Текст книги "До и после моей смерти"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doiposle-moey-smerti-147375.jpg)
Автор книги: Григорий Аграновский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
4
Шкуль ел виноград с косточками – в знак протеста.
Он сидел на кухне, перед раковиной, держа виноградную гроздь в правой руке, левой отрывая ягоды и кладя их в рот. Во рту он отделял мякоть от косточек и выплевывал косточки, стараясь попасть ими в раковину, как баскетбольным мячом – в корзину. «В корзину» удавалось попасть не всегда – раковина и то, что вокруг нее, было уже порядком заплевано.
Он проснулся в семь утра и сразу же сел за ноутбук писать ТЗ к программе. Через три часа, оценив объем сделанного и оставшись довольным, он решил устроить себе небольшой перерыв и перекусить виноградом. C недавних пор он принципиально покупал виноград только с косточками – это была его личная акция протеста против потребительского отношения людей к прогрессу.
C изобретением автомобиля люди постепенно отучались ходить пешком и сегодня чемпионаты по легкой атлетике – чуть ли не единственный повод передвигаться на своих двоих. Человека без автомобиля считают, да и сам он себя чувствует, неполноценным, его не примут в приличную компанию.
C момента появления электронных средств связи начала исчезать письменность, писать руками на бумаге стало несовременно, да и поводов для этого больше нет.
Еще двадцать лет назад, чтобы получить информацию о чем-либо, приходилось идти в библиотеку и изучать соответствующую литературу. Сегодня библиотеки пусты – их заменила Википедия.
Теперь вот – виноград.
Конечно, виноград без косточек был всегда. Но только теперь он стал для Гоши символом того худшего, что несет с собой научно-технический прогресс. В последнее время Шкуль заметил, что купить виноград с косточками стало трудно – он начал исчезать. Как эпистолярный жанр. Как орфография с пунктуацией.
Тем лучше – дефицит говорил о том, что Гошино возмущение обленившимся и ожиревшим человечестом имело под собой основания.
Акцию протеста прервал телефонный звонок.
– Как ты, Шкульчик? – судя по голосу, Вадим был готов к самому худшему.
– Привет – жизнерадостно отозвался Шкуль, собирая в тряпку косточки с раковины и прилавка. Нормально все, спасибо.
– Ну, слава богу! – выдохнул Вощинский. Тогда вот что. Зайди, пожалуйста, в клинику, я напишу тебе, что нужно принимать. Вчера я не стал этого делать, ты все равно ничего не слышал.
– Зачем?
– Что – зачем?
– Зачем мне что-то ещё принимать?
Вадим тяжко вздохнул – Гоша догадался, что он не первый, кому Вощинскому приходится объяснять это.
– Для того, чтобы по возможности нормально жить… все это время – в последний момент он «объехал» слово «оставшееся».
– Хорошо, согласился Шкуль. Только… Слушай, к тебе далеко ехать, а времени у меня мало… Ну, ты в курсе. Давай встретимся где-нибудь в городе, в центре?
– Тогда только завтра – сегодня у меня две операции, а вечером – ученый совет.
– Завтра в семь, в Квинс.
– Квинс? Где это?
Шкуль объяснил…
Вадим Вощинский каким-то образом перепрыгнул в 21-й век прямо из 19-го.
Пока не искаженная электроникой речь – устная и письменная – служила людям единственным средством общения, этот вид млекопитающих был очень многочисленным. Вплоть до Второй мировой войны, он, несмотря ни на что, всё ещё представлял из себя довольно большую популяцию. Он значительно поредел в военные и послевоенные годы, потому что во все века и у всех народов нес самые большие потери во времена войн, революций и политических катаклизмов… Несмотря ни на что, единичных его представителей ещё можно было встретить на Земном Шаре вплоть до начала восьмидесятых…
Но сегодня – Шкуль был убежден в этом – Вадим Вощинский оставался чудом сохранившимся, единственным экземпляром этого вымершего вида.
Они дружили ещё со школы.
Таких как Вощинский теперь называют «ботаниками», хотя слово «чудак» характеризовало их куда точнее. Вадим все десять лет был отличником и недотепой, забывавшим дома тетради, надевавшим чужие пальто в гардеробе, путавшим время и места встреч…
Закончив медицинский факультет, он начал работать врачом в республиканском онкоцентре и как-то незаметно, но очень быстро стал одним из лучших и самых известных онкологов в стране, профессором и главным врачом клиники.
Он старался выглядеть старше своих лет и быть похожим на настоящего, старорежимного профессора: игнорировал букву «р», носил бородку клинышком, а в нагрудном кармане – белый платочек треугольничком, вместо очков пользовался пенсне, вместо часов – карманным хронометром на цепочке и, кажется, даже оперировал в «бабочке»…
Закончили с рецептами и инструкциями – и Вощинский начал с любопытством осматриваться.
– Не уютно тут как-то – наконец вынес он приговор. – И музыка слишком громкая.
– Кормят вкусно – попытался оправдаться Гоша.
– Дорого! – упорствовал Вадим, заглянув в меню.
Шкуль улыбнулся:
– Я угощаю!
На этот раз он ограничился пивом с чесночными гренками. Вощинский, поморщившись от слова «пиво», заказал двойной эспрессо с мороженым.
– Ты очень быстро справился с психологическим шоком – сказал доктор, когда официантка ушла. – Молодец, многим в этой ситуации психолог требуется…
Шкуль усмехнулся:
– Я очень быстро понял выгоду своего положения. Теперь я, наконец, могу позволить себе заняться тем, чем хочется мне, а не заказчикам. Я стал свободным и счастливым.
– Не все это понимают – отозвался Вощинский. Для большинства сам факт жизни, то есть, физического существования – уже счастье. Вернее, счастье невозможно без этого…
– Не говоря уже о свободе – подхватил Шкуль.
После гибели жены доктор остался для Гоши единственным представителем рода человеческого, с которым он мог общаться не только на бытовые темы. Поэтому сейчас он был рад встрече и возможности «хорошего разговора».
– Это для тех, кому нечего терять, кроме вкусной и здоровой пищи. Для меня – есть и хочется это сохранить. Если удастся сохранить, физическая смерть не имеет значения.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился Вадим.
– Высшую ценность.
– Гоша, ты начинаешь меня пугать!..
– «Высшая ценность» – так говорят обычно о человеческой жизни. – Шкуль подождал, пока подошедшая официантка поставила на стол их заказ и ушла. Затем сделал большой глоток пива, подцепил и отправил в рот одну гренку, изобразил на лице приятное удивление – и продолжил:
– Но что это такое – «Высшая ценность»? В данном контексте – ничего, пустой звук. Потому что, если на секундочку поверить в то, что жизнь каждого человека стоит так дорого, то, например, за меня, за мою жизнь сейчас должна была бы бороться вся Всемирная организация здравоохранения. И за жизнь каждого из пациентов твоей клиники – тоже.
– Она и борется! – буркнул сердито Вощинский. – В моем лице. Я лично, как представитель ВОЗ, борюсь за жизнь каждого пациента.
– Это чисто формальный аргумент – Гоша улыбнулся снисходительно, как учитель, которому приходится объяснять ученику общеизвестные вещи. – Во-первых, ты лично – еще не вся ВОЗ. У ВОЗ нет списков всех больных раком и она не ставит на контроль лечение и динамику изменения состояния каждого больного. И ты – уж извини – не отвечаешь ни перед ВОЗ, ни перед кем другим за исход лечения – только перед собственной совестью и профессиональным долгом. А если бы каждая жизнь была действительно высшей ценностью, то именно так и должно было быть.
Вадим возмущенно открыл было рот, но Шкуль жестом попросил его не перебивать.
– Во-вторых, если политики и чиновники употребляют такие сильные выражения, да ещё обобщают – «для нас человеческая жизнь – высшая ценность!» – значит, речь идет уже не только о ВОЗ, но обо всем человечестве. По крайней мере – обо всех жителях той страны, политики которой это говорят – а так говорят почти все политики в мире. А много ли найдется людей, готовых как-то принять участие в моей ситуации, если мы сейчас выйдем на улицу и начнем останавливать прохожих?..
Гоша снова жестом не дал Вощинскому возразить.
– Наконец, в-третьих, и самых главных – дело вообще не в этом. Это выражение звучит так абсурдно, потому что те, кто его употребляют, на самом деле не понимают его истинный смысл. Стоит только понять, в частности, смысл слова «жизнь» – и все становится на свои места.
Шкуль перевел дух и вспомнил про пиво. Доктор воспользовался возникшей паузой:
– По-моему, это как раз ты строишь свои доказательства на принципе доведения до абсурда. Невозможно же от каждого требовать… Если, например, кто-то говорит, что любит людей, это не значит, что он должен каждому человеку…
– Именно это и значит – перебил Гоша – должен принять участие в судьбе каждого обратившегося к нему человека. Или – не обобщать. Но я не договорил. Так вот, суть в том, что под словом «жизнь» они – Шкуль улыбнулся: и ты, как вождь мирового материализма – понимают именно жизнь физическую. В то время, как я понимаю под этим жизнь духовную – то, что называется внутренним миром человека. И если это мое понимание верно, то фраза «жизнь – это высшая ценность» становится вполне осмысленной. Что, в свою очередь, доказывает верность моего понимания жизни… Ты читаешь книги по истории?
– Иногда.
– А я давно уже кроме них ничего не читаю. Ты знаешь о моем интересе к русской революции и гражданской войне. Так вот, когда читаешь о политиках или военачальниках той поры – вся эта борьба, эти страсти – ну, вспомни хотя бы плакатного Ленина с перекошенным ртом и указующей рукой… Двигавшие миллионы людей туда-сюда, даже в эмиграции не прекращавшие борьбу… Невольно думаешь: что от всех них осталось? Не от их тел, а от всех этих страстей и событий. Куда делось? Тлен и пепел. Несколько строчек в школьном учебнике. А во всей истории человечества?..
– Пока все это довольно банально – Вощинский закинул ногу на ногу и скрестил на груди руки, клинышек его бородки нацелился в Гошин глаз, как наконечник копья.
– Гоша, ты собираешься доказывать мне, что у каждого человека есть внутренний мир?
– Так вот, меня всегда интересовало, куда все это девается, когда человек умирает? – продолжал Шкуль, игнорируя иронию доктора.
– Боюсь тебя разочаровать, Шкульчик, но, думаю, что со смертью человека умирает и его тело, и его духовный мир.
– А я думаю, что нет! – тихо возразил Гоша. – Этого не может быть, потому что иначе Богу не имело смысла создавать человека. Трудно поверить, что любовь, ненависть, творчество, счастье и горе, взлеты и падения, которые каждый переживает в жизни, все это – только для «внутреннего употребления» и бесследно исчезает после смерти…
«Остапа понесло!» – усмехнулся про себя Шкуль, но тут же нашел новый, как ему показалось, очень удачный образ, иллюстрирующий его мысль:
– Или вот ещё. Ты когда-нибудь думал о том, что будет с твоими вещами после твоей смерти? – Доктор собрался было ответить, но так и остался с открытым ртом, потому что Гоша и не ждал ответа. Он продолжал:
– Представь себе, что после твоей смерти в твою квартиру вселяются чужие люди, собирают все, что осталось после тебя и выносят на помойку. Твои вещи, фотографии, книги, записные книжки и ежедневники – всё, что было тебе дорого, что было частью твоего внутреннего мира.
Но это – материализованный внутренний мир, а есть ещё внутренний мир нематериализованный – характер, воспоминания, привычки, вкусы… Так вот, не может все это исчезать вместе с людьми, не должно! Тогда смысл теряется, вся история не имеет смысла, понимаешь?..
– Понимаю – спокойно ответил Вощинский. В этом, безусловно, есть логика, но логика – еще не научное доказательство. А я привык верить только научно доказанным фактам. Поэтому на вопрос о бессмертии души я могу ответить так же, как на вопрос о существовании Бога – я не знаю.
– Вот! – Гоша даже привстал со стула – в этом все дело! Я тоже не знаю!
– Здрасьте! – Вощинский снял с носа пенсне, вытащил из кармана пиджака специальную тряпочку, со вкусом протер стекла, придирчиво посмотрел через них на свет и вернул тряпочку и пенсне на свои места. – Ты же так горячо меня убеждал!..
– Убеждал… Потому что я думаю, что это так. Весь ход мировой истории доказывает, что это должно быть так. Но… я не знаю! И поэтому я решил подстраховать Создателя…
– Ого!
– Да, на случай, если он, все-таки, не посчитал нужным сохранять духовный мир каждого человека после смерти. Я решил сам дать каждому такую возможность. Впрочем, как любой художник, я творю не для каждого, а для себя. Так вот, я должен быть уверен в том, что мой внутренний мир, все, о чем мы говорили, не исчезнет вместе со мной. Я хочу, чтобы это сохранилось после меня. И «это» любого человека тоже. Вот это и будет – «нет, весь я не умру»! Настоящей победой над смертью!
– Это будет программа? – догадался Вощинский.
– Да, если это будет, то будет программа.
– Расскажешь? – доктор сразу стал очень серьезным.
– Конечно. Только сперва закажу себе ещё поесть – такие беседы бывают очень энергоемкие! Ты что-нибудь будешь?
Вадим мотнул головой. Гоша жестом подозвал официанта…
Как и два дня назад, когда Шкуль пришел сюда в первый раз, в кафе было немноголюдно. Вернее, в нем – по крайней мере, по эту сторону стойки – вообще не было ни одного человека, кроме них с доктором. Так, по крайней мере, показалось Гоше. На самом деле, один человек в зале все-таки был, он сидел совсем рядом, за соседним столиком, но за Гошиной спиной, поэтому был незаметен для него. Сутулый, в длинном, черном пальто, похожем одновременно на сутану священника и фартук палача, и темном шарфе, небрежно намотанном поверх него, человек очевидно выпадал из окружающего пейзажа и был похож на пришельца из какого-то другого мира.
Он сидел за соседним столиком, буквально в двух метрах от Гоши с Вадимом с самого начала их встречи – и все это время оставался невидимым для обоих. Потому что почти всю свою долгую жизнь вынужден был жить невидимкой и отлично усвоил искусство древних ниндзя оставаться незаметным даже в людных местах…
– В общем, это будет компьютерная версия человека – с удовольствием произнес Гоша, приступая к новой порции пива. – Она сможет моделировать любого человека, причем, не только внешность, жесты и мимику – она будет воспроизводить его характер и даже образ мышления. Немного похоже на спиритический сеанс, только гораздо круче. То есть, ты, например, страдая ночью от бессонницы, сможешь сесть за компьютер, нажать кнопочку и поболтать со мной. И это будет не записанный мой голос, не механический монтаж фраз из заложенного в память словарного запаса – программа, на основе имеющейся у нее информации, будет моделировать мое мышление, мой характер, мои взгляды на жизнь, суммировать все это – и… в общем, я буду тебе отвечать практически так же, как в такой же ситуации ответил бы при жизни. И так «записать» можно будет любого человека, только с одним ограничением – он должен сначала умереть физически. Так что, пока я не умер, для того, чтобы скрасить твою бессонницу, мне все равно придется приезжать к тебе.
Шкуль перевел дух и, наконец, вспомнил про недоеденную глазунью – ее единственный оставшийся глаз уже подернулся тоненькой, искрящейся пленкой. Он аккуратно погрузил весь кусок на вилку, проследив за тем, чтобы его вес распределялся на ней равномерно и чтобы желток не порвался, и осторожно, как драгоценный груз, перенес все это к себе в рот.
Отхлебнул из бокала – и стал с удовольствием наблюдать за реакцией доктора на свои слова.
Вощинский снова протирал пенсне, но теперь уже не демонстративно, а так, как он всегда это делал, когда был чем-то озадачен. Затем надел его – и, наконец, произнес:
– А откуда программа будет брать информацию? И кто ей эту информацию даст – ведь сам… м-м… оригинал уже не сможет это сделать?
– Кто сказал, что не сможет? – возразил Гоша. Наоборот, только сам «оригинал» и сможет отбирать и загружать в программу информацию о себе, больше – никто.
– Но ведь он может загрузить… – деликатный Вощинский пытался подобрать подходящее слово.
– Ложную информацию? – помог ему Гоша.
– Ну да.
– Разумеется, ну и что? Ложные данные мог бы ввести и любой другой. Суть программы именно в том, что ты записываешь себя сам – ведь никто не знает человека лучше, чем он сам себя. И если мне, например, захочется, чтобы мой клон имел что-то общее с Петром Первым или с Эйнштейном и я внесу в свою программу соответствующую информацию – ну, значит, он и будет похож на Эйнштейна, но не на меня. И ты, когда захочешь пообщаться со мной, сразу заметишь это. Заметишь, что это – не совсем я. И… ну, ты понимаешь, что будет: это буду и не я, и не Эйнштейн. Потому что, что я знаю об Эйнштейне, чтобы «воспроизвести» его клон?..
Гоша перевел дух – и продолжил уже спокойнее:
– Я же сказал: я делаю это, прежде всего, для себя, чтобы сохранить именно свои «прекрасные черты» – он изобразил пальцами кавычки. – Потому что все эти черты, пусть даже о них никто не знает, кроме меня, – они все равно определяют мой характер, мою индивидуальность, мою суть – то, что узнаваемо во мне для близко знающих… знавших меня людей. Поэтому, отбирая и загружая информацию о себе, нужно быть честным с самим собой. Только так ты сразу узнаешь меня «там» – Шкуль красноречиво поднял глаза к потолку – и поверишь, что это я. А источников информации будет предусмотрено много: личная и деловая переписка в цифровом и в бумажном виде, фотографии, видео, социальные сети, даже художественные произведения, если он их создавал. А главное – твоя… моя собственная память. По сути, программа и будет памятью человека, перенесенной на диск. Главная моя задача – записать информацию из каждого канала на понятном для программы языке, вернее, создать такой алгоритм и научить саму программу записывать информацию из разных источников.
– Все-таки, почему нужно непременно сначала умереть? – задумчиво произнес доктор.
– Чтобы программа не превратилась в компьютерную игру «поговори сам с собой». Это не игра, это то, что каждый оставляет после себя. Его завещание этому миру. Его уникальность, самость – и равенство всех людей, реальное равенство, независимо от профессий, званий, титулов и наград. Потому что перед вечностью, прости за пафос, все равны – и Эйнштейн, и последний дворник, каждый – частица этого мира, и без того, и без другого мир был бы чуть-чуть иным. Я, например, когда-то знал одного кладбищенского могильщика, который был настоящим философом и очень не банально говорил о жизни и смерти. Признаюсь, идея программы появилась у меня после общения с ним… Сколько ещё в мире таких людей? Сколько людей о них знают? Что остается миру после их смерти?.. Сколько бы мы не твердили о равенстве всех людей, сегодня есть лишь два места, где все действительно равны: баня и кладбище. Моя программа – это, наконец-то, фактическое торжество девиза «Liberte, Egalite, Fraternite» – через двести лет после его формального провозглашения!
Шкуль помолчал и подытожил:
– Так что, только после смерти – это справедливо.
Какое-то время оба молчали. Доктор переваривал услышанное, Гоша наслаждался произведенным эффектом. Наконец, осознав грандиозность замысла, Вощинский спросил:
– Но как же ты это обеспечишь?
– Это – самое трудное во всем проекте – с готовностью ответил Шкуль. Но программа должна будет в каждом случае распознавать, какого человека «вызывают» – живого или умершего. Живого она не «вызовет».
– И ты уже знаешь, как это сделать?
– Принципиально – да, технически – надо поработать.
– Грандиозно! – произнес Вощинский шепотом. Это будет… Я даже не знаю, с чем это сравнить… C технической революцией начала 20-го века… Паровой двигатель, телефон… Или – с полетом Гагарина…
– Главное успеть – буднично отозвался Шкуль.
Снова наступила пауза – и оказалось, что в помещении уже давно не звучит музыка, а снова, как два дня назад, её сменил телевизор, передававший новости канала «Евроньюс».
Речь шла о расследовании авиакатастрофы под Парижем и какой-то французский чиновник говорил о том, что спасателям пока не удалось найти тело только одного из 216-ти пассажиров, и что, судя по регистрационному списку, это гражданин России. Шкуль сразу вспомнил о позавчерашнем чудаковатом человеке, на этом самом месте утверждавшим, что он летел в разбившемся самолете.
«Ну, просто парижские тайны какие-то – подумал он. – Выходит, старик не врал, но… Как же это может быть?»… Но сегодняшний вечер, как и тот, позавчерашний, отнял у него слишком много энергии. После манифеста, прочитанного Вадиму, Шкуль чувствовал удовлетворение и опустошение – думать о странном старике было лень, тем более лень было рассказывать всю историю Вощинскому.
В конце-концов, в мире остается еще много необъяснимых вещей.
«А у меня остается время только на то, чтобы сделать программу» – оправдался Шкуль перед самим собой.
Оказывается, было уже около 12-ти. Тактичные официанты томно переминались с ноги на ногу, дожидаясь ухода последних клиентов. Несмотря на протесты Вощинского, Шкуль оплатил оба счета, каждый вызвал себе такси – и они вышли на улицу.
Притихший доктор, на которого Гошин проект произвел такое же впечатление, как Неопалимая Купина – на Моисея, уехал, едва пробормотав: «Держись» и «Я позвоню».
Шкуль остался один, дожидаясь свою машину на темной и пустой улице перед закрывшимся пабом – и тут же услышал за спиной неприятный, скрипучий и, кажется, знакомый голос:
– Простите, вас зовут Шкульчик?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?