет…», – с висящим над перекошенным косяком желто-зелено-красным чахлым триколором и двумя «инквизиторскими сапожками» на нем же, Флёр переступил через выброшенную за порог двери пару лаптей с сапогами и оказался около стеклянного помещения. Внутри виднелись лица, пожирающие резиновые подошвы и вливающие в себя декалитры ледяных химических напитков. В руках они держали флажки и воздушные шарики. На головах сидели бейсболки, а пивные «мозоли» обтягивали ковбойки и майки с желтушной буквой «M». Взгляды «пастухов» были дегенеративны, но по-своему счастливы; в бодрых перечавкиваниях картошки фри чувствовались свобода и независимость. И от ума, и от здоровой пищи. Ибо если «серебряные» нити харчующихся просто лоснились от жира, то их губы были измазаны машинным маслом. Вода «Perrier» их не интересовала, они предпочитали травиться микстурой «Col’ы». Рядом же с помещением происходило какое-то унылое копошение в виде вялотекущего пикетика с пятью-семью сонными бастующими, вооруженными «серебряными» нитями в виде шестов с транспарантами: «Скажем жральням – нет!», «Поджелудочная железа не регенерируется!», «Долой панкреатит!» и «MacDown – не пройдет!» У нескольких «серебряные» нити были в виде взлохмаченных штандартов на древках. На штандартах – непонятная геометрическая фигура с еще менее понятной аббревиатурой: «ОТК». Около них стояла заряженная краской пушка-брандспойт, направленная в сторону трапезничавших.
Командируемый хотел было войти внутрь, но вдруг из яркого ресторанчика с душой низкосортной столовой вышли, переговариваясь, два криминальных лица – кудрявый черный и носатый белый, очень похожий на осла. У обоих «серебряные» нити были «желтыми», цвета низкопробного чтива.
– Ты знаешь, как я называю гамбургер? – спрашивал белый.
– «Королевский размер»? – вопрошал черный.
– Нет, «подошва».
– Не «King Size»? – удивлялся собеседник.
– Нет, просто подошва.
– Что, вот так вот? Просто подошва?
– Да, просто подошва.
– Просто подошва? – в энный раз переспросил чернявый. – Странно…
– Ага, просто подошва. Давай в «Граммофон» прошвырнемся. По бифштексу с кровью схаваем. Если под лимоном, конечно, нароем. А то я после этой тошниловки жрать хочу… И рези в пузе задолбали… – Ословидный, застрекотав ушами, махнул рукой в сторону огромной искрящейся вывески, но вдруг резко остановился, согнулся над мусорным ведром и со стоном «фи-и-и-кция» стал выворачиваться наизнанку.
Флёр отскочил в сторону, посмотрел в направлении, которое указал ословидный, и направился к неоновой вывеске, нависшей над стеклянной дверью. Чуть поодаль от входа, сплевывая зубы в кулак, покачивался кто-то шатко-валкий и трипогибельный – с кровоточащей «серебряной» нитью. Рядом с ним валялась разрезанная надвое пластиковая «золотая» VISA. Подбадривая себя, он щербато цедил: «Кровохарканье – это всего-навсего выделение крови с мокротой во время кашля». Дверь на фотоэлементах распахнулась, командируемый, мельком взглянув на кривляющиеся разноцветные буквы кабаре «Граммофон», вошел внутрь и оказался в проспиртованном фойе.
Около двери – напротив игрального автомата, из которого не переставая сыпались арахис, фундук и грецкие орехи, стоял однорукий бандит с гранитной шеей и скулоизбыточным лицом, с плеч до щиколоток обвешанный гирляндами из чернослива, фиников, урюка, инжира, хурмы и фейхоа. Левый рукав бандита был заправлен в карман, в правой длани он держал телефонную трубку и истошно орал:
– Jack Pot!!! Jack Pot!!! Пот Джека!!! Накрывай на стол – полакомимся!
«Серебряная» нить у него была покалечена и имела форму пустого рукава. Флёр боязливо обошел его стороной и, озираясь, остановился. На него двигались четверо, издававшие странные звуки: «…pirs-pirs-pirs… хлясть-хлясть-хлясть… tattoo-tattoo-tattoo…» Командируемый посторонился и пропустил маленькое катящееся пирсинговое колечко, плеточку с усиками и каких-то двух размазней с вывернутой ориентацией, оказавшихся кусочками татуированной кожицы. Словно сиамские близнецы, размазни, клавиатуря друг друга вялыми пальчиками по до конца не сформировавшимся выпуклостям, тащились в обнимку и мычали какую-то психопатическую чушь про то, что «их не догонят». Примечательно, но за ними никто не гнался и, по всему, даже не собирался. Сработали фотоэлементы, и четверка, уничижающе посмотрев на немодного Флёра, исчезла в темноте: цвет и форму их «серебряных» нитей командируемый не разобрал.
– У нас закрытый вечер. Пригласительный есть? – раздался сбоку хриплый голос, и тяжелая рука легла на призрачное плечо.
Флёр повернулся. В лицо ему ударил кислый запах щей, пельменей с луковым соусом, шкварок, паленой водки, запущенного кариеса и многолетнего гастрита. На него недобрым взглядом смотрел швейцар в засаленной ливрее с бесцветными галунами-солитерами. Из отставных. Ресторанный цербер ковырялся в зубах вилкой и имел чрезвычайно задумчивый вид. Часть бороды состояла из капустных лепестков, другая – из табачных крошек. Кое-где можно было заметить жиденькую поросль. Сам собой напрашивался закономерный подловатый вопрос: «А что это у вас, сударь, в бороде такое вкусное?» «Серебряная» нить у него была в форме свернутой в трубочку денежной купюры – малого, пропускного, достоинства. Он флегматично огладил «богатую» бороду, обнажив ряд кривых прокуренных зубов, ливерно улыбнулся – смахнул с губ колбасную крошку – и процедил:
– Безбилетник? А вот я тебя в органы дознания. Эй, широкохваты!!! – И, лениво позевывая, повлек его к выходу.
Около командируемого тут же появились голодно клацающие зубами типы из секьюрити – с кровожадными «серебряными» нитями. Два капкан-молодца – приземисто-кряжистый с череповатым личиком и короткостопый с неестественно длинными руками. Один – на крупного зверя, другой – на ласку. Оба с отпечатками интеллектуального, нравственного и эмоционального безобразий на лицах.
– Нельзя мне в органы! Командировка горит! – упираясь, заголосил Флёр. Капкан-молодцы тотчас расступились.
– В Запределы? – Швейцар убрал руку, окинул его с головы до ног каким-то потусторонним взглядом и промычал: – М-да… Дела. Проходи. За резервный.
– Да я посмотреть только… У меня и денег-то нет.
– «Граммофон» угощает. Командируемые бесплатно.
Он слегка подтолкнул Флёра к дверям, передал с рук на руки изгибистому официанту с порочным лицом без подбородка, а сам направился к полутрезвому работнику плаща и дубленки с «серебряной» нитью из монеток, уминавшему за гардеробной виселичной стойкой кровяную колбасу. Завидев швейцара, гардеробщик заглотил остатки деликатеса, нервно зашуршал газетой и, сбивая на своем пути плоды номерков, ринулся к повешенному песцу в углу гардероба. Мгновенно выудил из-под его полы припрятанный магарыч. Неотрывно следя за швейцаром, который, не добежав до раздевальни, вдруг развернулся и по долгу службы метнулся к дверям, гардеробщик жадно припал к горлышку и высосал все без остатка…
Сопровождаемый официантом с пристальными глазками и при-стольным изгибом, Флёр вошел в раздираемый пьяным угаром зал.
Играла издерганная рваная музыка. «Серебряные» нити переплелись. Конфетти сыпалось. Мюзле[14]14
Мюзле (франц. muselet – проволочный предохранитель) – каркас из мягкой металлической проволоки специальной конструкции, используемый для закрепления пробок в бутылках с игристыми и шипучими винами.
[Закрыть] кривилось. Брют пенился. А «Граммофон» гнусавил.
Икра свисала с боков столешниц гроздьями рябины.
Рябило.
– Вискоза! Вискоза! – кричали восседавшие за круглыми мраморными столиками, освещенными матовыми лампами-шарами, набриолиненные и бритоголовые типы в дорогих, но безвкусных бордовых костюмах, с мощными часами-наручниками на запястьях. Из-под расстегнутых рубах выглядывали золотые цепи с крестами. Туфли крем-брюле, пальца в растопыр, галстуки удавкой. Они чокались, лобзались, бахвалились. Глазные яблоки поблескивали мутным кафелем, керамические надраенные рты напоминали хоть и дорогую, но все же сантехнику, а на хрустящие воротнички, правда, с грязноватыми полосами, само собой напрашивалось клеймо «WC», которое смотрелось бы на них более органично и естественно, чем на дверях кабачных сортиров. Что касается галстуков, то их хотелось заменить на пипифаксы и, разматывая рулоны, обворачивать и обворачивать вокруг шей… Лиц у существ, иссушенных химией и захлебнувшихся в водке, не наблюдалось. Все были абсолютно одинаковыми, и в люминесценте огней отсвечивали малиново-сизым.
Лишь некоторые из них, фурункульно-угревые, с «серебряными» нитями цвета золотых перстней с о-печатка-ми, одетые по последнему писку в классический спортивный стиль – «кырпычные пинджаки», «вязатые г-г-алстухи», маннокашие кроссы с залубеневшими от пота носками, треняши с лейблами, а лейблы с хроническими ошибками, – слегка выбивались из общей массы. По их напряженно умствующим лицам – «породистые» низкие лбы с мягко переходящими в ежик бровями, «точеные», вмятые в основание черепа, профили, многоэтажные подбородки, заплывшие от водки малоинтеллектуальные взгляды – несложно было догадаться, что «мозг есть мышц», жизнь измеряется в промилле алкоголя, а самая длинная и потому недочитанная книга так и вовсе – «Букварь».
Около них, запыхавшись в попытках найти нужный ракурс, сновали Перфораций в седом смокинге и шустрый Быстродей-Полароид в хамелеоновом, хромающем цветами, пиджаке. Однако стоило Перфорацию уловить момент, как тотчас выстреливали бутыли, и пробки попадали прямо в объектив. После проявки на таких фотографиях должны были получиться свиные рыла в шампанском. На полароидных снимках Быстродея запечатлевались только вывалившиеся, измазанные майонезом, языки и вбитые в лица пятаки. Иногда, по просьбе позировавших, Быстродею приходилось делать на снимках надписи. Из-за чего он испытывал большие трудности. При этом бронелобые, соревнуясь размерами цепей, рвали на себе рубахи и во все свои жалящие глотки орали: «И шоб гимнаст, гимнаст влез!!! Мой распятей!» Сборище напоминало пчелиные соты, в которых жировали осы.
Казалось, что сидит кто-то один – огромный и бесформенный, отечный и обезличенный, одновременно накрахмаленный и потный, пахнущий дорогой туалетной водой и писсуаром, с вензельным платком и с каймой под ногтями, наложивший табу на нормальную речь, а потому изъясняющийся веерными знаками и горланящий что-то про материнскую плату. Пальцы не сходились – мешали печатки. Мысли путались – мешали мозги. Слова бессвязно повисали над заплеванными скатертями.
«По разбору, баклан, соскучился?! Кто кого кинул? Ты мне сто тонн еще должен! Не гони фуфло, гнида! Долг платёжкой красен! Закрой хлебало, я сказал! Я в тендерах не участвую, я их покупаю! Сам урод! Короче, так… Слуш сюды… Включаю счетчик… С утра не проплатишь – вечером либо фирму на меня перепишешь, либо ляльку свою отдашь! – кричал один из обезличенных в трубку, брызгая семужьей икрой на зерна-кнопочки телефона. – Иди ко мне, моя кур… курочка. Вот я тя… Офьсянт, литруху! Г-хх-а-а-рс-о-о-н, ядрена вошь!!! Водяру гони! – И рука в тяжелом браслете ложилась на ажурную ляжку дамы с клеймами – в синяках и в ссадинах. – Сколько за час? Беру на ночь!.. Менуэт? Нет, не танцую. Ах, это… Как звать тебя? Лайкра? Красиво. Меня? Золотарь. Шо тоже… Хошь визитку-вензельку дам? На. У меня их тыщи… А ты думала! Он самый – Генеральный Ассенизатор. В виньетках! Суть? Золото качаем. Баррелями… Баррелями, но самовывозом… Сказать, из чего баррели?.. Я, между прочим, этот… как его, бишь, зверя этого?.. Во! Мыцынат… У мя даже благотворительный фонд для отмыва имеется – «Золотая жила ассенизатора»… Для традиционной, блин, благотворительности да, блин, этой, как ее, стерву?.. Венчурной филантропии… А? Чего? Громоздко? Это как? А… понял… Зато искренне. А я за искренность. Но шо это мы о работе да о работе… Ох и бретельки у тебя… А это у нас шо такое? Ах, пояс. Очень это даже… цел… цел… целомудренно… Снять!» – И амур, расправляя жирные покатые плечи, натягивал вялую тетиву.
Быстродей тем временем щелкал полароидом и делал надписи, а Перфораций, заприметив среди выпукло-вогнутых запотевших Линз Слайдика, внука Дагерротипа, от выпитого – прозрачного, от съеденных «Оливье» и «селедки под шубой» – разноцветного, подскочил к нему и, прихватив за галстук, начал строго выговаривать:
– С кем поведешься, с тем и сопьешся…
– Ик, ик, – раздавалось в ответ.
– Доложу деду, – не отставал Перфораций, от которого подпорченный Слайдик прятал глаза и пытался, точно фотопленка, скрутиться в рулончик. – Смотри, у тебя еще «серебряная» нить даже не оформилась, а туда же…
– Ик…
– Ну тебя! Недопроявленный. – Перфораций сердито оттолкнул Слайдика, отчего тот, потеряв равновесие, упал со стула и так и остался лежать между исторгающими сырный запах разноразмерными ногами жирующих, а сам направился помогать Быстродею.
– Вискоза! Вискоза! Попросим, господа! – толстомясый конферансье в смокинге, составленном из компакт-дисков, с плоским лоснящимся лицом и затравленной «серебряной» нитью поправил бабочку на мутном заезженном воротничке и уступил место вялой, завернутой в целлофан девице.
Девица была бледной и какой-то обездоленной. Острые коленки, шиповидные локотки, выступающая рамочка ключиц. Лениво потряхивая воробьиными перышками жидких плохо выкрашенных волосков, она сиротливо переминалась под заунывную музыку около вонзившегося в потолок эрегированного стального шеста, с которым явно не знала, что делать: то ли поелозить по нему межножьем, то ли почесать о него спину, и под горловые бухтения зрителей нехотя разоблачалась. Целлофановая обертка, словно длинная, тягучая слюна, которую пускал сквозь фарфор зубов обезличенный Генеральный Ассенизатор, медленно сползала на сцену. Девица извивалась – «серебряная» нить у нее была вязкой и скучной. Ее не хотелось – ее жалелось. Вплоть до того чтобы скинуть с себя шевиотовый пиджак, набросить на колючие плечи, приголубить и тихо так, в ушко, заботливо прошептать: «До чего ж ты себя довела, сиротко… Давно ль из приюта? Идем, я тебя копчеными щековинами с пивом угощу… Сразу в тонус войдешь… А может, горяченького хочешь? Как насчет глинтвейна с яблочным пирогом?.. Вон – продрогла вся… Суконце ты мое залатанное… Или просто… борща с сальцем да чесночком, ты как?.. жировая пленка и ветчинная прожилка?.. В момент отпаришься… Да не стесняйся, не стесняйся, сирая… Я сегодня при «лавэ»… Извини за убогий язык – при деньгах я, простынка ты моя лоскутная… Впрочем, тебе понятней первый вариант – ущербный… Песнь ты моя… не спетая…»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?