Текст книги "Убийство Кирова. Смертельная тайна сталинской эпохи"

Психологические методы

Одна старая история советует адвокатам в суде: «Когда у вас нет доказательств, нападайте на человека». Лено часто позволяет себе давать комментарии о личности Сталина. Эти комментарии всегда оскорбительные и никогда не сопровождаются доказательствами. Что только могло подвигнуть историка настолько отказаться от всяких притязаний на объективность? Возможно, Лено чувствует необходимость доказывать снова и снова, что он «на стороне справедливости» – что, хотя он и свидетельствует о том, что Сталин не потворствовал убийству Кирова, это не значит, что он «сталинист». Ведь в самом начале своей книги Лено считает для себя очень важным уверить своих читателей в своих безупречных антисталинских наклонностях (Л 16).

Какими бы ни были причины для этого, факт остается фактом, что аргументация ad hominem — это логический и риторический софизм. Более того, внимательный читатель понимает, что аргумент ad hominem – это подразумеваемое допущение, что у человека, пользующегося им, есть лишь слабые доказательства, которые подтверждают его довод, или нет вообще никаких доказательств. Какие бы ни были причины для Лено воспользоваться им (этим доводом), его просто нечем подтвердить. Мы дадим несколько примеров этого необоснованного психологического подхода в качестве дальнейших доказательств изначальной слабости аргументов Лено в этой книге.

Лено приводит свидетельства того, что Сталин вел скромный образ жизни, описывает дружбу Сталина с Кировым, пишет, что Киров останавливался в квартире Сталина во время поездок в Москву (Л 138–139). Возможно, вынужденный с большой неохотой описывать то, что можно было бы истолковать как положительное изображение Сталина, Лено продолжает:

На одном уровне вопрос о личной дружбе Кирова и Сталина не относится к делу. Многие люди, которые знали Сталина, давали комментарий, что он был великим актером, мастером скрывать свои истинные чувства и мысли. Он, несомненно, был способен тепло приветствовать кого-либо, в то же время замышляя заговор против этого человека (Л 140).

Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение этого заявления. Не снисходит он также и до того, чтобы назвать хотя бы одного человека из тех «многих людей». Более того, он не задумывается о том, чтобы задаться вопросом, как они могли вообще «знать» это о Сталине или о ком-либо еще. Откуда им были известны «истинные чувства» Сталина, чтобы знать, что он «скрывает» их? И наоборот, если Сталин был таким «мастером скрывать свои истинные чувства», откуда эти люди «знали» их?

Это замечание кажется примером хорошо задокументированного антикоммунистического двойного стандарта. Когда некоммунист сердечен и дружелюбен, это демонстрирует его истинную натуру. Когда коммунист ведет себя так же, он двуличен, «скрывает свои истинные чувства и мысли», которые, конечно же, должны быть «нехорошими», потому что он коммунист…

Лено довершает эти суждения эпизодом, который должен проиллюстрировать двуличность, о которой он заявляет.

Кроме того, внешняя любезность среди высшего руководства и их семей в сталинистской элите часто скрывала жестокое политическое соперничество. В декабре 1934 г., например, муж Марии Сванидзе Александр донес в НКВД на Авеля Енукидзе, что он якобы замышлял заговор против советского руководства с целью государственного переворота⁹⁰. Сванидзе и Енукидзе регулярно навещали вместе Сталина в теплой домашней обстановке (Л 759).

Этот отрывок разоблачает, хотя и не так, как, по-видимому, предполагал Лено. Его сноска 90 относится к книге Юрия Жукова «Иной Сталин», объемом свыше 500 страниц, и тем не менее Лено не дает ссылку на страницу. Мы обнаружили ее на странице 176. Жуков, как ни странно, датирует донос Сванидзе на Енукидзе не декабрем 1934 г., а «первыми днями января 1935 г.». Лено забывает проинформировать своих читателей, что уже в следующем абзаце Жуков приводит признания как Енукидзе, так и Петерсона, сделанные через несколько минут после их ареста, что они действительно замышляли такой переворот.

Ни за что не догадаться ни по одной из многочисленных ссылок Лено на книгу Жукова или на его важную статью в «Вопросах истории» (2000 г.), что Жуков сделал вывод на основании фактов, что Енукидзе действительно замышлял заговор против Сталина, ни что Жуков смог привести огромное количество доказательств в подтверждение этому предположению, к которому он приходит лишь с большой неохотой и к концу своей статьи. Не информирует Лено своих читателей и о том, что если Жуков прав, то это опровергает собственную гипотезу Лено о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой», ибо Енукидзе признался, что был главным игроком в заговоре правых, троцкистов и зиновьевцев с целью убийства Кирова.

Разумеется, Сванидзе был обязан сообщить информацию о таком заговоре, более того, организованном таким высокопоставленным и настолько доверенным лицом, каким был Енукидзе. Поэтому отрывок, который цитирует Лено, чтобы проиллюстрировать «жестокое политическое соперничество» среди «сталинистской элиты», выполняет свою задачу – но совсем иначе, нежели планировал Лено. Он в большой мере подкрепляет другие факты, что оппозиционные заговоры 1930-х годов были реальны и серьезны, таким образом косвенно помогая опровергнуть тезис Лено об убийстве Кирова.

После обрисовки в общих чертах попытки Сталина расследовать возможную фабрикацию дел ОГПУ (которое вот-вот преобразуют в НКВД) и побеспокоиться о том, чтобы получить квалифицированных прокуроров, Лено утверждает:

Для Сталина акцент на «революционную законность» имел отношение к установлению порядка и контролю над НКВД и необязательно с заботой об уменьшении насилия со стороны государства (Л 143).

Можно было бы возразить, что «контроль над НКВД» – это как раз и есть попытка «уменьшить насилие со стороны государства». Вдобавок нам нужно спросить: «Откуда Лено вообще может знать, каковы были мотивы Сталина?». Лено допускает, что у Сталина скорее были бюрократические мотивы, а не какие-то иные, к которым могли благожелательно отнестись читатели, такие как уменьшение насилия. Это демонстрирует, что снова задействован двойной антикоммунистический стандарт Лено. Политику некоммуниста, который бы проявил внимание к расследованию фальсификации дел полицией и привлечению квалифицированных прокуроров, по-видимому, похвалили бы.

Двумя страницами далее Лено снова «сканирует телепатически» Сталина. Упоминая, что Ягода хотел, чтобы Леонида Заковского назначили на должность в Ленинградский НКВД, Лено замечает, что

Сталин восхищался Заковским за его подход к наведению общественного порядка с помощью тактики выжженной земли (Л 145).

Это утверждение несет вообще неясный смысл. Это все лишь попытка показать Сталина как человека «восхищающегося» чем-то «плохим», то есть «наведением общественного порядка тактикой выжженной земли». Чем бы это ни было, едва ли это может быть хорошим. Лено никак не подтверждает это заявление и не объясняет, почему Сталин «восхищался» Заковским или даже «восхищался» ли он им вообще. Этот отрывок просто выставляет напоказ предубеждения Лено.

Еще один пример игр в «психологию» – фактически оскорбление (навешивание ярлыков) – со стороны Лено (с. 256):

Советский лидер был подозрителен и злопамятен (таил злобу на других).

Откуда Лено знает об этом? Не спрашивайте! Это незначительный пример по сравнению со многими другими, такими как следующий:

Ясно, что Сталин в начале 1930-х годов склонялся к методичной слежке за бывшими оппозиционерами и подавлению любого намека на непокорность с их стороны (Л 277).

Однако в соответствии с документом, который цитирует Лено, это не имеет никакого отношения к «слежке за бывшими оппозиционерами». Редколлегия «Большевика», ведущего журнала партии, предложила опубликовать письмо Энгельса. Сталин написал довод, неодобрительный в отношении письма Энгельса и предлагающий его не публиковать, и этот документ был затем одобрен Центральным Комитетом. Само письмо Энгельса не опубликовали, а вместо него Зиновьев, эксперт по международным делам в редколлегии, написал статью, в которой резюмировал его содержание. В ответ Каганович несколькими днями позже заявил, что Зиновьев должен был написать объяснение (но он еще не сделал этого), и в то же самое время сказал, что сам он статью Энгельса не одобрил.

Это была вовсе не «методичная слежка за бывшими оппозиционерами». Если бы за деятельностью Зиновьева «методично следили», его статью не напечатали бы вообще. Если бы Сталин был действительно «злопамятным» человеком, Зиновьева вообще никогда бы не назначили в редколлегию «Большевика». Зиновьева уже исключали из партии, посылали на работу в провинциальный город, а потом восстановили на высокой партийной должности, когда он поклялся, что теперь поддерживает линию партии.

Вильгельм Кнорин, еще один специалист Коминтерна, был снят с должности главного редактора. Кнорин никогда не был связан с оппозицией. Зиновьев был уволен из редколлегии, потому что он действительно написал эту спорную статью (под псевдонимом). Письмо Сталина Кагановичу подчеркивает, что Зиновьев не только не единственный виноватый человек – но более того, он не главный виновник.

Лено совершенно неправильно истолковал этот инцидент. Что показывает эта последовательность событий, так это фактически то, что Сталин не был «злопамятен» и всячески старался дать Зиновьеву еще один шанс.

Нахаев

Лено заявляет:

Мятеж Нахаева и многие другие инциденты показывают, что реакция Сталина на убийство Кирова была типичной для него лично и для большевистской власти в целом. В ней отразилось практически все – настойчивая уверенность в том, что за убийством наверняка стоит контрреволюционный заговор, немедленное обращение к внесудебным средствам, казнь заложников, поиск зарубежных связей и гнев на предполагаемую некомпетентность НКВД (Л 277).

В действительности мятеж Нахаева не демонстрирует ничего подобного. Нахаев попытался поднять восстание среди добровольцев гражданской обороны, заявляя, что страной руководят «евреи-коммунисты». Согласно документам, которые цитирует Лено, Нахаев ушел из партии «в виде протеста против исключения лидеров оппозиции в 1927 г.». Авторы этой записки не информируют нас, были ли лидерами, против исключения которых протестовал Нахаев, Зиновьев и Каменев или Троцкий и его главные сторонники, или другие.

Дело в том, что Зиновьев, Каменев, Троцкий и его приверженцы и многие другие оппозиционеры имели действительно еврейское происхождение, в то время как Сталин и его Политбюро не были таковыми (за исключением Лазаря Кагановича). Разумеется, казалось, что происходило что-то, что на первый взгляд не имело смысла. Конечно, оказалось, что Нахаев имел контакты с генералом Быковым, который – насколько нам позволяют судить опубликованные документы – поддерживал связь с эстонской разведкой.

Конечно, если бы у Лено были доказательства, что происходило нечто другое – что Нахаев действовал по собственной инициативе, что Быков не был вовлечен в это дело или не имел связей с Эстонией – он мог проинформировать своих читателей об этих доказательствах. Таким образом, мы предполагаем, что у него их нет.

Кроме антикоммунистической приверженности здесь нет никаких особых причин сомневаться в предполагаемых связях Быкова с эстонской разведслужбой или в этом же отношении сомневаться в связях Николаева с латвийской разведкой через Георгса Бисениекса, латвийского консула. Современная наука в достаточной степени подтвердила документами тот факт, что подобно Германии, Японии и Польше, прибалтийские страны проводили широкомасштабные шпионские операции внутри СССР, а также эффективность советских контрмер и глубину проникновения в эти шпионские сети. Это не означает, разумеется, что все подозрения о такой деятельности становились автоматически достоверными. Однако подозрения СССР в шпионской деятельности были реалистичными, а не параноидальными.

Использование Лено сочетания «многие другие инциденты», не называя ни один из них, – это просто «треп». Это блеф, подразумеваемое допущение того, относительно чего у него нет доказательств, и он фальсифицирует последующее. В деле Нахаева не «прибегали» ни к каким «внесудебным средствам». И заключительная точка: ни один из отчетов, которые цитирует Лено в качестве своих первоисточников, касающихся дела Нахаева, не упоминает «казни заложников».

Террор

Теперь у нас есть огромное количество доказательств-первоисточников о так называемом «терроре» (традиционным и более точным советским обозначением этого периода была «Ежовщина») и причинах, по которым он имел место. Вместо того чтобы сослаться на него, Лено приписывает это характеру Сталина:

Но чтобы вернуться к недавнему делу о терроре – Сталин заказал его. Он был мстительным и жадным к власти человеком и, возможно, садистом в клиническом смысле этого слова… В то же время его обращение к массовым процессам было поступком неудовлетворенной ярости или опускания рук… (Л 470).

Всегда склонный верить худшему… (Л 470).

Когда Сталин решил, что оппозиционеры были в какой-то степени виноваты, подробности индивидуальной вины или невиновности его не беспокоили (Л 471).

Все это ложь, ничто из этого не подтверждается фактами. Сталин не заказывал никакого «террора», кроме подавления мятежных и преступных банд, которые, как сообщали местные партийные руководители, орудовали и грабили их районы. Нам достаточно хорошо понятны реакции Сталина на многие из этих событий, потому что многие из документов того периода, которые были опубликованы, сопровождаются пометками Сталина на полях, которые тоже были опубликованы. Нет абсолютно никаких свидетельств «жажды власти», «мстительности» или «ярости». У нас множество доказательств того, что Сталин интересовался свидетельскими показаниями, подробностями расследований. Тем не менее именно это Лено предлагает в качестве исторического толкования этого сложного и трагического периода.

Глава 5
Лено и ошибка «petītiō principiī»

Логическая ошибка, известная как «подмена посылки желательным для себя выводом», хорошо известна ученым. Википедия определяет ее следующим образом:

Ошибку petītiō principiī (предвосхищения основания) совершают, «когда утверждение, которое требует доказательства, принимается без доказательства…»[14]14
  http://en.wikipedia.Org/wiki/Begging_the_question#Defmition См. http://ru. wikipedia. org/wiki/Порочный круг.


[Закрыть]

Как мы продемонстрируем, Лено допускает эту ошибку с поразительной частотой. Этот факт сам по себе требует объяснения. Мы предложим гипотезу, которая, возможно, объяснит это. Однако сначала мы установим истинность этого утверждения путем рассмотрения большого количества отрывков, в которых Лено допускает эту ошибку.

Лено заявляет, что Звездов был «арестован и расстрелян по сфабрикованному обвинению» (Л 187). Это безосновательное заявление. Сам этот вопрос – законность обвинений против подсудимых на декабрьском процессе об убийстве Кирова в 1934 г. – тема книги Лено. Здесь, в начале этой книги, толщиной более 800 с лишним страниц, Лено допускает без доказательств то, что он, предположительно, пытается обнаружить. Как мы увидим, истинное состояние дел противоречит тому, что говорит здесь Лено. В 1934 г. существовало и существует сегодня огромное количество доказательств, свидетельствующих о вине Звездова и других обвиняемых, осужденных и казненных за заговор с целью убийства Кирова. Нет абсолютно никаких доказательств, что обвинения против Звездова или против кого-либо из остальных подсудимых, были «сфабрикованы».

На с. 313 Лено спрашивает: «Почему сознались Звездов и остальные предполагаемые члены “ленинградского центра”»? Затем он предполагает, что они были невиновны, и поэтому их, наверное, ввели в заблуждение «обещаниями помилования», угрожали пытками и т. п. Однако работа историков заключается не в том, чтобы делать предположения, а в том, чтобы делать выводы на основе доказательств. У Лено нет доказательств того, что хотя бы один из обвиняемых был невиновен. Более того, Лено сам информирует нас, что Звездов был одним из тех, кто признался на суде в том, что участвовал в убийстве (Л 360). То есть существует доказательство того, что обвинения против Звездова не были сфабрикованы. Лено не показывает, что это доказательство фальшивое или его перевешивает какое-то другое доказательство.

Когда историк желает, чтобы его читатели «допустили» достоверность его гипотезы, можно простить читателя, если тот подозревает, что это должно быть именно так только потому, что данный историк знает, что у него нет доказательств в подтверждение своей гипотезы. Такая тактика может быть понятна со стороны адвоката на уголовном процессе, который знает, что у его клиента очень неубедительные доводы – даже если бы они вызвали возражения со стороны прокурора. В конце концов, адвокаты не преследуют объективную истину. Но тактика, такая как «подмена посылки желательным для себя выводом», «предположением, которое должно быть доказано», совершенно неуместна в исторических исследованиях.

Лено заявляет, что Сталин «к 9 декабря выбрал объекты для дела о заговоре… основными целями были Зиновьев и Каменев» (Л 304). Это ключевой пункт в исследовании Лено, которому мы посвящаем специальный раздел далее в данном обзоре. По сути Лено не приводит никаких доказательств ни о каком решении, ни об этом, ни фактически о каком-либо другом, которое принял Сталин к 9 декабря.

Лено допускает, что признание Николаева от 13 декабря, должно быть, фальшивое, называя его «особенно невероятным с учетом русской традиции революционного терроризма». Но к чему это предположение, что убийцы всегда следовали традиции? Разумеется, это вовсе не аргумент. Еще меньше это похоже на доказательство того, что признание было ложным (Л 317). Лено замечает, что первые признания Николаева были в том, что он действовал один. Однако у него нет никаких доказательств в подтверждение своего предположения, что лишь его первые признания были правдивыми. Поэтому он просто предполагает это.

Можно было бы заподозрить, что Лено хочет, чтобы признание Николаева было фальшивым, потому что если оно истинно, то это опровергает весь тезис Лено. Задача историка в том, чтобы проверить свою гипотезу с помощью имеющихся свидетельств. Когда свидетельства не подтверждают гипотезу историка, тот попросту отбрасывает эту гипотезу – а не свидетельства. Лено отбрасывает второе.

Лено делает следующие заявление:

Агранов продолжал обрабатывать Николаева. 15 и 16 декабря они оба сложили версию о развитии заговора, которая основывалась на фальсификации бесед, которые происходили во время реальных встреч Николаева с Шатским и Соколовым и на придуманных встречах с Котолыновым (Л 321).

Так как Лено не приводит никаких фактов «фальсификации» или «придумывания», справедливо предположить, что ему не известен ни один из таковых. Очевидно, он допускает эту «фальсификацию» ради своего предопределенного вывода, во «спасение» его перед лицом фактов, которые опровергают его. Кажется, Лено проясняет это, говоря затем:

«Потом у Николаева был ряд почти наверняка вымышленных встреч с Котолыновым…» (Л 321).

Каковы доказательства и аргументы Лено в пользу того, что эти встречи были «почти наверняка вымышленными»? У него их нет. Это Лено, а не Агранов и Николаев, «фабрикует» истории. Кроме того, даже «почти наверняка вымышленные» оставляет лазейку для той возможности, что встречи на самом деле все-таки состоялись. Но Лено никогда не рассматривает эту возможность.

По этому пункту в книге читатель может распознать главный принцип автора. Когда Лено вынужден противостоять фактам, которые противоречат его предвзятому выводу, – а именно, что Николаев был «убийцей-одиночкой», а все остальные обвиняемые во всех процессах были «подставлены», – он отбрасывает этот факт, предполагая, что он фальшивый.

На с. 336 Лено признает, что 15 и 18 декабря Юскин «признался» – кавычки сомнения Лено – что он знает по их встречам, что Николаев планировал нападение на Кирова. Лено продолжает:

Вероятно, допрашивавшие Юскина опустили из протоколов попытки Юскина объяснить, что его комментарии об убийстве Сталина подразумевались саркастически (Л 321).

Почему Лено заявляет, что это предполагаемое опущение было сделано «вероятно»? Он не приводит доказательств, ни даже доводов в подтверждение этого заявления. Очевидно, он попросту допускает это, потому что, если он не поступил так, это помешало бы его тезису или даже погубило его.

На декабрьском процессе 1934 г. Соколов сделал общее признание, возлагающее вину на Звездова (который тоже признался), Антонова, Котолынова и Николаева в террористическом заговоре. Лено говорит: «Он четко следовал сценарию НКВД» (Л 361). Но что за «сценарий НКВД» это был? Лено не дает абсолютно никаких доказательств, что такой «сценарий» существовал. И снова он, кажется, не осознает, что он должен доказать, а не допустить, что это или любое другое свидетельство, которое противоречит его тезису, было сфабриковано.

На с. 460 Лено заявляет, что обвинения против Петерсона, командира Кремлевского гарнизона, были «сфабрикованы». Читатели Лено никогда бы не узнали этого, но было опубликовано огромное количество свидетельств против Петерсона. Были ли они все «сфабрикованы» или нет, нужно проанализировать, а не предположить. Что касается этих документов, то никем не было выдвинуто никаких доказательств в подтверждение гипотезы о том, что они были «сфабрикованы». Другие писатели, особенно военный историк Н. С. Черушев, также предполагают, что Петерсона подставили, но не могут привести никаких доказательств, что это было так. Лено даже не отсылает читателя к этим другим историкам.

Лено поднимает дело Петерсона посреди дискуссии о «Кремлевском деле» 1935 г. Лено считает, что оно тоже было сфабриковано. И опять он не дает доказательств, что это было так. Он несколько раз цитирует исследование Кремлевского дела русского историка Юрия Жукова. Но он не информирует своих читателей о том, что Жуков сделал вывод, что Кремлевское дело было не фальшивкой, а настоящим делом.

Через несколько страниц Лено пишет:

Изменения в позиции Сталина с 1934 по 1935 гг. были связаны с его решимостью разобраться с бывшими оппозиционерами, по крайней мере с левыми, раз и навсегда… (Л 462).

Несомненно, Лено не знает, какова была «позиция» (или «мотивы») Сталина. Еще раз он делает допущения. Это специфическое допущение вызывает враждебное чувство, в нем представлена лишь одна гипотеза – что «бывшие» (по версии Лено) оппозиционеры были невиновны в заговорах, в которых их обвиняли. Однако явная цель книги Лено – это расследовать убийство Кирова и установить, было ли оно совершено «убийцей-одиночкой» или, как утверждало на тот момент Советское государство, подпольной террористической организацией (или группой взаимосвязанных организаций) оппозиционеров. Утверждать, как это делает здесь Лено, что судебные преследования в 1935 г. и позднее возникли не в результате расследования, а по желанию Сталина избавиться от «бывших оппозиционеров» – это значит, предположить то, что требует доказательств, полностью «подменить посылку» о вине или невиновности «желательным для себя выводом».

Описывая Московский процесс августа 1936 г. как «позорный» и заявляя, что он проходил по «сценарию» (Л 464), Лено предполагает, что ему необязательно приводить какие-либо доказательства того, что свидетельские показания, дававшиеся на нем, фальшивые. Единственным самым главным вопросом на этом процессе было убийство Кирова. Оно широко (подробно) обсуждается обвиняемыми, которые описывают Зиновьевскую организацию. Правда, другие исследователи тоже допускали, что процесс был написан по «сценарию». Но это не делает такие допущения истинными. Ответственность Лено состоит в том, чтобы исследовать все свидетельства в деле убийства Кирова. Он же совершенно пренебрегает этим процессом.

На самом деле, никто никогда не доказал, что какое-то из свидетельских показаний обвиняемых на каком-либо из трех Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг. было фальшивым. И никто даже не приводил никаких доказательств, что какое-то свидетельское показание фальшиво. Все досудебные материалы, которые мы имеем, – очень малая часть того, что все еще существует и все еще классифицируется как совершенно секретная информация в российских библиотеках – решительно подтверждают предположение, что свидетельские показания «подсудимых» были подлинными, а посему не были «сценарием» и не были сфабрикованы обвинением.

Подобным образом на с. 466 Лено отвергает все свидетельские показания на январском Московском процессе 1937 г. как «несколько гротескных признаний запуганных подсудимых», не рассматривая их вообще, не говоря уже о том, чтобы доказывать или приводить какие-то доказательства того, что, как он заявляет, признания были «гротескными» или свидетели «запуганными».

Вот что сказал Карл Радек, наряду с Пятаковым, одним из двух самых знаменитых обвиняемых на этом процессе, в своем последнем слове на суде:

Когда я очутился в Наркомвнуделе, то руководитель следствия сразу понял, почему я не говорил. Он мне сказал: «Вы же не маленький ребенок. Вот вам 15 показаний против вас, вы не можете выкрутиться и, как разумный человек, не можете ставить себе эту цель; если вы не хотите показывать, то только потому, что хотите выиграть время и присмотреться. Пожалуйста, присматривайтесь». В течение 2 с половиной месяцев я мучил следователя. Если здесь ставился вопрос, мучили ли нас во время следствия, то я должен сказать, что не меня мучили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу. В течение 2 с половиной месяцев я заставлял следователя допросами меня, противопоставлением мне показаний других обвиняемых раскрыть мне всю картину, чтобы я видел, кто признался, кто не признался, кто что раскрыл. Продолжалось это 2 с половиной месяца. И однажды руководитель следствия пришел ко мне и сказал: «Вы уже – последний. Зачем же вы теряете время и медлите, не говорите то, что можете показать?». И я сказал: «Да, я завтра начну давать вам показания». И показания, которые я дал, с первого до последнего не содержат никаких корректив. Я развертывал всю картину так, как я ее знал, и следствие могло корректировать ту или другую мою персональную ошибку в части связи одного человека с другим, но утверждаю, что ничего из того, что я следствию сказал, не было опровергнуто и ничего не было добавлено.

В этом отрывке, как и во всех своих показаниях, Радек вовсе не кажется «запуганным». То же самое и с другими подсудимыми.

Лено или кто-то еще могли бы заявить: «Может быть, Радека заставили пытками и угрозами заявить, что его не пытали и ему не угрожали?». Любому, кто собирается выдвинуть предположение о том, что Радека или любого другого подсудимого пытали, им угрожали или заставляли иным образом сделать фальшивое признание, мы должны предъявить такое же требование, какое мы предъявляем к любой гипотезе: «Какие у вас есть доказательства того, что Радека пытали, ему угрожали и т. п., чтобы делать такое заявление?». У Лено нет таких доказательств. Ему, кажется, не приходит в голову, что доказательство необходимо.

Мы вынуждены сделать вывод, что слова Лено о «запуганных подсудимых» – на самом деле молчаливое признание поражения. Этими словами Лено, по-видимому, признает, что он не в состоянии отвергнуть ничего, что говорили подсудимые, и таким образом должен либо решительно отвергнуть их свидетельские показания, либо признать, что свидетельства показывают, что они, вероятно, правдивы – а в этом случае его гипотеза терпит провал.

Страницей дальше Лено заявляет:

Ход кровавой кампании, которую развернули теперь Сталин и Ежов, можно кратко резюмировать…

Однако Лено вовсе не делает этого. Он даже не описывает в общих чертах, не говоря уже о том, чтобы исследовать те многие события с апреля по июль 1937 г. Вот некоторые из них: постепенное раскрытие Заговора военных, допросы, признания и процесс над Тухачевским и остальными семью военачальниками; первые признания Ягоды, Енукидзе и многих других; первое признание Бухарина и нескольких других подсудимых на Московском процессе 1938 г.; июньский 1937 г. Пленум Центрального Комитета; просьбы местных партийных руководителей о массовых репрессиях. Очень много написано об этих событиях, и теперь у нас есть множество первоисточников о них, хотя все еще очень большое количество первоисточников скрывается Российскими властями. Однако Лено не ссылается ни на одно из этих сведений.

Не сделав, по крайней мере, хотя бы обзора этих исследований, Лено не в состоянии «резюмировать», «кратко» или иным образом, что произошло. Более того, он не имеет понятия о том, что собственно происходило, и о соответствующих ролях Ежова, Сталина и других важных политических актеров. Судя по комментариям ко многим документам, ныне опубликованным, возникает впечатление, что Сталин скорее реагировал на события, о которых докладывали ему, нежели контролировал их. Вполне возможны и другие выводы, но нужно было бы изучить свидетельства.

На с. 471 Лено пишет:

В ходе Террора Сталин руководил извращением фактов об убийстве Кирова.

Самые упорные искажения возникли в ходе фабрикации дел Ежовым против Ягоды…

Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение своего заявления, что свидетельства были искажены. Действительно существует огромное количество свидетельств против Ягоды. Они включают восемь его досудебных признаний, его показания на суде и его апелляция в Верховный Суд, опубликованные в 1992 г. Короче говоря, у нас есть много свидетельств против Ягоды. Более того, на его процессе в марте 1938 г. Ягода признал некоторые серьезные обвинения, но решительно и упорно отказался признать другие. Этот факт мог бы быть весомым доказательством того, что его признания были сделаны не под принуждением. Чтобы установить что-то иное, потребовались бы еще более весомые доказательства противоположного, но Лено не приводит ни одного из таковых.

Лено ссылается на «воображаемый заговор» Процесса 1938 г. (Л 479), даже не рассматривая процесс или показания на нем. Несколько страниц далее он снова допускает совершенно без доказательств или аргументов, «что версия показательного процесса 1938 г. по делу об убийстве Кирова была фальшивой» (Л 482). Лено никогда не утруждает себя попытками доказать это. Не ссылается он и на другие исследования, которые доказали это – вряд ли это удивительно, ведь таковых не существует.

На с. 513 Лено утверждает: «Это не Троцкий сотрудничал с иностранными империалистическими державами, как предполагается в официальном обвинение убийц Кирова…». Кажется, Лено никогда не изучал этот вопрос. Существует огромное количество свидетельств, которые подтверждают как раз такую гипотезу. Чтобы утверждать обратное, потребовались бы также доказательства и аргументы. Лено не утруждает себя доказательствами.