Электронная библиотека » Глен Хиршберг » » онлайн чтение - страница 1


  • Текст добавлен: 13 ноября 2013, 02:00


Автор книги: Глен Хиршберг


Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глен Хиршберг
Два Сэма
Истории о призраках

Киму, Сиду и Кейт – мы еще вернемся в те места, где бродят духи.



Моим ученикам, которые просили меня записать эти рассказы. С любовью от человека, знающею толк в шоколадных конфетах.



Любое совпадение с местами живыми или мертвыми – типа случайно.


Вступление

Порой бывает достаточно написать одну книгу, чтобы упрочить за собой звание умелого рассказчика таинственных историй. Если бы М. Р. Джеймс опубликовал только «Истории антиквария о призраках», Фриц Лейбер – «Черных слуг ночи» или Томас Лиготти – «Песни мертвого сновидца», им было бы гарантировано почетное место в литературном пантеоне. Конечно, я надеюсь, что Глен Хиршберг не ограничится одним этим сборником рассказов, но его репутация как мастера жанра будет многим обязана этой книге. Талант автора позволяет надеяться, что традиция «рассказов о привидениях» не прервется и в XXI веке.

За некоторыми исключениями (на ум приходят Лавкрафт и Ф. Лейбер), жанр имеет глубокие «мейнстримовые» корни, и Хиршберг, несомненно, продолжает именно эту линию. В его руке чувствуется стилистическая точность, любовь к деталям, к развитию характера, к месту и времени действия. Даже час дня, изменение освещения влияют на развитие сюжета. Но в один ряд с самыми выдающимися мастерами Хиршберга ставит присущее ему обостренное чувство призрачного. Именно оно лежит в основе пяти самых захватывающих рассказов данного жанра, какие попадались мне за долгое время.

Следует отметить, что тема «привидений» не исчерпывает содержание рассказов до конца. В «Степке-растрепке», где значительная часть действия происходит в заброшенном доме, что само по себе уже достаточно страшно, речь, кроме всего прочего, идет о том, что жизнь подростка может быть полна страхами и не всем героям рассказа по плечу с ними бороться. Как и остальные рассказы сборника, «Степка-растрепка» тяготеет к повести, которая обычно считается идеальной формой для выбранного жанра, позволяя событиям развиваться в условиях, близких к реальности.

Интерес автора к психологии переходного возраста вновь проявляется в рассказе «Берег разбитых кораблей». В каждом рассказе возникает фигура учителя, и мы вправе предположить, что автору эта профессия не чужда, но герои-подростки зачастую оказываются «непослушными учениками» и не желают прислушиваться к советам. Действие рассказа происходит на Гавайях, и местные древние мифы, окутывая финал, не позволяют читателям прийти к однозначному выводу. Тем не менее рассказ не лишен морали. Не той пыльной морали бабушкиного сундука, из которого автор извлекает кукольного героя и злодея и сталкивает их лбами до тех пор, пока злодей не будет повержен и не восторжествует добро. Нет, Хиршберг никогда не пользуется клише. Не чувствуется в нем и желания произнести проповедь.

В «Карнавале судьи Дарка» автор добивается постепенного нарастания ужаса. Часто ужас гнездится во мраке, но Хиршберг предлагает более сложные решения. Обращаясь во второй раз к теме Хэллоуина, автор трактует ее совершенно по-новому, избегая любых повторений, и описывает необычный карнавал так жутко, что он надолго врезается в память.

«Пляшущие человечки» предназначались для антологии Эллен Дэтлоу и были написаны с явным намерением испугать ее до смерти. Я сам участвовал в сборнике, но с гораздо меньшим успехом. Рассказ повествует о глубинах ужаса, в которые виновные люди могут отправлять людей невиновных. В сюжете используется мифология, но основной темой рассказа является тема взросления. Призыв стать взрослым пронизывает все повести сборника, но часто и сам процесс, и результат оказываются болезненными и не приносят желательного освобождения. Я называю это – правдой жизни.

Рассказ, который дал название сборнику, – последний в книге и, завершая череду ужасов, просветляет и смягчает читательское восприятие. Неудивительно, что автор читал его своим студентам лишь однажды. Содержание рассказа несколько размывает привычные границы жанра. Основная идея состоит в том, что страх рождается из повседневной жизни, и это позволяет взглянуть на него более пристально. Кроме того, повседневность приобретает эстетические черты – непременная задача любого рассказа о привидениях. Глен Хиршберг с одинаковым успехом следует и своему писательскому опыту, и лучшим образцам, представленным в этом литературном жанре. Остается пожелать, чтобы он и впредь обогащал и развивал стезю «рассказов о привидениях». Он обладает значительным и оригинальным талантом, и мне приятно, что мое имя отныне тоже связано с этой книгой.

Рэмси Кэмпбелл Уолласи, Мерсисайд, 8 мая 2003 г.

Степка-растрепка

Мертвые не вполне бессильны.

Вождь Сиэтл

Это случилось еще до того, как мы узнали, что сделал Стефан, или, по крайней мере, до того, как поняли, что же там произошло на самом деле, хотя моя мать говорит, что такие вещи в принципе не укладываются в голове. Вообще-то она ошибается, но не стоит мне говорить ей об этом, особенно теперь, когда она сидит перед телевизором и плачет, обхватив колени руками.

В те дни мы еще собирались после школы в доме Андершей, потому что он стоял ближе к шлюзам. Если не было дождя, мы, побросав учебники и схватив по пригоршне леденцов из жестяной банки, которую мистер Андерш всегда оставлял для нас на столе, тут же бежали к воде. Чайки у нас над головами кружили в солнечных лучах, и их тревожные крики словно дразнили нас: «Не успеешь!.. Не успеешь!..» Мы мчались наперегонки между рядами низких каменных двухэтажных домиков, печальных маленьких садиков, где цветы с растрепанными лепестками были словно прибиты дождем. Мы бежали мимо выщербленных стен ресторана «Черный якорь», где мистер Паарс, бывало, засиживался, склонясь над столом и мурлыча что-то себе под нос над тарелкой вяленой трески, если он, конечно, не вышагивал по Маркет-стрит, разгоняя своей тростью с головой собаки на рукоятке голубей с дороги. Наконец мы гурьбой врывались в парк и проносились по еловой аллее, распугивая прохожих и птиц, пока не достигали воды.

Мы любили часами бродить по берегу, глядя, как моряки кричат на подплывающих тюленей, стоя на шлюзовых ограждениях, и как тюлени в ответ и ухом не ведут: то ныряют за рыбой, то вертятся на спине или шлепают по воде ластами. Мы смотрели на парусные лодки богачей с поржавевшими мачтами, на небольшие серые рыбацкие шхуны с Аляски, Японии или России, где скучающие моряки курили на палубе, облокотившись на леера, и швыряли бычки в тюленей, а над их головами пронзительно вопили чайки.

Пока не начинался дождь, мы стояли и бросали камешки, стараясь добросить до другого берега реки, а Стефан ждал, пока мимо нас будут проходить корабли, и тогда кидал камень, метя чуть повыше их борта. Моряки осыпали его проклятиями на чужих языках и иногда по-нашему, а Стефан принимался швырять камни побольше. Когда они с громким стуком попадали в цель, мы падали навзничь прямо на сырую траву и стучали в воздухе ботинками, словно тюлени – ластами. Это был самый грубый жест из тех, какие мы знали.

Конечно, дождь шел часто, и мы оставались в подвале дома Андершей до тех пор, пока не приходил мистер Андерш с сербами. Там, внизу, было промозгло (мистер Андерш клялся, что его подвал – один из трех, имеющихся во всем Балларде), и можно было почувствовать, как снаружи, с травы, наползает сырость – будто вода в шлюзе.

Первое, что делал Стефан, когда мы спускались вниз, – это щелчком включал газовый камин – не для того, чтобы согреться: теплее от него не становилось. Можно было бросать в огонь и жечь всякий хлам: карандаши, пластиковые чашки. А однажды попался старый бильярдный шар с номером 45. В огне он весь покоробился и выплюнул какую-то черную гадость, как осьминог, который выпускает чернильное облако. Потом шар стек между поленьев и растаял.

Однажды Стефан ушел наверх и вернулся с одним из красных фотоальбомов мистера Андерша, бросил его в огонь, а когда одна из сестер Мэк спросила, что в нем было, он ответил:

– Понятия не имею. Не смотрел.

Жгли мы все это недолго, может всего минут пять. Потом мы обычно грызли леденцы и играли на «Атари», который мистер Андерш купил Стефану несколько лет назад на распродаже. Чаще всего Стефан усаживался в свое оранжевое скрипучее кресло, вытянув длинные ноги, а его сильно отросшая черная челка неровными прядями свисала ему на лоб. Он разрешал мне и сестрам Мэк играть по очереди, и Кении Лондону со Стивом Рурком тоже. В те дни, когда они еще приходили. В простых играх типа «Астероидов» или «Понга» меня никто не мог обыграть, но Дженни Мэк всегда выигрывала в «Диг-Даг», не давая вылезающим из-под земли монстрам поймать себя. Даже если мы просили Стефана сыграть в свою очередь, он отказывался. Мы слышали от него: «Валяйте сами!» – или: «Я устал…» – или: «Да ну, к черту!»

А однажды я оглянулся на него (как раз когда сильно проигрывал Дженни) и заметил, что он смотрит на нас, а не в телевизор, но смотрит так, как мог бы смотреть на дождь за окном. Он немного напоминал мне моего деда незадолго до смерти, когда тот усаживался в свое кресло и никуда не хотел уходить. Он был доволен тем, что мы были рядом. И Стефану, как мне казалось, нравилось, что мы были там, с ним.

Когда приходил домой мистер Андерш, он выуживал из жестяной коробки леденец для себя, если мы ему оставляли – чаще всего мы старались ему оставлять, – а потом спускался вниз, и когда он заглядывал с лестничного пролета, его черная шерстяная шляпа была будто из оплывшего воска. Он никогда не был похож на того себя, каким мы видели его в школе. В школе, с руками, белыми от мела, с грушами, которые он вечно носил с собой, но, казалось, никогда не ел, он был просто мистер Андерш – учитель математики в пятых классах, со смешным акцентом, и его забавно было позлить. В школе ни одному из нас никогда не приходило в голову его пожалеть.

– Ну, здравствуйте все, – обращался он к нам, будто мы были кучкой щенячьего дерьма, попавшегося ему на глаза, и мы прекращали игру и, не дыша, замирали, ожидая, как поступит Стефан.

Чаще всего Стефан отзывался: «Привет» – или даже: «Привет, па».

Тогда и мы гудели, как стенные часы с боем:

– Здравствуйте, мистер Андерш…

– Спасибо за конфеты.

– У вас опять вся шляпа промокла…

И он улыбался, кивал и поднимался наверх.

Случались и другие дни. Правда, это бывало редко. Тогда Стефан чаще всего совсем ничего не отвечал, не желая и глаз на отца поднять. Только один раз он сказал:

– Привет, папаша.

И Дженни обомлела около «Атари», и один из подземных монстров проглотил ее кладоискателя, а остальные смотрели во все глаза – но не на Стефана и не на мистера Андерша. Просто стояли и таращились в никуда.

Несколько секунд мистер Андерш, казалось, принимал какое-то решение. Дождевая вода рекой стекала по окнам, словно прозрачные змеи, и мы старались даже не дышать. Но все, что он наконец произнес, было:

– Позже мы поговорим, растрепа, – что лишь совсем немного отличалось от слов, которые он обычно говорил Стефану, когда тот вытворял подобные штучки. Обычно он отвечал: – А, вот и ты. Привет, Степка-растрепка.

Мне никогда не нравилось, как он это говорил. Будто приветствовал кого-то совсем другого, не своего сына. Иногда Дженни или ее сестра Келли говорили:

– Привет, мистер Андерш.

А он окидывал нас взглядом, словно забыв, что мы здесь. Потом поднимался наверх и приглашал сербов войти, и мы больше не виделись с ним, пока не начинали расходиться по домам.

Стив Рурк побаивался сербов. Сегодня это кажется даже забавным. Оба они были большие и смуглые, эти два брата, начинавшие разглядывать собственные руки всякий раз, как повстречают детей. Один из них работал автомехаником, другой – на шлюзах, и они все вечера просиживали в кабинете мистера Андерша, прихлебывали чай и шептались по-сербски. Тихие слова их звучали грубо, наполняли дом шелестом и каким-то горловым свистом, как будто они жевали стекло.

– Они там, наверное, чего-то замышляют… – бывало, скажет тогда Стив.

– Папа говорит, оба этих типа были отважными бойцами.

Но чаще всего, насколько мне известно, они рассматривали огромную коллекцию фотоальбомов и слушали пластинки. Джуди Коллинз, Джоан Баэз.[1]1
  Джуди Коллинз (р. 1939), Джоан Баэз (р. 1941) – знаменитые в 1960-е гг. фолк-певицы.


[Закрыть]
Вроде все было даже прикольно, как я это называю.

Конечно, к этому последнему Хэллоуину – моему последнему вечеру в доме Андершей – оба серба уже умерли: их сбил пьяный водитель, когда они шли по Фремонтскому мосту. И Кении Лондон переехал жить в другое место, и Стив Рурк больше не приходил. Он говорил, его не отпускали родители, и я могу поспорить на что угодно, что так оно и было, но он перестал приходить не из-за того. Я знал это, думаю, Стефан тоже знал, и это меня как-то беспокоило.

Можно сказать, и я тоже вовсе не был обязан туда ходить. Я стоял за дверью, на улице и моргал от резкого солнечного света и ветра, порывы которого долетали со стороны Пролива, когда моя мать окликнула меня:

– Эндрю!

Я обернулся и увидел, что она стоит у открытой двери нашей двухэтажки, сложив на груди руки в своем длинном сером пальто – она и сейчас его носит и в доме и на улице с октября до мая, без разницы, светит на улице солнце или нет, – и седеющие завитки ее волос были подколоты на макушке. Стоя там, высоко, и слегка покачиваясь, она походила на форель, которая пытается удержаться на самой быстрине реки. Она редко вымещала на мне свое настроение, но сейчас вид у нее был рассерженный, хоть я и сидел в своей комнате, не показываясь ей на глаза, как только вернулся из школы. Она была против того, чтобы я куда-нибудь шел сегодня вечером. Только не к Стефану. Только не после того, что случилось в прошлом году.

– Это что, твой костюм? – Она кивнула на мои джинсы, заношенный черный свитер и непромокаемую куртку, которая была мне мала, и она обещала купить мне в этом году новую.

Я пожал плечами.

– Ты не собираешься обходить дома и собирать сладости?

По правде сказать, в нашем районе Балларда, да и в Бэллингеме, где мы жили еще с отцом, никто не обходил дворы на Хэллоуин. Как правило, в последние годы на улице в это время было слишком сыро и противно, и уж чересчур много подвыпивших типов шаталось поблизости от таких мест, как «Черный якорь», иногда забредая в жилые кварталы, где они горланили и ругались между поникших деревьев.

– Ходить по домам и собирать сладости – это для малышей, – ответил я.

– Хм, интересно, кто из твоих приятелей тебя этому научил, – сказала моя мать, и на ее лице мелькнуло непривычное выражение. Как будто она боялась за меня. У нее и сейчас такое лицо.

Я шагнул к ней, и ее отражение колыхнулось в стеклах моих очков.

– Я не останусь там на ночь. Буду дома в одиннадцать, – буркнул я.

– Ты будешь дома к десяти часам, или ты еще долго вообще никуда не пойдешь. Понял? В конце концов, тебе сколько лет?

– Двенадцать, – ответил я как можно увереннее, и по лицу моей матери снова промелькнула тень страха.

– Если Стефан велит тебе спрыгнуть с моста…

– Столкну его самого.

Мать кивнула:

– Я чувствую, что из-за него может случиться беда…

Я подумал, что она говорит про Стефана, но тогда еще не был уверен в этом. Она ничего больше мне не сказала, я ушел, а она так и осталась стоять в дверях.

Даже когда бывало солнечно, окрестности нашего дома выглядели не слишком приветливо. Порывы ветра сносили кучи уличного мусора в переполненные канавы и остервенело срывали последние листья с деревьев, точно вошедшая в раж банда вандалов. Я увидел несколько отцов, согнувшихся в своих дождевых плащах и ведущих от дома к дому за руку маленьких детей. На ребятах были надеты купленные в дешевом магазинчике поношенные костюмы клоунов, маски Дарта Вейдера, матросские шапочки. Вид у них был довольно жалкий. В большинстве домов на звонки в дверь никто не отвечал.

Около дома Андершей я на миг остановился – поглядеть, как листья мелькают между веток, точно рыжие маленькие белки, кувыркаются на ветру, и пытался разобраться, что же именно выглядит не так, что меня тревожит. Потом я догадался, в чем дело: стала видна Гора. Бесконечный ливень в тот год рано накрыл наш город своей пеленой, миновало уже несколько недель, может, даже месяцев с тех пор, как я в последний раз видел Маунт-Рэйниер. Видя ее сейчас, я ощущал то же неуютное чувство, что и всегда. «Это потому, что ты смотришь на юг, а не на запад» – так говорят люди, будто это объясняет, как гора возникает именно в этой точке горизонта, не с той стороны от города, где она на самом деле стоит, но со стороны моря, словно вырастая из волн, а не из земли.

Сколько же раз какой-нибудь взрослый спрашивал меня, почему мне нравится Стефан? Хотя мы последние несколько лет не часто захаживали друг к другу, окружающие до сих пор иногда спрашивают об этом, но раньше, если речь заходила обо мне, без разговоров на эту тему не обходилось. Я не был жесток. Несмотря на мой рост и телосложение, меня непросто было испугать, я успевал в школе – не так, конечно, как Стефан, но учился без проблем; и еще: мое поведение было «предпочтительно – хорошее», как мистер Корбетт (Стефан называл его Охренет) написал в моем зачетном листке в прошлом году. «Если ему научиться принимать решения и, может быть, более тщательно подойти к выбору друзей, – он мог бы пойти далеко».

Мне хотелось уйти далеко – во всяком случае, подальше от Балларда, от шлюзов, запаха трески и от дождя. Мне нравилось отрывать и выбрасывать в канаву дверные колокольчики, но кидать камни в окна я был не мастер. А если люди бывали дома, когда мы все это вытворяли, они выходили на улицу, грозили нам кулаками или, что того хуже, просто стояли там, глядя на нас с таким видом, как будто наблюдают за ураганом или землетрясением, – тогда можно было только замедлить шаг и остановиться, и я стоял как вкопанный, препротивно себя чувствуя, до тех пор, пока Стефан не накричит на меня или не тряхнет так сильно, что у меня уже не остается выбора, и тогда я следовал за ним.

Я мог бы сказать, что Стефан мне нравился тем, как он умел выйти из положения в самый последний момент. Он мог сидеть не шелохнувшись двадцать семь минут из тридцати во время контрольной работы, потом просмотреть ее и выдать правильные ответы на все вопросы, за какую-то секунду до того, как взбешенный учитель уже норовил выхватить из его рук листок. Он мог перечислить элементы Периодической системы в обратном порядке. Он умел строить башни в пять футов высотой из мела, баночек из-под резинового клея, зубочисток и цветных карандашей, и они всегда оставались стоять, пока кто-нибудь их не касался.

Я сказал бы, что мне нравилось, как он относился ко всем. Он был первым учеником в моем классе и единственным, кто водился с сестрами Мэк – афроамериканками. Он ничего особенного не делал, чтобы понравиться сестрам. Просто вел себя с ними не хуже, чем со всеми остальными.

Стефан мне нравился по той самой причине, что моя мать и учителя его побаивались. Потому что он был бесстрашен, потому что он был жесток – к тем по большей части, кто этого заслуживал, и, главное, потому, что ему, похоже, все легко удавалось. А я знал людей, которые совсем ничего не умели, за что ни возьмись. Вообще ничего.

Далеко за городом, в покрытом белыми барашками Проливе, утонуло солнце, и Гора на закате стала красной и казалась живой. Слегка поеживаясь на ветру, я поднялся по трем каменным ступенькам дома Андершей и позвонил в колокольчик.

– Да входи же, черт подери! – услышал я крик Стефана из подвала.

Я хотел открыть дверь, но мне ее отворил мистер Андерш. На этот раз на нем был его серый кардиган – прямо поверх жилетки. Черной шляпы не было, волосы влажные и зачесаны на лоб, и у меня возникла дурацкая мысль, что он собирается на свидание.

– Заходи, Эндрю, – сказал он, и это прозвучало нелепо и слишком официально, как в школе. Однако он не сразу отступил на шаг назад, а когда сделал это, оперся рукой о зеркало на стене коридора, словно пол под ним ходил ходуном.

– Привет, мистер Андерш, – ответил я, вытирая ноги о расползающийся от ветхости зеленый коврик, где было написано что-то по-сербски.

Снизу до моего слуха доносились бормочущие звуки игры «Диг-Даг», и я понял, что сестры Мэк уже пришли. Я нацепил свою куртку на вешалку поверх плаща Стефана, сделал несколько шагов к двери, ведущей в подвал, обернулся и остановился.

Мистер Андерш не шелохнулся, даже не оторвал руку от зеркала и сейчас ошеломленно глядел в него, словно увидел там паука.

– С вами все в порядке, мистер Андерш? – спросил я, и он не ответил.

Потом он издал звук, похожий на шипение, как радиатор, когда его выключаешь.

– Сколько? – невнятно произнес он. – Сколько шансов? Как учитель, ты знаешь, что много быть не может. Два, может быть, три за целый год… Что-то случилось, была драка, или кто-то заболел, или футбольная команда выиграла, или еще что-нибудь, и ты смотришь на ученика…

Его голос растаял в воздухе, оставив лишь впечатление от того, как прозвучало слово «ученика». Он произнес «учъеника». Это был один из тех моментов, над которыми мы все прикалывались.

– Ты смотришь на них, – произнес он, – и вдруг – вот они. Это они, и это ужасно, потому что ты знаешь: у тебя должен быть шанс. Возможность что-то сказать.

Рука мистера Андерша на зеркале дернулась, и я заметил, как по его лбу стекают капли пота. Он был прямо как мой отец, и тут я подумал, не пьян ли мистер Андерш. И потом я засомневался: а может, и мой отец не всегда был пьян. Снизу раздался голос Дженни Мэк:

– Спускайся! – Это был ее голос, громкий и счастливый. – Ладно, давай, а то уже такая скукотища.

– Как отец… – пробормотал мистер Андерш. – Сколько? И что происходит… Наступает миг… Но ты тоскуешь по своей жене. Просто в тот момент… Или по своим друзьям. Может быть, ты устал. Идет дождь, надо готовить еду, ты устал… Будет другой день. Конечно будет. У тебя ведь есть годы впереди. Верно? У тебя есть годы…

Стефан так быстро и так неслышно возник в проеме двери подвала, что я принял его за тень, падающую снаружи. Я даже не понял, что он там, пока не получил от него толчок в грудь.

– Что ты тут делаешь? – произнес он.

Я стал как можно красноречивее кивать на мистера Андерша. На ступенях лестницы в подвал послышался звук шагов, и в комнате появились сестры Мэк. Туго заплетенные волосы Келли были собраны под развернутую козырьком назад бейсбольную кепку. Голые руки покрывали наклеенные картинки-татуировки в виде змей, а лицо было все в белой пудре. Дженни была в красном свитере и черных джинсах. Ее волосы, ровные и прямые, блестящие, черные, волной поднимались над головой, словно птичий хохолок, и я впервые понял, какая она симпатичная. Ее глаза были ярко-зелеными, влажными и настороженными.

– И кого ты изображаешь? – спросил я у Келли, потому что смотреть на Дженни мне вдруг стало неловко.

Келли взмахнула рукой, будто на что-то указывала, и сделала быстрое, нелепое движение плечами. Это было не похоже на то, как она обычно двигалась, я видел, как она танцует.

– Ванилла Айс,[2]2
  Ванилла Айс (Роберт ван Винкль, р. 1968) – популярный в начале 1990-х гг. белый рэппер. Vanilla ice (англ.) – ванильное мороженое.


[Закрыть]
– ответила она и покружилась.

– Пошли, – решительно заявил Стефан, шагнув за спину мне и своему отцу и сбросив на пол мою куртку, чтобы добраться до своего плаща.

– Наверное, конфетку хочешь, Энди? – подразнила меня Дженни своим певучим голоском.

– Леденец? – спросил я.

Со стороны казалось, что я говорил с мистером Андершем, который все еще стоял, уставившись на свою руку в зеркале. Я не хотел, чтобы он стоял на дороге, и начинал злиться.

Слово «леденец» точно разбудило его. Он отодвинулся от стены, потряс головой, будто очнувшись ото сна, и очень тихо произнес:

– Минутку.

Стефан открыл входную дверь, и в дверной проем ворвался ветер. Мистер Андерш вновь прикрыл дверь и даже прислонился к ней плечом, а сестры Мэк замерли, так и не успев надеть свои куртки. Стефан стоял за его спиной, и его черная челка лежала на лбу заострившимися прядями, будто острые края дощатой ограды. Но вид у него был скорее исполнен любопытства, чем гнева.

Мистер Андерш положил ладонь на глаза, зажал их, затем снова открыл. После этого он приказал:

– Выверните карманы.

Лицо Стефана ничего не выразило. Он не реагировал на слова своего отца и не смотрел в нашу сторону. Ни Келли, ни я также не двинулись с места. Рядом со мной Дженни глубоко вдохнула, словно она в этот момент обезвреживала мину, и затем сказала:

– Вот, мистер А.

И она вывернула карманы своей черной куртки, предъявляя два пластика жвачки, две сигареты, ключи на колечке, среди которых болтался свисток клуба «Морские ястребы», и автобусный билетик.

– Спасибо, Дженни, – произнес мистер Андерш, едва взглянув на нее. Он наблюдал за своим сыном.

Очень медленно, спустя долгое время, Стефан улыбнулся.

– Погляди на себя, – сказал он, – какой из тебя папочка?

Он дернул подкладку карманов своей куртки. В них совершенно ничего не было.

– Брюки, – не отступал мистер Андерш.

– Как ты думаешь, что ты ищешь, папуля? – спросил Стефан.

– Брюки, – велел мистер Андерш.

– И что ты сделаешь, если найдешь?

Но он вывернул карманы своих брюк. В них тоже ничего не было, даже ключей или денег.

Впервые с того момента, когда Стефан поднялся по лестнице из подвала, мистер Андерш посмотрел на нас, и меня передернуло. Лицо его было таким же, как у моей матери, когда я уходил из дому: немного испуганное и печальное.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – произнес он. Если бы он в классе говорил так же, я думаю, никто бы больше не стал прятать тряпку с доски. – Я этого не допущу. Не будет разбито ни единого окна. Не будет запуган ни один маленький ребенок.

– Это не мы виноваты, – сказала Дженни, и она была по-своему права. Мы не знали, что кто-то прятался в тех кустах, когда мы запустили рулон горящей туалетной бумаги.

– Ничего не поджигать. Никого не пугать и не причинять боль. Я этого не потерплю, потому что это ниже вашего достоинства, понимаете? Вы самые сообразительные дети в моем классе.

Мистер Андерш протянул нетвердые руки и сжал плечи своего сына.

– Ты слышишь меня? Ты самый сообразительный ребенок, которого я когда-либо видел.

Мгновение они так и стояли там: мистер Андерш, сжимающий плечи Стефана с силой, способной, казалось, остановить готовый тронуться с места грузовик, и Стефан, совершенно белый.

Потом, очень медленно, Стефан улыбнулся.

– Спасибо, папа, – сказал он.

– Пожалуйста, – отозвался мистер Андерш, и Стефан открыл рот, а мы съежились в ожидании.

Но все, что он произнес, было «Ладно», и он проскользнул мимо отца в дверь. Я посмотрел на сестер Мэк. Вместе мы смотрели на мистера Андерша в дверном проеме, стоящего с запрокинутой головой, руки по швам, как пловец-ныряльщик на Олимпийских играх, готовящийся к обратному сальто. Однако он не шевелился, и мы следом за Питером вышли на улицу. Я шел последним, и мне померещилось, будто рука мистера Андерша легла на мою спину, когда я проходил мимо, но я в этом не был уверен, а когда оглянулся, он все так же стоял там, и тут дверь захлопнулась.

Я находился в доме Андершей минут пятнадцать, может – меньше, но на смену послеполуденному свету солнца, скрывшегося за горизонтом, пришел ветер. Гора потускнела, из красной стала темно-серой, замершей на поверхности воды, словно нефтеналивной танкер, из тех громадных, проходящих мимо судов, на которых никогда не заметишь ни единого человека. Я всегда терпеть не мог наших окрестностей, но тогда я особенно ненавидел их после захода солнца. Город умирал, Пролив сливался с черным беззвездным небом, а на улицах не оставалось ни души. Будто нас, как набор игрушек, закрывали в ящике и запирали на ночь.

– А куда мы идем? – резко спросила Келли Мэк.

Последнее время мы все ее просто достали.

Ее достал Стефан.

– Ага… – отозвался я, пытаясь подбодрить сам себя.

Мне не хотелось мазать мылом стекла в чужих машинах, или кидать камни в дорожные знаки, или пугать детвору, собирающую сладости на Хэллоуин, но мы за этим и вышли. И с этим уже ничего было не поделать.

Стефан прикрыл глаза, запрокинул голову, глубоко и шумно вдохнул и задержал дыхание. На вид он казался почти спокойным. Не припомню, видел ли я его когда-нибудь таким. Это меня потрясло. Потом он протянул перед собой нервно подрагивающую руку и указал на меня.

– Знаете ли вы, для чего бьет тот колокол? – спросил он поставленным голосом, здорово изобразив акцент.

Я всплеснул руками.

– Тот колокол, – заунывно прогудел я, стараясь как можно точнее изобразить тот же голос, и сестры Мэк смотрели на нас во все глаза, в оцепенении, отчего моя злорадная улыбка расползалась еще шире, – пробуждает мертвых.

– Что вы там бормочете? – спросила Келли у Стефана, а Дженни не сводила с меня зеленых, как море, пытливых глаз.

– Ты знаешь мистера Паарса? – спросил я ее.

Но, конечно же, она не знала. Семейство Маков переехало сюда меньше полутора лет назад, а я не видел мистера Паарса гораздо дольше. Не считая, конечно, ночи с колоколом. Я взглянул на Стефана. Он ухмылялся так же широко, как ухмылялся, чувствовалось, и я сам. Он кивнул мне. Мы очень давно дружим, понял я. Почти половину моей жизни.

Конечно, вслух я этого не говорил.

– Давным-давно, – продолжил я, ощущая себя хранителем маяка, рыбаком, каким-нибудь сказителем, живущим у моря, – жил этот человек. Древний седой старик. Он ел пахучую треску, я даже не знаю, какая она на вкус, шатался по окрестностям, и его все боялись.

– У него была такая трость, – добавил Стефан, и я подождал, чтобы он продолжил рассказ, но он не стал.

– Вся черная, – продолжал я, – как будто чешуйчатая. В каких-то зазубринах или вроде того. И у него на этой трости была серебряная собачья голова, с клыками, как у добермана…

– Вообще-то… – сказала Келли, тогда как Дженни, казалось, была увлечена рассказом.

– Он любил колотить ею людей. Детей. Бездомных бродяг. Любого, кто попадался ему на пути. Он бродил по Пятнадцатой улице и всех пугал. Два года назад, в первый Хэллоуин, когда нас отпустили одних, почти в то же время, что и сейчас, мы со Стефаном заметили, как он вышел из оружейного магазина. Его там уже нет, там сейчас пустырь, это рядом с тем местом, где раньше был кинотеатр. В общем, мы его там увидели и проследили за ним до его дома.

Стефан махнул нам рукой, чтобы мы шли к шлюзам. И снова я ждал, но когда он взглянул на меня, его ухмылка исчезла. У него было обычное выражение лица, и он ничего не сказал.

– Он живет вон там, – указал я на юг в сторону Пролива, – дальше, за теми домами. Там, где уже кончается улица. Почти у самой воды.

Мы отправились в сторону шлюзов, в парк. Сосновая аллея была пуста, не считая нескольких бездомных бродяг, завернувшихся в рваные куртки и газеты, как только ночь накрыла город, и мрак заколыхался вокруг нас под порывами ветра, будто стены палатки. На затянутых темной мглой деревьях сидели на ветках черные молчаливые дрозды, похожие на горгулий.


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю


Рекомендации