Текст книги "Флёр. День Города"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fler-den-goroda-188746.jpg)
Автор книги: Глеб Нагорный
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Тем временем обезличенный не терял времени даром. Рука его была под столом и теребила пероксидную шевелюру большеглазой и влажногубой Лайкры, которая, со стороны казалось, искала среди объедков и костей завалявшуюся шпильку. «Хваты подбери, кому говорю, подбери хваты», – изредка наставлял он нерадивую, побрякивавшую дешевым драже бижутерии одалиску.
Быстродей швырнул на стол несколько фотографий с наспех сделанными надписями, выхватил протянутые купюры и, утянув за объектив пузырящегося в шампанском Перфорация, покинул зал.
– Я еще не отснял пленку! – упирался тот, на ходу щелкая аппаратом.
– Бежим, говорю. Чем толще извив цепи – тем тоньше извилина. Не так поймут: нас потом самих и отснимут, и проявят… в серной кислоте.
– А что ты там написал? – поинтересовался Перфораций, и Быстродей рассказал ему о надписях.
На одном снимке, оставленном Быстродеем, была запечатлена бутылка водки и удаляющаяся ноздря. Фото именовалось: «Я и абсолют». «Я» – с большой буквы, «абсолют» – с маленькой и без кавычек.
Вторая фотография была групповой: между двумя гунявыми размывами сидит придушенная бледнокудрая Лайкра с пероксидной челкой-чупруном на один глаз и брошкой на груди в виде «ночной бабочки». Одно кулаковидное пятно держит на излете вилку с рыбиной, другое – кастетное, с раскатанными губехами, размазывает по лицу панельщицы тушь. Фото – «Мы с севрюгой».
Третья и четвертая были скромными. Одна полностью черная, другая – алая. Назывались они одинаково – судя по всему, тут Быстродею воображение отказало: «Икра – три литра».
Пятая же отображала некоего брюхатого типа, пытавшегося заглотить микрофон, повернувшись к экрану «Караоке». Именовалась она изысканно, но была с ошибкой, сделанной Быстродеем сознательно: «Ланфрен-вольфрам».
– Эти? – ухмыльнулся фотомастер, ознакомившись с текстами. – Не переживай. Поймут. Поймут, как им надо. Даже похвалят. – Но всё-таки подчинился и пошел за коллегой, напоследок развернувшись и двумя ударами добив свою пленку: «Клац! Клац!»
Вскоре Вискоза, опустив очи долу, жеманно дернула хрупким, почти детским, плечишком, повернулась спиной к разгоряченной публике; показались крупные горошины тощего сколиозного позвоночника, танцовщица стыдливо шевельнула костлявым тазом, целлофан окончательно сполз на сцену, беззастенчиво обнажив попку в ямочках и потасканные, бывшие в употреблении ножки, и вдруг…
…Вискоза исчезла.
Пиджак ей так и не понадобился – ни шевиотовый, ни твидовый, ни тем более коверкотовый.
Раздались дохлые аплодисменты, раздирающий ушные перепонки свист и копытный топот ногами.
– Отстой! Верните бабки! Ты на кого батоны крошишь?!. Даешь шмару topless!.. Баттерфляя энтомологам! – волновалась обманутая публика. Конферансье выскочил из-за кулис, извиняющимся жестом подхватил липкий целлофан, поймал на лацкан смокинга запущенные с первых столиков балык и баклажан, низко, в пуп, поклонился и подобострастно зачастил в микрофон:
– Премного, премного… Я рад, что вам понравилось. А теперь – наши прелестные танцовщицы! Целлюлоза и Глюкоза! Поприветствуем, господа! – И, посверкивая исцарапанными CD смокинга, бодренько засеменил в сторону кулис с изображенными на них в самых откровенных позах стрип-моделями.
– Тебе это так не пройдет! – послышались агрессивные выпады с задних рядов.
Но кто-то сидящий впереди, с более дорогим мобильным телефоном и более заплывшим взглядом, с толстой «серебряной» нитью цвета плавленого сырка, выпирающей из расстегнутой до ремня рубахи, за которой обнаружилась майка в сивушных узорах, развернулся, опрокинул в себя стопарь водки, закусил малосочным огурцом, дулами глаз прошелся по залу… Крики потонули в не терпящем возражений: «Цыц, кодла! Дюзну в грызло!» Копчик огурца – огурок – полетел в сторону галерки, и все притихли.
– Чего изволите? – выгнулся сквернолице-хитрозубый официант с чаевой «серебряной» нитью, усаживая Флёра за дальний столик, стоящий около приоткрытой двери, на которой горела бубновая вывеска с красивым для непосвященных названием: «Казино «Катран»[15]15
Катран (блат. жарг.) – игорный притон.
[Закрыть]. За столом уже сидел какой-то древний старец с изрезанным временем пергаментным лицом и клевал носом над глиняной кружкой с пивом.
– А что у вас есть? – в свою очередь спросил Флёр, мельком взглянув на старика, под стулом которого стоял ящичек с ручкой.
– Самое изысканное, – елейным голосом проворковал официант с половым цветом лица, развернул меню с прейскурантом и сверкнул искренне неискренней улыбкой.
Волосы на его треугольном черепе были разделены на пробор и смазаны подсолнечным маслом. Красно-огненная шелковая косоворотка с безразмерными рукавами, в которых без труда можно было спрятать бочки с соленьями, котлы с варевом и прочие баки с харчами и емкости со снедью; саржевые шаровары цвета золы с острым запахом колбасных колец; навакшенные, сажевые, сапоги «бутылками» с объемными голенищами, в которых не раз выносилось и сухое, и полусладкое, а также перекинутый через руку утиральник, расшитый истошно горланящими петухами, завершали иллюстрацию к брошюре «О вреде холестериновой пищи». Для полноты картины не хватало только щеголевато-шикующего скрипа сапог. Но вместо сухой бересты, которую некогда закладывали в обувь жуликоватые сапожники, между стельками и подметками капустными зелеными листами лежали банкноты, отчего официант казался выше ростом, но о причине этого, кстати, не догадывался, поскольку сапоги перешли к нему от проворовавшегося коллеги. До того ж он шастал по залу «Граммофона» в застиранной сумбурного цвета t-short’ке с номером «ОО» на спине и «волосатым»[16]16
Употр. применительно к вору, ничтожеству (блат. жарг.).
[Закрыть] сердцем в груди. В дерматиновых кроссовках и невнятных однострочных джинсах без ярлыка, прикрывающих безволосые женоподобные ноги с бодрой филейной частью. Но зато с пластмассовым ведром, на боку которого нагло лучилась неимоверных размеров, с чьей-то грязной пятерней посредине, звезда, и шваброй с поблекшим штампом на древке в виде едва заметного золотого диска с воткнутой в него иглой. Сейчас же на спине его рубахи красовался гордый раструб граммофона, из которого вылетали ноты, больше похожие на колбасные обрезки, вырывающиеся из мусорного контейнера.
Командируемый посмотрел на цены и от удивления открыл рот.
– Это что? – осведомился он, показывая на цифры. – Номера двигателей?
Официант сделал невозмутимое лицо, сверкнул жирной биссектрисой пробора, загнул вороватую ручку к пояснице и помпезно провозгласил:
– «Граммофон» – лучшее заведение в Здании.
– Но позвольте, это же нельзя есть, – возмутился Флёр. – Что значит «курица в шоколадном соусе» и «сельдь в инжире с кремовой начинкой»?
– Да, да. Самое новомодное, – улыбнулся официант.
– А, изыски, понимаю. Нет, ну надо же! «Икра паюсная с марципаном и сахарной пудрой». Скажите, может, комплексное что-нибудь есть? Биточки? Бульончик? Компот?
– Комплексного не держим… Только консоме… Впрочем, если вы горяченького хотите… есть чесночный суп с базиликом, суп из жерухи[17]17
Жеруха – растение семейства крестоцветных, садовый хрен.
[Закрыть] с салями и зеленый суп с крутонами[18]18
Крутоны (франц. crouton – корка) – гренки длиной или диаметром 31/2 – 41/2 см, чаще из круп, а также название десертных блюд из хлеба и сладких фруктов (засахаренных или сваренных в сиропе).
[Закрыть]… Предупреждаю, все со сладкими ингредиентами…
– Салями – с солями? – Командируемого разговор начал слегка забавлять.
– С тертой халвой… – не поведя бровью, ответил гарсон. – К супам – эклеры и зефир. По выбору.
– Замечательно. А что такое «крутоны»? Уж не гренки ли?
Официант нервно передернул плечами, и языки пламени на рубахе возмущенно задрожали:
– Признаться, не интересовался. Но ради вас узнаю. Заказывать будете?
– Нет, знаете ли, я, пожалуй, просто выпью чего-нибудь.
– Пиво со взбитыми сливками? Водка мармеладная, леденцовая, с фиалковой эссенцией, с запахом настурции, цвета распустившейся розы? – официант подобострастно изогнулся, огнистые языки лизнули Флёра прямо в лицо. Тот резко отпрянул и потер обожженную щеку.
– С жиру вы все беситесь… безднадежные, – на миг подняв голову, молвил сидящий рядом старик и вернулся в исходное положение – носом к пивной пене. Официант, руководствуясь принципом, что клиент всегда прав, но не всегда трезв, сделал вид, что не услышал сказанного.
– А просто воды у вас нету? – спросил Флёр, закрывая и возвращая официанту разблюдовку.
– Естественно. Даже несколько видов. С корицей, гвоздикой… Перечная.
– А с лавровым листом?
– Не завезли.
– Жаль. Тогда с корицей. Только корицу отдельно, – заказал командируемый.
– На блюдечке или в салатнице?
– Пожалуй, на блюдечке.
– Воду из чего откушать, изволите?.. Хайбол? Флюте? Гоблет[19]19
Хайбол – универсальный стакан объемом от 240 до 360 мл; флюте – бокал для шампанского; гоблет – высокий бокал для коктейлей.
[Закрыть]? – не унимался подавальщик.
– Как-то не знаю, – засомневался Флёр. – Может… в фиал[20]20
Фиал – у древних греков и римлян – плоская чаша для питья и возлияний во время жертвоприношений.
[Закрыть]?..
– Не учитесь вкусу у халдеев! – оторвавшись от пены, одернул его старик. – В стакан ему…
Командируемый иронично глянул на последнего и, согласившись с репликой, утвердительно кивнул.
– Будет исполнено, – щелкнув каблуками и строчнув в блокноте, отозвался подносочный. – Что будете на десерт? Абрикосовое желе с орешками и свиным хвостом или мороженое с апельсиновыми дольками и форшмаком? Настоятельно рекомендую, по новейшему рецепту.
– Спасибо, я на диете. Вот лебеды бы неплохо…
– Кончилась. Кофе, чай будете? – Огни рубахи начали постепенно затухать.
– Кофе с цедрой и ложкой уксуса? А чай со сметанкой и кетчупом? – заерничал Флёр.
– Нет, кофе без цедры, но с тмином, а чай с табаско и мускатом.
– Откажусь, пожалуй, – ответил Флёр, откинувшись на спинку стула.
Опечаленный официант удалился – угли рубахи «с косым воротом» сердито зашипели, будто на них выплеснули половник воды.
– Издевается он, что ли? – произнес вслух командируемый.
– Зря вы так, – подал голос старик. – Это же все от безысходности. – Он распрямился, не спеша глотнул колючего пива и вытер рукавом сизые губы. – Их пожалеть надо… Эх, молодо-зелено. Старость не в радость, молодость – гадость. Кстати, с кем имею честь праздновать апокалипсис – он же праздник печени?
– Флёр. Отдел лингвистики.
И тут, повернув голову, командируемый заметил восседавших за одним из столиков приодетого Баланса, мадам Фактуру в кожаном макси-переплете с золотым тиснением, фиксатое Фискало с противным телосложением и двух гаденько хихикающих субъектов, напоминавших обручальные кольца. Баланс понуро лежал на скрещенных чашах своих рук и всхлипывал. Фискало и мадам Фактура, пьяно обнявшись, лобзались и гундосили романс о финансах, поющих романсы. Как только чаши Баланса наполнялись медяками, «обручальные кольца» разводились, превращаясь в наручники, но стоило чашам вновь наполниться купюрами, гаденькие вновь сливались в брачном союзе, начиная золотиться и искрить до гробовой тоски:
– Я ставлю, ты платишь, – говорил один другому.
– Я похож на альтруиста? – вопрошал второй.
– Вроде нет.
– Так чего ты от меня хочешь? – искренне удивлялся напарник.
– Хорошо, тогда делаем так: ты – ставишь, я – плачу́. Тю, подожди, у меня тоже нет денег. Придумал: мы – ставим, Балансик – платит. Баланс, шампанского хочешь? Тогда иди и купи нам всем. Гэк-гэк… Мы – ставим, Балансик – плачет… Внимание, Баланс! Фискальный сбор: с миру по нитке, с Баланса – рубашку. Кэк-Кэк… Только много не покупай – мне много нельзя. Четыре бутылки выпиваю, и изжога начинается… Так что смотри не загнись там, от щедрот своих… и помни… мы мзду не берем, только шампанским… ибо деньги – это презренный металл… Хэк-хэк…
Отголосив, мадам Фактура и Фискало в свою очередь тоже принялись плести сложный узор задушевного разговора. Расчувствовавшаяся мадам лепетала:
– Нет, возьмите… Я вас умоляю… Маленький презент…
– Что вы, что вы… я при исполнении… – вяло отмахивалось Фискало.
– Обидите… Прошу вас… В качестве сувенира… – медоточивым голосом ворковала заведующая финансовым отделом. Наклонив голову, мадам расстегнула фермуар-застежку на ожерелье и, заструив голосом с переливом, не к месту выдала: – У-мо-о-ля-я-юю… По-о-жаа-луй-ста… Да и не последнее, собственно… – окончательно запутавшись в сложном макраме беседы, Фактура прикусила кожаный язык, но было уже поздно.
– Ну, так тому и быть… Убедили… Но разве что в качестве сувенира.
И Фискало приняло из рук мадам скромное монисто из золотых монет, которое, толком не оценив, привычным движением опустило в карман.
– Не последнее, говорите… золотое тиснение… Что ж, учтем… – вперившись мертвым взглядом в мадам, многообещающе проронило Фискало. И в его злых алчных глазках появилась извивающаяся, прижатая стоеросовой дубиной змея без видовой принадлежности – $.
– Ничего не понимаю, – обомлел командируемый.
– Тут давным-давно никто ничего не понимает… – прошелестел старик. – Мозги-то у нас есть, ума – нет… Так как вас там, вы сказали?..
– Отдел лингвистики. Флёр.
– Да, да, все мы здесь в каком-то смысле химера – замуж поздно, сдохнуть рано, – перехватив взгляд командируемого, направленный в сторону заарканенных служак финансового отдела, которые Флёра игнорировали, прошептал старик, протянув ему руку: – Имею честь представиться: Амадей Папильот.
Амадей ПапильотАмадей Папильот был в концертном, давно потерявшем лоск, платье. Локти на рукавах протерты. Туфли стоптаны. Подошва зевала. Ветхое пенсне треснуло. Свалявшиеся сиреневые букли падали на слабые пожившие плечи. Голос у него был скрипучим, как у расстроенного музыкального инструмента. Однако, несмотря на то, что Амадей казался очень старым, в нем не было ничего старческого: «серебряная» нить отливала мудростью и имела форму юного, стройного, звонкого, но, как все молодое, немного злобного и вздорного смычка.
– Странное у вас имя, – заметил Флёр, пожав узловато-сучковатую руку.
– У вас у самого не ах, – ответил Амадей Папильот. – И вообще, ничего странного в этом нет. Просто вы не застали то прекрасное время, когда в Здании не было ни Вискоз, ни Клофелинов, ни Аммонитов, ни Тротилов с Гексогенами и Пластидами, ни прочей нечисти, типа этих, как их – о! – Маркеров-пачкунов… Что и говорить, горды имена нынешних героев… Золотари… Беспросветные, беспробудные золотари… Е-стеблишмент… Будки в галстуках… Куцая мода и куцые взгляды… Виниловая одежда, виниловые лица и виниловые мысли…
– Понятно. Ваниль, словом, – оборвав старца, усмех-нулся Флёр.
– А вы не перебивайте, – окрысился Папильот. – Знаете, у меня в последнее время складывается впечатление, что в нашем Здании зрячие идут за слепыми, полагая, что это сами они слепые, а те, ведущие, – зрячие. Вот вы, по-моему, из первых…
– Простите, – смутился командируемый и спросил: – А вы давно в Здании?
– С самого изначала, – недовольный тем, что ему не дали до конца высказаться, ответствовал Амадей, вытирая губы. – Я тогда еще отделом музицирования заведовал, потом был выгнан по собственному желанию. С волчьим билетом, естественно. Как говорится, вчера я ел форшмак, сегодня я – «фиршмак»[21]21
Фиршмак (блат. жарг.) – опустившийся человек, неряха.
[Закрыть]. Ведь мне и в архиве посидеть пришлось – за чужие проделки. Знаете, как бывает: кто-то всегда должен сидеть, а «чалку одеть»[22]22
Чалку одеть (блат. жарг.) – быть приговоренным к лишению свободы.
[Закрыть], как известно, легче всего тому, кто за себя постоять не может. Впрочем, все это в прошлом, – Амадей Папильот тяжело, туберкулезно, закашлялся, – и сейчас вот – спиваюсь… Музыка-то везде с гнусью. Два аккорда – три аб… апорта, я хотел сказать. Очень под нее набираться хорошо… Благо для меня по старой памяти вход бесплатный и пиво без извращений… А может, и вину свою подсознательно чувствуют, кто их знает… Жалеют? Впрочем, что такое жалость, они не знают.
– Вас сюда после реорганизации направили? – спросил Флёр.
– Нет. После продажи. Здание же несколько раз продавали.
– Простите, не понял, как продавали? – командируемый нагнулся к старику.
– Просто – из одних рук в другие. Ну, как девку гулящую.
– Разве такое возможно? – усомнился Флёр.
– А что ж вы думали, мы единственные на свете? – Амадей Папильот задумчиво и надолго приложился к кружке.
– Постойте, постойте, так получается, что мы всё-таки не единственные?! – радостно воскликнул командируемый.
– Мало того, – оторвавшись от кружки, произнес Амадей Папильот, – мы не единственные, кто на этом свете не существует. Именно – не существует. Все, что с нами происходит, колобродит само по себе, а мы лишь играем роль актеров, вызубривших роль, но не отдающих отчета в том, что эта роль написана не нами. Мы – марионетки. Куколки. Пустышки. Ну, вы меня должны понимать. Старо как Здание.
– Простите, не понимаю… Мы же движемся. В конце концов, мы чувствуем и создаем. Значит…
– А ничего это не значит. Химера это все. Серпантин. Шутиха. Мишура. Мы – не живем, мы – экзистируем… Кому – бутик, кому – развал поношенной одежды… Жизнь цвета рваной мешковины, дыхание – в рассрочку… – угрюмо произнес Папильот. – Вот я вам пример приведу. Когда-то работал я в отделе музицирования. Не могу сказать, что был талантлив или даже способен, но, по крайней мере, занимался тем, чем хотел, и для чего, по-видимому, Кем-то создан. В Здании я был в почете, концерты мои многим нравились, да и сам я, признаться, думал, что суть моего существования заключается в том, чтобы не путать тамбур с тамбурином, а тимпан с тампоном. И я отдавал себя всего музыке. М-да… Я имею в виду большую музыку – вальсы, фокстроты, тустепы. И чем же все закончилось? Продают Здание, а вместе с Ним продают и мою жизнь. Вместо смычка суют в руки шарманку, открывают в концертной зале злачное заведение, выставляют меня за кулисы, назначают администратором какого-то выскочку, места Скрипок и Виол занимают Вискозы и Целлюлозы, в партере ставят столы со скатертями, вместо пюпитра с нотной тетрадью – меню, вместо стаккато – стаканы, помпозо заменяет попса, стрепитозо – стриптиз, фурьезо[23]23
Здесь обыгрываются итальянские термины, обозначающие характер исполнения музыкального произведения: стаккато (Staccato) – коротко, отрывисто; помпозо (Pomposo) – великолепно, с блеском; стрепитозо (Strepitoso) – бурно, шумно; фурьезо (Furioso) – бешено.
[Закрыть] – курьезы… блевота и мокрота, словом. – Амадей перевел дыхание. Флёр молчал. Папильот продолжил: – Знаете, раньше свистели, выказывая недовольство, теперь свистят – выражая восхищение. Не музыка, а сплошное вибраттто. Этакая икра музыкальная: на зубах лопается, в душе – соленый привкус остается. Что и говорить, сменились времена – пришла мода: скоро будем не бороды, а ноги брить, и носки вместо ночных колпаков на черепа натягивать. Из личностей в личины превращаться – в рафинированное быдло и элегантную кодлу… Заметьте, у них даже не имена сценические, а кликухи какие-то… Были б звезды, а то все больше блестки дешевые… Впрочем, вам это неинтересно. Так вот, скажите пожалуйста, можно ли на моем примере утверждать, что я живу и являюсь полноправным хозяином своей жизни? Нет, нет и еще раз нет! Я просто жалкий Амадей Папильот, у которого забрали все, – нет, не только парик, чулки и сюртук, у меня их, собственно, никогда и не было, – у меня меня украли!.. – с этими словами Папильот надолго припал к пивной кружке.
Сквозь посербыванья слышалось невнятное пение старика. Амадей тихо подвывал фонограммному шлягеру, тягучей нерифмованной субстанцией прилипшему к стенам шалмана, словно плевок:
Они блестяще понимают друг друга:
Уютный Флис и прохладная Орга-а-а-нза-а-а-а…
Песенка изредка перемежалась чуть слышными нудными комментариями Амадея: «Эх, дебри, эх, тьма… Здесь флис-органза[24]24
Флис, органза – виды тканей.
[Закрыть] как флюс оргазма… Здесь рожи как гимны, а гимны – как рожи… Здесь каракули выдают за каракуль… Здесь смех кончается слезами – гримасы тут прикрыты лыбой…» И, наконец, громкое: «Здесь триумфальный марш покрылся свистоплясом!!!»
Тем временем Флёру принесли стакан воды и корицу на щербатом блюдечке.
– Сервис… – кивнув на блюдце, ухмыльнулся Амадей Папильот. – Раньше такого бы себе не позволили. А еще «гоблет», «флюте»… Тьфу на вас, не ругаясь… Вот я и говорю, украли, – всех нас у себя же и украли, – Амадей неожиданно трезвым взглядом посмотрел вглубь зала. – Лица – удавиться. Вы знаете, кем раньше были эти набриолиненные мракобесы? Эти рожи-отморожи? Фейс-морды эти? Знаете, есть экземпляры, а есть особи. Так вот это – особи. Ибо раньше, согласен, денег не было, но звучали имена. И какие! – доложу вам. А сейчас – денег куча, а репутации – ноль. И вообще, как можно сегодня еще барщину с оброком платить, а завтра уже десятину собирать? Объясните мне это.
Он указал на столики, стоящие у сцены, на которой бескровная Целлюлоза, голая, рыхлая и несвежая, скрепя сердце и скрипя зубами, неистово целовалась с никлой вялоокой Глюкозой, импровизируя на тему брачной ночи в среде стрип-моделей. Их языки крутились так быстро и громко, что, казалось, работают лезвия двух кофемолок.
Бильярдношарые и не в меру шалые типы пыхтели в унисон шлепаньям плоскостопных ног, раздающимся со сцены, а их пылающие морды расползались по скатертям, точно икра по блюду. На Целлюлозе, кроме фаты и лилового пояса с подвязками, больше ничего не наблюдалось. Глюкоза, вероятно, олицетворявшая «молодого», однообразно переминалась с ноги на ногу, и ее хилые ручки то и дело застревали в аппетитном целлюлите «суженой», чей левый сосок с возбужденной ареолой напоминал хороводящие родинки с именинником в середине – пунцовым от смущения и настороженным, а правый – кнопку лифта, затертую, расплющенную и от возмущения багровую. Из одежды на Глюкозе остались лишь заштопанные носки и прокисший галстук. Попка у нее выпячивалась злая и вертлявая – эдакие две скрещенные кости с ложбинкой. Бровки были выщипаны, ротик – стервозен. По нервному тику, пробегавшему по тревожному лицу Целлюлозы, и по безумному софитово-наркотическому взгляду можно было сделать вывод, что лобзается она по необходимости, с известным отвращением, и ее вот-вот, точно целлофановый мусорный пакет, вывернет наизнанку. Глюкоза же предавалась этому занятию со рвением, присущим только тем особам, что работают сверхурочно, в свободное время обивая пороги администрации, запамятовавшей выплатить причитающуюся сумму за прошлый квартал. Как и большинство безысходников, Глюкоза руководствовалась старым принципом: «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что нам платят».
Флёр, наблюдая, как стервозные губки захлебываются в поцелуе, невольно «залюбовался». От сцены его оторвал мелодичный, как хрип волынки, голос Амадея.
– Эротика, покрывшаяся эрозией. Скрип-модели. Что и говорить, порнушная у нас жизнь, порнушная: длинные ноги и спортивные рожи, суррогаты духов и жвачка с гранулами, нефотогеничные лица и засвеченные души…
– А? – Флёр с трудом вернулся к разговору.
– Вы меня не слушаете совсем! – Папильот обиженно поджал губы. – Я говорю: синтетические платья – синкопические чувства… барби и барбитураты… В том смысле, что культура пластмассовая, и элита такая же – искусственная, надуманная, вычурная… Микрофаза и макроцефалы, одним словом…
– Ну да, ну да… – вяло отозвался командируемый, устремив взгляд на сцену.
– Мокромысли и мерклодуши… – продолжал бубнить Амадей. – Ведь грязь тела – она с нечистоплотности души начинается. Эй, вернитесь!
– Что?! – Флёр дернулся и нервно улыбнулся.
– Повторите, что я сказал, – потребовал Папильот.
– Макроформы, но – микродуши… Что-то в этом роде… Так? – по лицу командируемого прошел легкий тик.
– Почти, – смилостивился Амадей. – Впредь попрошу вас не отвлекаться на разврат всякий. Так вот, возвращаясь… были они всего-навсего мелкими торговцами из подотдела негоции при отделе финансов.
– Простите?..
– Коммерция, торжище, рвачество. В кутюрном цехе украли, в соседнем продали, – пояснил Амадей. – Предпринимательский склад ума – воровской склад души… Шаромыжники с честными лицами… Неизменно-низменная порода… Стр-р-рекулисты![25]25
Стрекулист (стрикулист) (устар.) – ловкач.
[Закрыть] – Он сделал такой мощный глоток, на какой был только способен, собрался с силами и, выщелкивая всю горечь, которая накопилась у него за время пребывания в Здании, не сдерживаясь, выпалил: – Изящные черви! Тонизирующие уроды! Элегантные мрази… Тролли в профитролях… Упыри из попурри… Души прекрасные миазмы…
– Ясно-ясно, – Флёр глубокомысленно кивнул, прикрыв рот ладонью. От амадеевских напыщенных сентенций, надуманных острот и натянутых каламбуров тянуло в сон. Подумал: «Вот же щебетун неугомонный. Интересно, надолго его хватит?»
– И вот ведь странно… – чуть успокоившись, продолжил Амадей Папильот. «Надолго», – решил Флёр и принялся внимать. – …Я еще могу понять тот честный до беспринципности и беспредельно вежливый молодняк с чирьем интеллекта на лице, который быстро всего добился, вернее, слишком рано урвал и ринулся в беспросветный блуд. Тут все ясно: пока у вас не мозги, а мозочки, покуда путаете наглость со смелостью, а хамство – с гордостью, правильного выбора вам не сделать. Но когда этим же занимаются лица из серьезных отделов, без пяти минут кандидаты и профессора… – Амадей сделал скорбную гримасу. – Нет, не могу понять. Кстати, их столики в самом первом ряду. Интеллектуалы, умницы, светила… А что от них осталось? Рюмки, блюдца и визитки. Богатые, сытые… несчастные, – заключил любитель парадоксов. – И знаете, отчего так вышло? Слабая душевная организация. Интеллект есть, а души-то, как оказалось, нет, или, как бы это выразиться, неразбуженная она – душа. Когда они бедствовали, пытаясь познать тайну Миро-Здания, когда формулы для них казались важнее, чем положение в отделах, все вроде бы ничего было… Нормальные служащие в серо-мятых потасканных костюмах – в целом, надо сказать, еще приличных. – Амадей потер прохудившийся локоть концертного платья и вздохнул. – Но стоило им чего-то добиться, как вот вам, пожалуйста… бриолин на лысине, барбистые лайкры на коленях. Полуфабриканты с полуфабрикатами. Киндер-сюрпризы в фольге. А развернешь обертки да сложишь начинки – киндер-капуты какие-то получаются, – монстры, пожирающие младенцев. А сколько полезного могли принести Зданию! Какие идеи были в головах! И что мы сейчас имеем? Не анфилады и колоннады, а жиртрест с кабинетами на час. В стиле порокко. Ибо назвать-то по-разному можно – рауты, сэйшн, суаре, журфиксы, биеннале да файф-о-клоки… А на поверку? На поверку чем все это оказывается? «Тусовками» да «малинами». Одной сплошной червивой малиной. И ни одного, заметьте, ни одного свежего лица. Но вы знаете, я не виню их в этом. Все зависит от того, в Чьи руки попадет Здание. Большинство из них глубоко заблуждаются, полагая, что во всём виноват Альбинос. Не Альбинос виноват, а Тот, Кто им руководит. Эх, да что тут говорить… Гениальность и вырождение в одном стакане.
– А кто он вообще такой, Альбинос этот? – рассеянно спросил Флёр, внимательно разглядывая бездушные лица юристов и финансистов, сидящих чуть поодаль, – без мимики, без чувств в глазах, с поджатыми губами, застывшими сургучными скулами, стойким форс-мажором в душах, оправдывающим любые неправомерные деяния, и визитками, наколотыми на «серебряные» нити. «Белые воротнички» ораторствовали, витийствовали и разглагольствовали. Словом, городили всякий вздор, несли чушь и молотили отсебятину. За вывернутыми софизмами и мертвыми сентенциями прожженных дельцов с высоким уровнем интеллекта и низким коэффициентом души чувствовались убогая изнаночная философия, перевернутый вверх ногами «моральный кодекс» и неинтеллектуальное право. В каждой фразе – абсурд, коллизии и казусы. В перемигах – двойные стандарты и тройные тарифы. Эдакие зажравшиеся гедонисты, несущие в массы спасительную идею черствой корки аскезы вместо сытного батона с румяными боками, давно варимого их желудками вместе с осетровой икрой и семгой. «Народ, чтобы думал, должен голодать…», «Чтобы двигаться, надо мерзнуть…» – отскакивали от дорогих клыкастых ртов подворованные афоризмы. – «Клиент есть тупая, злобная скотина, которую постоянно нужно убеждать в обратном…» «Нам, с высшим образованием, платят не за то, что мы делаем, а за то, что мы его имеем…» «Надежный – это тот, кто собирается кинуть тебя по-крупному…» «Чтобы стать хозяином жизни – надо стать слугой народа…» – И в конце – как эпитафия: «Все дороги ведут к уголовному кодексу».
– А бес его знает, кто такой Альбинос, – отозвался на вопрос командируемого Амадей. – Ведь он никакому отделу не принадлежит. Вот вы можете себе представить, чтобы кто-то в Здании не принадлежал ни одному отделу?
– С трудом, – признался Флёр, поразившись увиденным каменным лицам, торчащим из хрустких воротничков рубах, и услышанным ядовитым хрусткостям. Ему показалось, что все это время он смотрел в какую-то ужасную, засасывающую, беспросветную пустоту и внимал гулу гороха в бочке. Меньше всего ему сейчас хотелось принадлежать их отделам. Лучше уж командировка – и не возвращаться.
– Правильно, потому что ни один субъект, находящийся в Здании, не может существовать сам по себе, – похвалил его Папильот. – Он может, естественно, утверждать, что является редким индивидом, который ни от кого не зависит и живет по своим законам, но стоит ему об этом заявить во всеуслышание, как тут же придут добры молодцы в белых халатах, с рубашкой о длинных рукавах, и препроводят его под завязанные руки в архив. Мало того, если вы никакому отделу не принадлежите, то попросту не существуете. Вот вы – командируемый из отдела лингвистики. А сказали бы, что вы просто Флёр, и что бы это означало? Ровным счетом ничего. Вы – никто. Дым. Пелена. Призрак. Асоциальный элемент. Нет вам ни уважения, ни места в Здании. А раз вы Зданию не нужны, то от вас просто откажутся. Вначале перестанут замечать, а потом, со временем, вы и сами понемногу начнете исчезать… и будете еще долго переживать, что вас не ликвидировали в самом начале. Есть у нас в Здании бездна таких типов без определенного места жительства и без дна, которые ползают по отделам и попрошайничают. Маргинальные-маргинальные такие все из себя. Знаете, почему им перестали подавать? Их никто не замечает. Их просто для Здания нет. Они – социально бесполезны.
– Но это не означает, что их нет в физическом смысле, разве не так? – ошалело спросил Флёр, прислушиваясь к разговору за соседним столиком.
Хорошо поддатый магистр права с мраморным бескровным лицом, но пульсирующими ушами проникновенно увещевал какого-то снулого финансиста от сохи с невнятным цветом кожи и злыми острыми ушами, прикуривавшего сигарету со стороны фильтра: «Жизнь не есть перцепция чего-то вечного… жизнь есть восприятие тленного, ибо тлен, как меньшее в большем, как преюдиция[26]26
Преюдиция (юр.) – предварительное решение правового вопроса, без которого не может быть разрешено в суде данное дело; обязательность решения одного суда для другого.
[Закрыть] и монада вечного… о!.. ве-чно-го… о-го-го… между прочим… Не согласен? Зря. Ну ничего. В споре рождается, типа, истина». Правовой цербер поднял палец, опустив его в тарталетку с устрицей, брезгливо выдернул, не договорил, вспомнил, что находится не за кафедрой, с горечью глянул на приятеля, смахивавшего после выпитого на финансовую гидру со множеством голов, которым можно было дать имена: «ЗАО», «Цессия», «Холдинг» и «Офшор», расслабился и вдруг потек по столу.
Появившийся официант с подносом в руке склонился над юристом, легонько похлопал по плечу и попросил:
– Поднимите голову, пожалуйста, я вам рыбный салатик принес… Вы заказывали… и сыр с тмином… А вот «Цезарь» закончился… Извините…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?