Читать книгу "Тяжёлая реальность. Калейдоскоп миров"

Но и это было не всё. По отдельности кланы начали хитро стараться обойти это соглашение. Мелкие сделки шли по собственным каналам. Кто-то нанял гонца, чтобы подбросить слух в системе Фора-9… Кто-то тайно заплатил бывшим оркам-рабам, чтобы те говорили то, что потенциальным врагам “надо” услышать. Хитрость стала незримым оружием – так же острая и убойная, как любой клинок.

И уже на следующее утро, когда первые отблески дневного освещения заиграли на базальтовых плитах, клановые знамена заколыхались с обновлённой решимостью. Плакаты с призывами к охоте появились на рынках – невинные, как объявление о работе – “Требуются следопыты. Плата высока”. И в этот же час три корабля без опознавательных знаков уже покидали доки, тихие, как кошки, направляясь в ночную вязь пространства, где, возможно, безмятежно дрейфовал корвет-призрак.

Станция осталась за их спиной, и с каждым новым импульсом двигателей от неё исходил новый звук – не звук победы и не звук скорби, а звук, который в сердцах огров назревал целыми столетиями. Это был звук охоты…

…………

Она шла по привычным проходам Вольной станции как будто по выступам собственной судьбы – лёгкая, но с жестью, что сотрёт крошку с её пути. Кара. Имя её звенело в залах так же просто и резко, как удар молота по наковальне. Дочь главы клана Пепельных волн. Иными словами – тот самый разумный, чья тень завтра может закрыть целый клан. Её мысли были не юной бравадой. Это была расчётливая, холодная архитектура замысла. Ей нужна была не шкура врага и не пустой лик славы – ей нужна была тяжёлая монета доверия, которую дают не за громкие речи, а за редкие дела. За трофеи, которые заставляют представителей других кланов смотреть снизу вверх.

Слухи о корвете-призраке поднимали в Каре странную птицу надежды. Ведь сейчас даже она представляла себя не стальной глыбой грубости, а молнией. Ей хотелось первой захватить этот странный корвет целым. Поставить его на якорь под флагом своего рода, и выслушать из уст его капитана не легенду, а рецепт – как одним выстрелом уничтожить тяжёлый крейсер… Как смотреть в глаза превосходящему по силе противнику и заставить его пасть в собственном смятении. Это было бы не просто победой – это был бы неоспоримый знак. Её род обладает не только мускулом, но и умением.

Хотя сейчас она не собиралась рваться в открытую охоту плечом к плечу с теми, кто уже направил в поиск корабли без опознавательных знаков. Кара знала цену глупой спешки. Её путь должен был быть иным – и поэтому он начинался в абсолютной тишине.

Первый шаг – собрать тех самых людей, которым можно доверять жизнь, но не честь. Она искала не громогласных воителей, а механиков с мягкой рукой, следопытов с наблюдательностью и хитростью хищника, и тихих перекупщиков, умеющих превращать слухи в ключи. Их набирала по одному, как колдует опытная швея. Мягкая петля здесь… Прочный стежок там…

“Мы будем брать корвет, не ломая его напрасно.” – Говорила она тем, кто боялся за сталь.

“Если ломать, то так, чтобы было на что смотреть.” – Шептала тем, кто любил рёв и вспышку.

Также она заходила к старым ремесленникам и спрашивала про клещи-ловушки, про магнетные ласты, про способы “поймать” подобный корабль в тихую сеть. Её руки брали в ладонь холодные модели – маленькие крюки, покрытые трещинами, и простые рунные паучки, что могли вцепиться в обшивку, как клещи в плоть. Она требовала аккуратности. Такой корвет нужно было привести в стойло целым и невредимым, а не сделать из него кучу металлолома, от которой у клана останется только дым воспоминаний.

Она звала техномантов, весьма капризных из-за своего таланта, и покупала у них “голоса” – пакеты программ, которые могли заглушить транспондер или подложить фальшивую сигнатуру. Ведь сейчас Кара и сама прекрасно понимала, что, чтобы взять не трофей, а легенду, ей нужен был полный контроль над правдой. Она хотела, чтобы весь сектор видел потом не обугленный остов и не статистику, а её имя, вырезанное в истории:

“ Кара Тал’Кра – та, что удержала чудо.”

Также в ход шла и политика. А это была совсем другая, более тонкая работа. Она умела улыбаться по-клановому. Не уступать, но и не рвать нити. У неё были встречи в полутьме с эмиссарами Песчаных Рогов и Сверкавших Лезвий. Вино и слова… Мед и тонкие сделки… Ей приходилось сеять ложные следы, чтобы другие кланы поверили в мнимую участь, пока её люди вели подготовку. И когда на горизонте маячили варианты: “поделим”, “убьем”, “скрытно захватим” – она вела себя как кузнец, точивший лезвие:

“Мы заберём… Мы покажем… И вы сами увидите, кому это выгодно…”

В её уме уже рождался план. И даже сразу в трёх слоях. Первый – разведка. Нужно было найти следы, где этот корвет появлялся последний раз. Кому его капитан что-либо сдавал… И какие рынки интересовали его для реализации товара или трофеев… Второй – блокировка. При встрече нужно было сразу же заглушить его сенсоры. Отрезать путь к гиперпространству и вытащить в гравитационную западню… Третий – высадка на его борт абордажной команды. Чтобы её люди могли заскочить в его коридоры и взять капитана живым… Ей нужен был именно захват, а не уничтожение. Так как информация, которую тот мог дать, сейчас была куда ценнее гор золота.

Да. Не смотря на всё своё желание, она не отрицала и “тёмных” мер. Кара знала игры шантажа и обещаний. В её арсенале были и те, кто умел превращать молчание в цену. Но в глубине души – та часть, что до сих по была сравнительно чистая – она не хотела крови только ради крови. Она хотела правду. Она хотела, чтобы её имя не было заклеймено лишь рубцами. Она хотела признания, что может принести вещь, которую все будут воспевать веками.

Уже следующей ночью, когда плавающие огни станции постепенно “сжимались”, как глаза хищного зверя, Кара стояла у экрана, что изображал иллюминатор, и смотрела в черноту окружающего станцию пространства. Там, за полосой холодного света, где не было ни одного знакомого маршрута, мог скрываться этот странный корвет. Она не видела его, но слышала – в слухах… В тихих песнях баров… В том, как пьяные разговоры поднимали новые темы… И теперь эта самая тайна и стала для неё инструментом.

Её команда – пять десятков огров, не считая двух старых мастеров-убийц и тихого техноманта с косым шрамом через всё лицо – готовилась к тому, чтобы сделать невозможное возможным. Взять на абордаж тот самый корабль, что резал бронированную многометровую сталь как острое лезвие – ткань. Они тренировались на макетах, учились забрасывать магнитные крюки по самым невероятным траекториям, отрабатывать посадку на внешнюю броню сражающегося корабля, как будто это была фигура какого-то ритуального танца. Пока остальные кланы рвали сети слухов и готовили громкие походы, Кара шептала другим словам:

“Меньше шума, больше дела.”

В её голове не было страха, был только жар от расчётливых мыслей. Она знала цену провала. Позор… Осуждение… И, вполне возможно, её собственная гибель… Но и знала цену триумфа. Ленточки чести… Право говорить от лица клана… И даже возможность поставить своё имя в одну строку с древними легендами Огров…

Так она шла – не рыча… Не лупя себя кулаками в грудь… А плела ловчую сеть… И в ту ночь, когда три корабля без опознавательных знаков всё же вырвались из доков Вольной станции в поисках призрака, Кара уже держала в ладони карту их тайн и ключи от замков. Тех самых, что не ломают металл, а ломают молчание. И где-то в глубине её плана мерцало понимание, что подлинная добыча – не корпус и не реликт, а слово, вырванное у того, кто знает, как можно разрезать мир напополам одним выстрелом.

Кара собирала команду как кузнец собирает сталь для меча. Не спеша… Вдумчиво… Подбирая каждую деталь под определённую хрупкую жестокость замысла. Она звала тех, кто умел держать равновесие на краю возможностей – не просто силой, а умением, руками и острым умом.

Её корабль назывался “Клин Тал’Кра ” – имя, подобающее судну, что выглядит как старый и верный клинок, вырезанный из самой ночи. Это был фрегат, не корвет, но не перелётная громада. Податливый, быстрый, с телом упрямого хищника и грудью, набитой механизмами. Его силуэт – заострённый, вытянутый, с изящными уступами борта, словно чешуйчатые пластины. Те выступы, о которых говорили в анналах, в реальности свинчивались с корпуса и раскрывали собою сети излучателей – точных, быстрых и смертельно хладных.

Его корпус был сделан из смеси кованого руносплава и композитных нитей – материал матовый, почти бархатный на глаз, но при прикосновении холодный как лёд. Издалека “Клин” кому-то мог напоминать старый топор – тот же фронт, те же резкие срезы – но при близком рассмотрении видны были сотни мелких деталей. Переплеты охлаждающих ребер, лючки для микродронов, каналы для рулевого плазмотока. По килю тянулась узкая магистраль энергетических жил – тонкая, но мощная линия, по которой шла жизнь корабля.

Двигательная установка на нём уже давно стояла гибридная. Вакуумный ионный разгонник для долгого дрейфа и малые манёвровые торцевые форсунки для выверенных коректировок. Центр тяжести был намеренно сдвинут к носу – для молниеносного “колющего” захода на цель. Ближе к корме имелось два реакторных модуля средней мощности, с возможностью коротких, но свирепых выбросов энергии. Когда нужно было бы “вытолкнуть” корабль из гравитации или создать мощное поле помех или защиты для корабля.

Вооружение “Клина” было его гордостью и одновременно виной. Массивные выступы-излучатели – не сплошные пушки, а точечные флотские инструменты – пульсары. Каждая такая секция представляла собой набор тонкофокусированных лазерных каналов, каждый канал мог делать микро-выплеск. Не широкую линейную атаку, а рой точечных ударов, быстрых и расчётливых, словно стая кинжалов. Эти излучатели не ломали броню “на глаз”, они резали в местах узлов и швов – нарушая те самые рубежи, что держали целостность корпуса. Именно поэтому фрегат мог, по замыслу, “вывести из строя” большее судно, пробивая базовые системы, не превращая весь корпус в решето.

Дополнительно на нём имелась система крошечных гравитационных крюков и нитей-рельс, которые можно было сбрасывать на чужой борт. По своей сути это были этакие механические “щупальца”, вонзающиеся в обшивку и увязывающие судно в магнитный плен. Это было не грубое сцепление, а тонкая, хирургическая работа – чтобы не разрубить, а подтащить и закрепить.

Внутренняя планировка напоминала клинику для бойцов. Узкие коридоры, укреплённые стойками… Отсеки для быстрых прыжков и посадок… Люки-трюмы для десанта… Мастерская для немедленных ремонтов различного оборудования… Панели управления были просты – прямые рычаги для тех, кто привык держать свою жизнь в собственной руке, и нейронные интерфейсы для тех, кто связан с машинами мыслью. На командном мостике, за тёмным стеклом, стояла массивные пульты для управления и навигации. Голографические панорамы, устремлённые в глубину, и тысячи счётных нитей, где техномант мог плести свои хитрые нити.

Экипаж корабля Кары был собран по принципу “каждый мастер своего дела”:

– Первый пилот – огр по имени Вул-Кор, короткий, широкоплечий, с глазами-пружинами. Его руки знали корабль как собственный кулак.

– Навигатор-техномант – женщина-огр с вживлённым кристаллом в виске. Она читала эфир как картину и могла скрыть “Клин” в плаще шума и помех.

– Двое замыкателей – старые мастера, гном и полукровка, которые чинят любые рунные цепи, что могли выгореть во время экстренных манёвров.

– Отряд захвата – основной ударной силой были чистокровные огры. Его возглавляли пять бойцов, тяжело обутых, с захватными крюками, короткими ритуальными ножами и захватными сетями. Они знали, как держать плоть и металл.

– Три оперативника-шпиля – лёгкая группа из двух полукровок и одного огра, чья задача – проникнуть в слабо охраняемые узлы и ударить системно. Они меньше, быстрее, с длинным опытом в крошечных, скрытных битвах.

– Мастер-убеждения – хитрый торговец-переговорщик, который нужен на случай, если капитан всё же решит сдастся – или, что вероятнее, если придётся выкупать молчание…

Всех этих разумных Кара отбирала лично. Она не искала громких имён, ей нужны были именно те, кто мог молчать о планах и громко воплотить их на деле. Каждый проходил небольшой тест. Посадку на тренажёре, отработку захвата в нулевой гравитации, работу с крюк-ланцами и бросок десанта с рельефа под углом. Она смотрела на их руки, оценивая, как кто держит инструмент. Огры же брались за это дело именно потому, что верили в то, что именно она поведёт их к настоящей славе.

Её фрегат считался одним из лучших у огров не из-за громких и мощных пушек, а из-за точности и инженерной школы. “Клин” умел не крушить, а вынимать систему из боевого уравнения – так, чтобы противник остался жив, но был банально бессилен что-либо сделать. Это был инструмент охоты, а не просто оружие.

Также она весьма тщательно изучала чертежи предполагаемого корвета-цели. По архивным записям – тот корвет выглядел жалко. Старый, со слабым щитом, без защиты, неспособный противостоять кораблям даже второго поколения. И тем не менее сейчас он “стриг” орочьие суда как нож. Это не сходилось. Поэтому Кара везде искала несостыковки. Кто-то мог модернизировать такой маленький кораблик под подобный эффект? Или же на нём теперь применялось нечто древнее – реликт, инструмент первых мастеров?

План был такой. Подойти к нужному судну как можно более скрытно… Вывести из строя датчики системы защиты или обороны с помощью точечных лазерных импульсов и крошечных полевых ловушек… Затем – развернуть излучатели “Клина” в микро-режим, чтобы сделать не широкую атаку, а ряд точечных ударов по стыкам и управлению, выводя корвет из боя… Потом – метнуть гравитационные крюки и остановить его движение… И уже потом – высадка десанта, быстрая и хладнокровная, чтобы вытащить капитана этого судёнышка живым. Её стратегия предусматривала и альтернативу. Если этот корвет всё же проявит непредсказуемое оружие, то его нужно будет отрезать от гипера и заставить дрейфовать среди обломков, пока не появится союзник.

Кара удивлялась сама себе. Почему во всех архивах считалось, что этот корвет был слишком слабым даже для своего класса? Может, в записях что-то было заведомо подменено? Может, кто-то сейчас воспользовался редкой реликвией древних? Теперь её задачей было выяснить правду, не уничтожая доказательств. И именно ради этого она взяла таких людей в команду. Учёных-ремесленников, что умели считать следы, и бойцов, чья работа – брать и не ломать.

На её фрегате не было места для романтики. Всё было рассчитано на функциональность, оперативность, и скорость. Кара знала цену победы. Ей нужна была легенда, но легенда должна была быть вырезана аккуратно, так чтобы потом её фамилия лежала на вершине песни – без пятен трусости и с правом на первый крик:

“Это наш флаг!”

Когда команда собралась, и “Клин” ожил – двигатели “вздохнули” теплым звенящим звуком, голографы замигали, и на мостике погас последний тревожный свет – у Кары в душе поднялась решимость. Она обернулась к своим и сказала:

– Мы идём за тем, что рвёт наших потенциальных врагов, и должно принадлежать нам. Мы поймаем его, но не для крови. Для правды. Для клана.

И в тот момент корабль, похожий на старый верный меч, вышел из дока – режущий тень мира, куда шли не ради победы, а ради того, чтобы переписать её…

Поиск древностей

Говорят, что легенды о Левиафанах начались ещё тогда, когда небо было светлее, а все разумные, и даже их древние сородичи – куда смелее. Рассказы шли от костра к костру, изменяясь как тень на стене. Сначала – шёпотом мудрецов, потом – с угрозой родительского пальца, чтобы дети не подходили к обрывам, а последние – в виде полноценных директив для капитанов:

“Туда не ходи. Там спит то, что лучше не будить.”

Но страх, как известно, любит конкретику. И Левиафаны дали ему плоть. Свою собственную. В самых старых сказаниях Левиафаны – это не просто существа. Это были целые соборы материи. Тёмные, вязкие гиганты, чьи тела тянулись на расстояния, измеряемые световыми сутками, чьи жилы были плотью и металлом сразу. Их кожа – не кожа, а слоистая кора геологического масштаба, в которой вкраплены кристаллы памяти и живые руны. Их глаза – не просто огни, а карманные солнца, отражавшие целые картины миров. Они двигались медленно, как контуры континентов, и при каждом вдохе их тела рождали бури, звёздный пепел и новые металлы.

Но самое страшное в них было не только величие. Говорили, что Левиафаны понимали ткань вещей – не метафорически, а буквально. Они плели пространство, как сапожник шнурки, могли сгибать направления, сворачивать линии, запирать пути. Их ремесло было не домостроением, а кроем самого Мироздания. Стоило им снять пару нитей – и планета теряла орбиту… Оборвать одну петлю – и очередное светило гасло… В одном взмахе, в одной хищной мысли, они могли превратить сияющий мир в холодный осколок, ведя звёздные системы к молчанию.

“Щёлк.” – Шептали старики, и мальчишки бросались под покрывало, не решаясь даже смотреть на окно.

Откуда пришла эта способность – никто не знал. Одни считали Левиафанов детьми Великого Кузнеца, мол, они сами ковали материи, как кузнецы куют металл. Другие шептали, что они были ектоплазматическими остатками тех, кто жил до языка, до чисел – и потому понимали мир в глубинах, где не действуют законы простых смертных. И существовал третий, самый скучный и самой опасный голос, что говорил о том, будто бы Левиафаны – это не Боги, а инженеры, чья техника может быть даже доступна, но цена её выше жадности – это цена самой души нашедшего.

Их творения называли Ковчегами, потому что корабли их были живыми, и на них не было обычных машин. Там жил даже металл и дышала сама ткань пространства. Корабли Левиафанов не гудели – они мурлыкали. Не горели – они светились. И когда один из них появлялся на линии горизонта, то всё его сопровождение – спутники, рой дронов, даже сами звёздные обломки – начинало плясать по его воле. Глядя на это, древние ковали свои слова в руны:

“Не приближаться. Не трогать. Не брать.”

Издавна все разумные расы плели табу вокруг тех мест, где когда-то лежали сломанные творения этих могущественных существ. Это были не просто подозрительные руины – это были “запреты”. Дикие, простые постулаты, передаваемые с родной колыбели.

“Не ходи в зыбь Сердца…” – Говорили матери непослушным детям.

“Не бери кристалл из-под головы Левиафана…” – Советовали толковые торговцы, имея в виду, что даже мелкая пластина их оборудования может быть заражена какой-то могущественной идеей, а идея – иногда могла быть куда заразительнее микробов.

Но разумные всегда были – существами с притяжением к запретному. Некоторые брали. Некоторые выживали, а некоторые – нет. Тех, кто не погибал, возвращались и говорили о чуде. Однажды найденный кристалл давал энергию для построения целого города… Другой – жуткую способность срезать грань между местами… Так возник феномен, который гномы позже прозвали “рудой Левиафанов”. Так описывались материалы, что врезались в металл так, будто вплавлялись в саму его плоть. И вокруг них разгорелись те самые войны – не из-за металла как такового, а из-за знания, как управлять миром, когда ты держишь в руках его шов.

Но самым мрачным были рассказы о том самом “щелчке”. Воплощённый ужас, сведённый до одного простого жеста. Мифические хроники описывали ночи, когда над системой сгущалась тишина, и звёзды, бывшие привычно яркими, медленно тускнели, словно кто-то перекрывал их дыхание. И в конце – вспышка, не похожая ни на взрыв, ни на сверхновую. Целый сноп концентрированного света, который не гремел, но убивал всё… Даже свет ближайшей звезды… После этого система становилась пустой. Из её орбит вычерчивались кривые, буквы, которые потом считались печатью Левиафана. После обнаружения подобных исковерканных систем разумные повышали голос, учёные мудро молчали, а поэты писали стихи, в которых любовь и страх переплетались воедино. Именно так и родилась ещё одна сторона легенды. Левиафаны не просто создавали и разрушали – они жили властным желанием подчинить.

“Они считали миры своими игрушками… – Говорили старики, и их глаза были полны страха. – Они создают и сжирают, как голодный Бог, и это не зло – просто воля, чистая и холодная.”

И вот тут-то слышалась эхо-страшилка, которую Кирилл почему-то всегда чувствовал глубже остальных. Поведение Левиафанов – это прямая, чистая, бесчеловечная вера в превосходство. Они словно требовали от всех, кто мог бы увидеть нечто подобное:

“Смотрите на это! Творцы ставят себя над творением… Они всегда будут лучше. Ибо всё остальное создано их собственными руками…”

И в этом он видел тень, знакомую и отвратимую. Тень “Великих” эльфов – тех, кто с высоты своей изящной школы смотрит на других как на глину, не достойную уважения. Ведь именно эльфы, говорил он себе втайне, обладали той же усталой холодностью – они, подобно Левиафанам, учили себя думать, что имеют право переформатировать мир в соответствие со своими идеалами. Только масштаб у них был немного иной. Эльфийская гордость – тонкая, культурная, холодная. А у левиафанов – молчаливая, космическая, абсолютная. Но понимание было практически то же самое:

“Я хозяин формы, значит, и закона.”

И эта мысль сейчас резала Кирилла больше, чем старые сказки, и заставляла по-иному смотреть на тех, кто кроил судьбы других народов. Очередная найденная им легенда рассказывала о немногих, кто пытался связаться с Левиафанами не ради уничтожения, а ради совета. Платили – не просто слитками, а судьбами. Поставь одну деревню… Отдай одно поколение… И только тогда мы скажем тебе о том, в какую сторону нужно пойти, чтобы достичь нужного результата. И те, кто соглашался на подобное, позже сами закрывали глаза и обещали молчание. Писали свитки и закапывали их в тёмных кладовых. Но реликты искажения – крошечные, почти безмолвные – всё равно просачивались. Они шли в руки ремесленников, техников, мечтателей. И всегда рядом мелькал тот же вопрос. Если у тебя есть орудие, способное резать материи мира, кем ты станешь? Хранителем? Богом? Кого ты назовёшь своим последователем или, может быть, помощником?

Мрачные предания не обходились без образов наказания… Без десниц, что сжимают мир, и плачей звезд.

“Левиафаны наказали тех, кто посмел их обидеть…” – Шептали старцы. Но наказание было не местью в человеческом смысле. Это было упорядочивание. Устранение всего, что не соответствует их узору. В момент этого упорядочивания такой мир, сам собой, терял разнообразие, как сад, в котором оставляют только ровные кусты.

И ещё – в этих сказаниях всегда мелькал образ коварства. Элементы артефактов левиафанов можно было украсть, можно переплавить, можно попытаться подчинить. Но каждый, кто торопился этим воспользоваться, платил свою собственную цену. И эта цена была ужасна. Чаще всего, это была душевная эрозия, постепенная, как ржавчина. Сначала мелкая жадность… Потом – отказ от сострадания… И уже в конце – холодное желание власти ради власти… Так зарождались новые правители, похожие на тех, кто был повержен – и именно это и считалось худшим. Не поражение, а повторение поведения тех, кто ставил себя над миром.

Кирилл слышал все эти истории в разных вариантах – от старых картографов, от гномов, у которых на губах всегда были топорные шутки, от детских басен, где Левиафан был страшной тёткой, говорившей “не ходи туда” так, что дети навсегда боялись тёмного леса. Для него же легенда имела иное измерение. Если Левиафаны – реальные существа, и если их изделия попадаются в руки живых рас, то не только сила, но и моральный выбор переходил в руки тех, кто держит подобный артефакт. И это означало, что борьба за такие вещи – не технический спор, а история о том, кем ты будешь, когда получишь власть. Спасителем… Тираном… Или даже мстителем…

В конце концов, мраком историй и их сладостью становилось весьма своеобразное предупреждение, которое не исчезало даже в серьёзных архивах:

“Левиафаны – не игрушка. Их технологии – нож… Держать его в руках может каждый, но не каждый выдержит смотреть за его лезвие, и линию разреза…”

И в этой строке, между строк, Кирилл слышал отголосок:

“Не доверяй превосходству. Оно влечёт к центру, где даже звёзды молчат.”

Все эти легенды о Левиафанах оставляли за собой холодный след – и в Звёздных записях, и на голограммах, и в рунах, и в шепоте баров. Она говорит не просто о чудовищах прошлого. Они шептали о том, как легко в настоящем повторить их ошибки – под маской техники, науки, даже правого гнева. И где-то в тишине, между строк, происходило самое страшное. Пока расы ссорятся о правах и собственности, те самые инструменты, что способны резать мир напополам, ждут – молчат, и время от времени кто-то на них из любопытства щёлкает.

Кирилл читал легенды гномов так, как читают карты. Всматриваясь в линии, замечая на изгибах те мелкие метки, что для других – пустые каракули. Эти записи были не сказками у печи – это были холодные, аккуратно начерченные свитки, где руна соседствовала с чертежом, а ремесленная подпись – с формулой. И самое странное было именно в том, что там, где у других легенд стоял бы химерический образ – “огненный коготь” или “молчащий гигант” – гномы писали “контур поля” и ставили метки частот.

Что Кирилл увидел – и что, словно швом, срасталось в нём из разных миров – было не просто совпадением слов и символов. Там, в этих древних строках, мерещилась и наука, и магия, и что-то, уходившее корнями в детские фильмы и книжные мифы, которые он когда-то впитывал как соль. В рунах гномов он читал не только легенду о Левиафанах, но и описание техники, по форме и действию напоминающее то, что в его другом мире называлось “сила”, а на заброшенных голографиях – “щитом” и “лезвием”.

Гномы всегда говорили о трёх ключевых приёмах, что использовали левиафаны в своих ремеслах – и именно эти три приёма врезались в память Кирилла, потому что они были странно созвучны и с ремеслом инженера, и с тем, что он видел в детских фильмах.

Например, то же самое Плетение поля. В легендах это описывалось как способность левиафана вплетать в пространство тонкие нити – контуры, которые держали форму. Технически гномы рисовали это как матрицу синфазных контуров. Перекрёстки из резонаторных узлов, связанные линиями, способными изменять локальную метрику. Для Кирилла это звучало как “сеть” – не сеть кабелей, а сеть самого мира, которую можно было ослабить в одном месте и ужать в другом, словно стягивая ткань самой Вселенной. В киношных образах это походило на мгновенное управление полем. В рунах же – на аккуратную выкройку, которую можно подрезать.

Или тот самый Режущий резонанс. Тут легенды говорили уже прямо. Это были не полноценный взрыв, не соприкосновение – а чистое рассечение. Гномы показывали на рисунках идеальную линию, по которой проходил поток, и отмечали частоты кристаллических узлов – те, что могли разъединять молекулярные связи в момент фазы. Кирилл читал и видел кадр. Световая линия, и металл, как ткань, расходится по шву. Это было не магическое “ударение” – это было физически осмысленное применение резонанса, но оформленное руной как полноценное магическое заклинание разреза. При упоминании подобного, в голове парня всплывали образы из старых киносаг – клинок, пробивающий броню. Только тут был клинок из поля, а стрелок – сама архитектура пространства…

Был и Живой каркас. Старые легенды говорили, что Левиафаны “ковали” металл, который мог жить своей собственной жизнью. Пластины, что стискивали и отпускали, что слышали шаги… Жилы, что питали корабль… Гномы же заносили в таблицы свойства такого сплава. Наличие внутренних кристаллов памяти. Структуру нанофибр. Отклик на руническую частоту. Для Кирилла это не было “волшебством” – это был биомеханический композит, но оформленный как живое существо. Металл, который мог “согнуть” поля или “сморщить” пространство вокруг себя для защиты или атаки.

В архивах гномов также были и схемы. Не просто художественные силуэты, а пошаговые диаграммы – где ставится узел… Какой кристалл питается от какого тока… Какие рунные контуры служат амплитудой для резонанса… И в одном из таких фрагментов, в углу страницы, стоял контур – вытянутый, клиновидный, с ребрами и выступами. Чертёж был схематичен, но очертания – знакомы Кириллу. Он думал про дредноуты из старых саг, где гигантская броня режет флот. Он думал про “Рассекателя” – ту тяжелую, угловатую махину, что в кино выглядела как клинок из чёрного льда. И вот – в гномских схемах был почти тот же профиль. Нос, уходящий в лезвие. Корпуса-клиновидные крылья. Ряд резонаторных выступов по бортам.

Это наложение – технологии на легенду и детскую память – делало всё одновременно яснее и страшнее. Кирилл отмечал, что в фильмах и книгах про Звёздные войны у дредноута такого класса был “ударный” смысл, но у объекта левиафанов – это мог быть не просто удар. Это была скоординированная, многослойная операция. Поле ослабляет оболочку, резонанс вырезает каркас, живой каркас перестраивается. Получался не просто разрушитель, а “скальпель” – машина, что режет по суставам пространства, уводя системы из их привычной игры.

И здесь начинались самые тяжёлые размышления. У Левиафанов не было желания к банальной победе. Их вкус был именно к подчинению. Не просто уничтожить, а заставить играть в натуру по их собственному узору. Гномы описывали это не столько как “зло”, сколько как аудиторию для силы. Существа, которые, обладая ремеслом подобной ковки материи, могут перестраивать целые миры по собственной прихоти. Для Кирилла это звучало пугающе знакомо. Не потому, что он видел это когда-то целиком, а потому, что его старые кинообразы о ситхах и джедаях – о тех, кто чувствует и управляет “силой” – вдруг ложились на ту же плоскость. Эльфы, что считали себя выше, показались ему менее страшными рядом с этой древней машиной абсолютной власти. И те, и другие – в своей основе – вера в право на реструктуризацию тех, кто “ниже” их по статусу.

Но гномы умели ещё одно. Они знали цену. Их записи были полны предостережений, подписанных тяжёлыми рунами:

“Не возьми, если не готов заплатить”, “Деталь Левиафана – не для ремесленника, а для могильщика” – и запасными индексами, где хранить, как изолировать, какие частоты глушить. Эти технические сноски были удивительнее всех поэм. Они показывали, что даже у легенд был ремесленный язык – что “магия” здесь вовсе не противоположность науке, а гибрид, в котором руны – это интерфейс, а кристаллы – процессоры.