Текст книги "Зеркало и свет"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zerkalo-i-svet-213149.jpg)
Автор книги: Хилари Мантел
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Мэри Робертсон в честь многолетней дружбы
Действующие лица
Покойники
Анна Болейн, королева Англии.
Ее предполагаемые любовники:
Джордж Болейн, виконт Рочфорд, ее брат.
Генри Норрис, главный из джентльменов, состоящих при короле.
Фрэнсис Уэстон и Уильям Брертон, джентльмены из окружения короля.
Марк Смитон, музыкант.
Дом Кромвеля
Томас Кромвель, позднее лорд Кромвель, государственный секретарь, лорд – хранитель малой королевской печати, викарий короля по делам церкви.
Грегори, его сын, единственный выживший ребенок от брака с Элизабет Уайкис.
Мерси Прайор, его теща.
Рейф Сэдлер, его старший письмоводитель, который вырос в семье Кромвеля, позднее приближенный короля.
Хелен, жена Рейфа.
Ричард Кромвель, его племянник, женатый на Франсис Мерфин.
Томас Авери, его домашний счетовод.
Терстон, его главный повар.
Дик Персер, псарь.
Женнеке, дочь Кромвеля (вымышленный персонаж).
Кристоф, слуга (вымышленный персонаж).
Мэтью, слуга, ранее служивший в Вулфхолле (вымышленный персонаж).
Бастингс, рулевой барки (вымышленный персонаж).
Семья и двор короля
Генрих VIII.
Джейн Сеймур, его третья жена.
Эдуард, его малолетний сын, рожденный в 1537 году, наследник престола.
Генри Фицрой, герцог Ричмондский, незаконнорожденный сын Генриха от Элизабет Блаунт, женатый на Мэри Говард, дочери герцога Норфолка.
Мария, дочь Генриха от Екатерины Арагонской, лишена права престолонаследия после того, как брак ее родителей был признан недействительным.
Елизавета, малолетняя дочь Генриха от Анны Болейн, лишена права престолонаследия после того, как второй брак короля был признан недействительным.
Анна, сестра герцога Вильгельма Клевского, четвертая жена Генриха.
Кэтрин Говард, фрейлина Анны, пятая жена Генриха.
Маргарет Дуглас, племянница Генриха, дочь его сестры Маргариты от второго брака с Арчибальдом Дугласом, графом Ангусом, выросла при дворе Генриха.
Уильям Беттс, врач.
Уолтер Кромер, врач.
Джон Чамберс, врач.
Ганс Гольбейн, художник.
Секстон, известный как Заплатка, шут, ранее состоял при Вулси.
Семейство Сеймуров
Эдвард Сеймур, старший сын, женатый на Энн (Нэн) Стэнхоуп.
Леди Марджери Сеймур, его мать.
Томас Сеймур, его младший брат.
Элизабет Сеймур, его сестра; вдова сэра Антони Отреда, впоследствии жена Грегори Кромвеля.
Политики и церковники
Томас Ризли, прозванный Зовите-меня, хранитель личной королевской печати, бывший протеже Гардинера, впоследствии переметнувшийся к Кромвелю.
Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, посол во Франции, бывший секретарь кардинала Вулси, впоследствии королевский секретарь, чья должность перешла к Кромвелю.
Ричард Рич, спикер палаты общин, канцлер палаты приращений.
Томас Одли, лорд-канцлер.
Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский.
Роберт Барнс, лютеранский священник.
Хью Латимер, реформат, епископ Вустерский.
Ричард Сэмпсон, епископ Чичестерский, специалист в каноническом праве, консерватор.
Катберт Тунстолл, епископ Даремский, бывший епископ Лондонский.
Джон Стоксли, епископ Лондонский, консерватор, соратник казненного Томаса Мора.
Эдмунд Боннер, посол во Франции после Гардинера, епископ Лондонский после Стоксли.
Джон Ламберт, священник-реформат, обвиненный в ереси и сожженный на костре в 1538 году.
Придворные и аристократы
Томас Говард, герцог Норфолкский.
Генри Говард, его сын, граф Суррейский.
Мэри Говард, его дочь, замужем за Фицроем, королевским бастардом.
Томас Говард, его единокровный брат, известный как Правдивый Том.
Чарльз Брэндон, герцог Суффолкский, старый друг Генриха, был женат на его покойной сестре Марии.
Томас Уайетт, друг Кромвеля, поэт, дипломат, предполагаемый любовник Анны Болейн.
Генри Уайетт, его престарелый отец, давний сторонник Тюдоров.
Бесс Даррелл, любовница Уайетта, ранее фрейлина Екатерины Арагонской.
Уильям Фицуильям, позднее лорд-адмирал и граф Саутгемптон, союзник Кромвеля.
Николас Кэрью, видный придворный, сторонник Марии, дочери короля.
Элиза Кэрью, его жена, сестра Фрэнсиса Брайана.
Фрэнсис Брайан, прозванный Наместником Сатаны, закоренелый игрок и недипломатичный дипломат, шурин Николаса Кэрью.
Томас Калпепер, джентльмен из свиты короля.
Филип Хоуби, джентльмен из свиты короля.
Джейн Рочфорд, фрейлина, вдова казненного Джорджа Болейна.
Томас Болейн, граф Уилтширский, отец Анны Болейн и Джорджа Болейна.
Мэри Шелтон, кузина Анны Болейн и бывшая фрейлина.
Мэри Маунтигл, фрейлина.
Нэн Зуш, фрейлина.
Кэтрин, леди Латимер, урожденная Кэтрин Парр.
Генри Буршье, граф Эссекский.
Двор королевских детей
Джон Шелтон, распорядитель двора королевских дочерей.
Энн Шелтон, его жена, тетя Анны Болейн.
Леди Брайан, мать Фрэнсиса Брайана и Элизы Кэрью, воспитательница королевских дочерей Марии и Елизаветы, позднее малолетнего Эдуарда.
В монастыре в Шефтсбери
Элизабет Зуш, настоятельница.
Доротея Вулси, известная как Доротея Клэнси, незаконнорожденная дочь кардинала.
Соперники Генриха в борьбе за трон
Генри Куртенэ, маркиз Эксетерский, потомок дочери Эдуарда IV.
Гертруда, его жена.
Маргарет Поль, графиня Солсбери, племянница Эдуарда IV.
Генри, лорд Монтегю, ее старший сын.
Реджинальд Поль, ее сын, предполагаемый вождь крестового похода с целью вернуть Англию под власть папы.
Джеффри Поль, ее сын.
Констанция, жена Джеффри.
Дипломаты
Эсташ Шапюи, посол императора Карла V в Лондоне, франкоговорящий савояр.
Диего Уртадо де Мендоса, посол императора.
Жан де Дентвиль, французский посол.
Луи де Перро, сеньор де Кастильон, французский посол.
Антуан де Кастельно, епископ Тарба, французский посол.
Шарль де Марильяк, французский посол.
Гохштеден, посланник Клеве.
Олислегер, посланник Клеве.
Харст, посланник Клеве.
В Кале
Лорд Лайл, лорд-наместник, губернатор, дядя короля.
Хонор, его жена.
Энн Бассет, одна из дочерей Хонор от первого брака.
Джон Хуси, чиновник из гарнизона Кале, поверенный Лайла.
В Тауэре
Сэр Уильям Кингстон, королевский советник, комендант Тауэра.
Эдмунд Уолсингем, смотритель Тауэра, его заместитель.
Мартин, тюремный надзиратель (вымышленный персонаж).
Друзья Кромвеля
Хемфри Монмаут, лондонский купец, побывавший в тюрьме за то, что дал приют Уильяму Тиндейлу, переводчику Библии на английский язык.
Роберт Пакингтон, купец и член парламента.
Стивен Воэн, антверпенский купец.
Маргарет Вернон, аббатиса, ранее наставница Грегори.
Джон Бойл, монах-расстрига, драматург.
Взгляни наверх, крепчает ветер,
Готовы мы отплыть.
«Потоп», миракль
![](i_001.jpg)
![](i_002.jpg)
Часть первая
I
Обломки (1)
Лондон, май 1536 г.
Королеве срубили голову, он уходит. Острый приступ голода напоминает ему, что сейчас время второго завтрака или раннего обеда. Для событий этого утра еще не придумано правил. Очевидцы, преклонившие колени, чтобы проводить ее душу, встают и надевают шляпы. Под шляпами ошеломленные лица.
Он возвращается похвалить палача, который исполнил работу с изяществом и блеском, и, хотя король был щедр, важно наградить за отличную службу не только кошельком, но и словами. Бывший бедняк, он знает по опыту.
Маленькое тело лежит там, где упало: на животе, раскинув руки, оно плывет в алом, кровь сочится сквозь доски эшафота. Француз – за ним посылали в Кале – запеленал голову в ткань и передал одной из женщин, которые прислуживали Анне в последние минуты. Он наблюдает, как, приняв узел у палача, женщина вздрагивает от затылка до пят. Впрочем, узел она сжимает крепко, голова тяжелее, чем кажется. Ему, бывавшему на полях сражений, это известно.
Женщины ведут себя весьма похвально. Анна бы ими гордилась. Они не позволяют никому из мужчин ее коснуться; выставляют вперед ладони, отстраняют тех, кто вызвался помочь. Оскальзываясь в крови, склоняются над тщедушным телом. Он слышит их сдержанные вдохи, когда они поднимают за ткань то, что осталось от Анны. Женщины боятся, что ткань порвется и пальцы коснутся холодеющей плоти. Обходят пропитанную кровью подушку, на которой она преклонила колени. Краем глаза он видит, как кто-то срывается с места – легкий на подъем тощий придворный в кожаном джеркине. Ловкач Фрэнсис Брайан спешит сообщить королю, что отныне тот – свободный мужчина. Фрэнсис – кузен мертвой королевы, однако не забывает, что и будущая королева – его кузина.
Под гроб приспособили узкий сундук для стрел, как раз по размеру. Женщина, которая держит узел, опускается на колени вместе со своей подмокшей ношей. Поскольку места в сундуке больше нет, голову помещают в ноги трупа. Женщина встает, крестится. Окружающие повторяют ее жест, его рука послушно следует за всеми, затем он спохватывается и сжимает пальцы в кулак.
Бросив прощальный взгляд, женщины отступают, держа руки на весу, чтобы не запачкать платья. Кто-то из подчиненных Кингстона приносит льняные полотенца, слишком поздно. Эти люди меня поражают, говорит он французу. У них было несколько дней, чтобы найти гроб. Они знали, что ей не жить. Никаких сомнений не было.
– Может, и были, мэтр Кремюэль. – (Ни один француз не способен произнести его имя правильно.) – Может, и были, поскольку, как я понимаю, сама дама надеялась, что король пришлет гонца остановить казнь. Видели, как она смотрела через плечо, поднимаясь по ступеням?
– Он о ней и думать забыл. Все его мысли о новой невесте.
– Alors[2]2
Итак (фр.).
[Закрыть], пусть на этот раз все сложится, – говорит француз. – Надейтесь на лучшее. Если меня вызовут снова, я запрошу больше.
Палач отворачивается и начинает чистить меч, обращаясь с ним любовно, словно оружие – его друг.
– Толедская сталь. – Француз протягивает меч, предлагая ему полюбоваться. – Чтобы заполучить такой клинок, до сих пор кланяемся испанцам.
Он, Кромвель, трогает пальцем лезвие. Сегодня, глядя на него, в это трудно поверить, но его отец был кузнецом. Его влечет ко всему железному, стальному, к тому, что извлечено из земли и выковано, к тому, что плавится, чеканится, заостряется. На мече гравировка: терновый венец и молитва.
Зрители понемногу расходятся, придворные, олдермены и городские чиновники, в шелках и золотых цепях, в ливреях Тюдоров, со знаками отличия лондонских гильдий. Два десятка очевидцев, и никто толком не понимает, свидетелем чего стал. Они знают, что королева мертва, но все произошло так быстро, что еще не уложилось в голове.
– Она не страдала, Кромвель, – говорит Чарльз Брэндон.
– Милорд Суффолк, не переживайте, она страдала.
Брэндон ему омерзителен. Когда все преклонили колени, герцог остался стоять. Слишком много чести; герцог ненавидит королеву. Он вспоминает, какой нетвердой походкой она шла к эшафоту, ее взгляд через плечо, который не ускользнул от француза. Даже произнеся последнее слово и призвав молиться за короля, она продолжает всматриваться поверх толпы. И все же не позволила надежде себя ослабить. Редкая женщина способна так встретить свой конец, да и мужчин немного. Он заметил, что ее начала бить дрожь, но это было уже после молитвы. Обошлись без плахи, француз просто велел Анне встать на колени. Одна из женщин завязала повязку. Она не видела ни меча, ни даже его тени, клинок вошел в шею с тихим свистом, мягче, чем ножницы в шелк. Все мы – точнее, большинство, не Брэндон – сожалеем, что до такого дошло.
Сундук несут в часовню, плиты подняты: Анну положат рядом с братом Джорджем Болейном.
– При жизни они делили ложе, – говорит Брэндон, – весьма удобно, что теперь они делят гробницу. Посмотрим, как они будут любиться там.
– Идемте, господин секретарь, – говорит комендант Тауэра. – Предлагаю легкий завтрак, если вы окажете мне честь. Все мы сегодня встали ни свет ни заря.
– Вы можете есть, сэр? – Его сын Грегори сегодня впервые видел смерть.
– Мы должны трудиться, чтобы есть, и есть, чтобы трудиться, – говорит Кингстон. – Зачем королю слуги, которые из-за мыслей о куске хлеба не могут сосредоточиться?
– Сосредоточиться, – повторяет Грегори.
Недавно сына послали учиться искусству риторики, и, хотя Грегори еще не овладел приемами красноречия, он стал внимательнее к отдельно взятым словам. Иногда кажется, будто он выстраивает их в ряд, чтобы рассмотреть, иногда – тычет в них палкой, а порой – от этого сравнения невозможно удержаться – подбирается к ним, крутя хвостом, словно пес, обнюхивающий какашки других собак.
– Сэр Уильям, а бывало раньше, чтобы английскую королеву казнили? – спрашивает Грегори коменданта.
– Насколько я знаю, нет, – отвечает комендант. – Во всяком случае, юноша, при мне такого не случалось.
– Это заметно, – говорит он, Кромвель. – Так все ваши промахи последних дней просто из-за отсутствия опыта? Вы не способны с первого раза что-нибудь сделать правильно?
Кингстон заливисто смеется. Вероятно, думает, что он пошутил.
– Видите, милорд Суффолк, – обращается комендант к Чарльзу Брэндону, – Кромвель считает, мне не мешает набраться опыта в отрубании голов.
Этого я не говорил, думает он, а вслух произносит:
– Сундук для стрел был удачной находкой.
– Я бросил бы ее в навозную кучу, – откликается Брэндон. – А под ней закопал бы ее братца. И заставил бы их отца смотреть. О чем вы только думали, Кромвель? Зачем оставили его в живых? От него одни неприятности.
Он гневно оборачивается к герцогу, впрочем зачастую его гнев притворный.
– Милорд Суффолк, вам часто случалось оскорблять короля и после на коленях умолять о прощении. И, зная вас, не сомневаюсь, что на этом вы не остановитесь. Так что же? Вам нужен король, которому неведомо милосердие? Если вы, как утверждаете, любите короля, подумайте о его душе. Однажды он предстанет перед Господом и ответит за каждого подданного. Если я говорю, что Томас Болейн не опасен для государства, значит не опасен. И если я говорю, что он будет жить в мире и покое, то так тому и быть.
Гуляющие придворные поглядывают на них: Суффолк, с огромной бородой, сверкающие глаза, мощная грудь, и государственный секретарь, одетый неярко, приземистый, в теле. Придворные с опаской обходят ссорящихся, удаляясь судачить в дальний конец лужайки.
– Господи помилуй! – говорит Брэндон. – Вы решили преподать мне урок? Мне, пэру королевства? Вы, оттуда, откуда вы взялись?
– Я стою там, куда меня поставил король. И если я намерен преподать вам урок, вам придется его усвоить.
Он, Кромвель, думает, остановись, что ты творишь? Обычно он сама учтивость. Но если смолчать у эшафота, то где тогда говорить правду?
Он косится на сына. С коронации Анны прошло три года без одного месяца. Некоторые из нас стали мудрее, другие – выше. Грегори, когда он велел ему присутствовать на казни, сказал, что не сможет: «Она женщина, я не выдержу». Однако мальчик следил за лицом и речами. Всякий раз, когда ты будешь среди людей, учил он Грегори, знай, они оценивают тебя, прикидывают, достоин ли встать рядом со мной на королевской службе.
Они отступают, чтобы отвесить поклоны герцогу Ричмондскому, Генри Фицрою, королевскому бастарду. Это красивый юноша, унаследовавший от отца тонкую розоватую кожу и рыжие волосы: нежное растеньице, гибкий, как тростинка, ему еще предстоит вытянуться и возмужать. С высоты своего роста Ричмонд нависает над ними.
– Господин секретарь? Этим утром Англия стала лучше.
Грегори спрашивает:
– Милорд, вы тоже не встали на колени. Почему?
Ричмонд вспыхивает. Он понимает, что не прав, и, как его отец, не умеет это скрыть, но, как отец, готов с пеной у рта отстаивать свою неправоту.
– Я не хочу быть лицемером, Грегори. Милорд отец сказал мне, что Болейн хотела меня отравить. Хвасталась этим. Теперь ее непотребства разоблачены и она понесла заслуженное наказание.
– Вы не больны, милорд? – Слишком много вина вчера вечером, догадывается он: пили за будущее Ричмонда, не иначе.
– Просто устал. Мне нужно выспаться. Выбросить это зрелище из головы.
Грегори провожает Ричмонда глазами:
– Как вы думаете, он станет королем?
– Если станет, он тебя не забудет, – весело отвечает он.
– Он и так меня помнит, – говорит Грегори. – Я сболтнул лишнего?
– Иногда полезно говорить то, что у тебя на уме. В особых случаях. Даром тебе это не пройдет, но говорить все равно следует.
– Не думаю, что стану советником, – замечает Грегори. – Вряд ли я когда-нибудь это освою: открывать рот или молчать, смотреть или отводить взгляд. Вы сказали, когда палач занесет меч, после чего она умрет, – так вот, когда он занесет меч, вы сказали, опусти голову и закрой глаза. Но я наблюдал за вами – вы смотрели.
– А что мне оставалось? – Он берет сына за руку. – Иначе покойница приставила бы отрубленную голову на место, выхватила у палача меч и гнала бы меня до самого Уайтхолла.
Может быть, она и мертва, думает он, но все еще способна меня погубить.
Завтрак. Пшеничные булки из лучшей муки, кружащее голову крепкое вино. Герцог Норфолк, дядя покойной, кивает ему:
– Не всякий труп влезет в сундук для стрел, другому пришлось бы руки отрубать. Вы не думаете, что Кингстон сдает?
Грегори удивлен:
– Сэр Уильям не старше вас, милорд.
Раздается гогот:
– Считаешь, шестидесятилетних надо, как старых лошадей, ссылать в деревню щипать траву?
– Грегори считает, из них давно пора варить клей. – Он обнимает сына за плечи. – И скоро сварит его из собственного отца.
– Но вы гораздо моложе милорда Норфолка. – Грегори оборачивается к герцогу, подробно объясняет: – Мой отец здоровяк, если не считать лихорадки, которую он подхватил в Италии. Да, он работает от зари до зари, но работа еще никого не сводила в могилу, как он любит повторять. Врачи говорят, его не свалишь с ног пушечным ядром.
Те, кто присутствовал на казни, своими глазами видели, что с прежней королевой покончено, и теперь теснятся в открытых дверях. Городские чиновники, отпихивая друг друга, спешат перемолвиться с ним словечком. У всех на устах один вопрос: господин секретарь, когда мы увидим новую королеву? Когда Джейн удостоит нас чести ее лицезреть? Проедет ли она по городу верхом или проплывет на королевской барке? Какой герб выберет, какой девиз? Когда нам усадить художников и мастеров за работу? Скоро ли коронация? Какой подарок придется ей по душе, как угодить будущей королеве?
– Мешок с деньгами будет всегда кстати, – отвечает он. – Вряд ли она покажется на публике до свадьбы, но ждать осталось недолго. Она по-старомодному набожна, поэтому стяги и расписные ткани с изображением ангелов, святых и Девы Марии придутся ей по вкусу.
– Придется поискать, что у нас залежалось со времен Екатерины, – говорит лорд-мэр.
– Весьма благоразумно, сэр Джон, к тому же сэкономит городскую казну.
– У нас есть триптих с житием святой Вероники, – замечает престарелый член гильдии. – На первой доске плачущая святая стоит на пути к Голгофе, а Христос несет мимо свой крест. На второй…
– Разумеется, – бормочет он.
– …на второй святая вытирает лицо Спасителя, на третьей держит окровавленный плат, на котором проступает образ Христа, запечатленный Его драгоценной кровью.
– Моя жена заметила, – говорит комендант Кингстон, – что утром дама вместо обычного своего чепца надела головной убор по образцу тех, которые носила покойная Екатерина. Жена задумалась, что бы это значило.
Возможно, то был знак уважения умирающей королевы королеве умершей. Этим утром они встретятся в иной стране, им будет о чем поговорить.
– Если бы моя племянница подражала Екатерине в скромности, кротости и покорности, – говорит Норфолк, – то сберегла бы голову на плечах.
Грегори от изумления пятится, врезаясь в лорд-мэра:
– Но, милорд, Екатерина не была покорной! Она годами отказывалась подчиниться королю, который велел ей отступиться и дать ему развод! Разве вы не сами ездили убеждать ее, а она заперлась у себя в комнате, и вы все Святки кричали ей через дверь?
– Вы перепутали меня с милордом Суффолком, – бросает герцог. – Еще один бесполезный старый дурень, так, Грегори? Чарльз Брэндон – это великан с большой бородой, а я жилистый старикан с дурным нравом. Видите разницу?
– Ах да, припоминаю, – говорит Грегори. – Эта история так пришлась по душе моему отцу, что мы сделали из нее пьесу, которую поставили в Двенадцатую ночь. Моему кузену Ричарду, который изображал милорда Суффолка, приделали кудельную бороду до пояса, а мастер Рейф Сэдлер, натянув юбку, честил герцога по-испански. Отцу досталась роль двери.
– Жаль, я не видел. – Норфолк трет кончик носа. – Нет-нет, Грегори, я не шучу. – Они с Чарльзом Брэндоном давние соперники и радуются промахами друг друга. – Интересно, что вы поставите на следующее Рождество?
Грегори открывает рот и снова закрывает. Будущее – чистый белый лист. Он, Кромвель, спешит вмешаться, пока сын не начал этот лист заполнять:
– Джентльмены, могу поведать вам, какой девиз избрала новая королева. «Повиноваться и служить».
Гости пробуют слова на вкус.
Брэндон хохочет:
– Лучше подстелить соломки, не так ли?
– Совершенно согласен. – Норфолк опрокидывает мадеру. – Отныне, кто бы ни вздумал перечить Генриху, это будет не Томас Говард.
Он тычет себя пальцем в грудину, словно иначе его не поймут. Затем хлопает государственного секретаря по плечу, всем видом подчеркивая доброе расположение:
– И что теперь, Кромвель?
Не обманывайтесь. Дядюшка Норфолк нам не товарищ, не союзник и не друг. Он хлопает нас, чтобы оценить нашу твердость. Оглядывает бычью шею Кромвеля, примеряется, какой клинок подойдет.
В десять они оставляют честную компанию. Снаружи солнечные лучи пятнают траву. Он шагает в тень, его племянник Ричард Кромвель рядом.
– Надо бы навестить Уайетта.
– Все хорошо, сэр?
– Лучше не бывает, – отвечает он честно.
Именно Ричард несколько дней назад привел Томаса Уайетта в Тауэр, не применяя силу, не зовя стражников. Словно пригласил на прогулку по берегу реки. Ричард наказал относиться к узнику со всевозможным почтением, поместить его в удобную камеру в надвратной башне: туда и ведет их надзиратель Мартин.
– Как заключенный?
Словно речь идет не об Уайетте, а о простом узнике, до которого ему не больше дела, чем до любого другого.
Мартин отвечает:
– По-моему, сэр, он никак не может забыть тех пятерых джентльменов, что третьего дня лишились голов.
Мартин произносит это небрежно, будто потерять голову все равно что шляпу.
– Мастер Уайетт удивляется, почему его не было среди них, – продолжает Мартин. – А еще он все время ходит, сэр. Потом садится, на столе бумага. Кажется, будто собирается писать, но нет. Не спит. Глухой ночью требует света. Подвигает к столу табурет, очиняет перо. Шесть утра, светло как днем, ты приносишь ему хлеб и эль, он сидит перед чистым листом, а свеча горит. Только добру перевод.
– Приноси ему свечи. Я оплачу.
– Хотя должен признать, он настоящий джентльмен. Не такой гордец, как те, другие. Генри Норриса называли Добрый Норрис, но с нами обращался как с собаками. Истинного джентльмена по тому и видно, что он учтив даже в дни испытаний.
– Я запомню, Мартин, – говорит он серьезно. – Как поживает моя крестница?
– Ей уже два, можете поверить?
В ту неделю, когда родилась дочь Мартина, он навещал в Тауэре Томаса Мора. То было самое начало их поединка; он еще надеялся, что Мор уступит королю и спасет свою жизнь. «Будете крестным?» – спросил его Мартин. Он выбрал имя Грейс, так звали его умершую младшую дочь.
Мартин говорит:
– Мы не можем присматривать за узником каждую минуту. Боюсь, мастер Уайетт наложит на себя руки.
Ричард смеется:
– Мартин, неужто среди твоих подопечных не было поэтов? Любителей тяжко вздыхать, а если молиться, то непременно в рифму? Поэт подвержен меланхолии, но, уверяю тебя, способен позаботиться о себе не хуже прочих. Ему нужны пища и питье, а если у него что-нибудь заболит или кольнет, ты об этом услышишь.
– Уайетт пишет сонет, когда ушибет палец на ноге, – замечает он.
– Поэты благоденствуют, – подхватывает Ричард, – а вся боль достается их друзьям.
Мартин сообщает узнику об их прибытии легким стуком в дверь, словно за ней покои знатного лорда.
– Посетители, мастер Уайетт.
В комнате танцуют солнечные блики, молодой человек сидит за столом в луче света.
– Отодвиньтесь, Уайетт, – говорит Ричард. – Солнце падает вам прямо на лысину.
Он забывает, как груба молодость. Когда король спрашивает: «Я лысею, Сухарь?» – он отвечает: «Форма головы вашего величества восхитит любого живописца».
Уайетт проводит ладонью по редким светлым волосам:
– Выпадают, не успеешь оглянуться, Ричард. К моим сорока ни одна женщина на меня и не взглянет, если только не вздумает проломить мне череп ложечкой для яйца.
Каждую минуту Уайетт готов расплакаться или расхохотаться, но ни смех, ни слезы не имеют значения. Еще живой, когда пятеро казнены, живой и не перестающий этому изумляться, он трепещет на грани нестерпимой боли, словно человек, который подвешен на крюке и упирается в пол лишь пальцами ног. Он, Кромвель, слышал о таком способе допроса, но не имел надобности к нему прибегать. Заводите руки узнику за спину и подвешиваете его на потолочной балке. Вес тела удерживает лишь эта крохотная точка опоры. Если узник шевельнется или если выбить из-под него ноги, он повиснет на руках и вывихнет оба плеча. Хотя это лишнее, незачем никого калечить, пусть болтается в воздухе, пока не удовлетворит ваше любопытство.
– В любом случае мы уже позавтракали, – говорит он. – Комендант Кингстон такой растяпа, что мы боялись, как бы он не угостил нас заплесневелым хлебом.
– Он не привык, – говорит Уайетт. – Отрубить голову английской королеве и пяти ее любовникам. Такое выпадает не каждую неделю.
Он раскачивается, раскачивается на крюке, вот-вот оступится и завопит.
– Итак, все кончено? Иначе бы вас здесь не было.
Ричард пересекает комнату, склоняется над затылком Уайетта, треплет его по плечу, твердо и по-дружески, словно хозяин любимого пса. Уайетт неподвижен, лицо в ладонях. Ричард поднимает глаза: сами скажете, сэр?
Он наклоняет голову: говори ты.
– Она храбро встретила смерть, – произносит Ричард. – Говорила мало и по делу, просила прощения, благодарила короля за милосердие и не пыталась оправдаться.
Уайетт поднимает голову, в глазах изумление.
– Она никого не обвиняла?
– Не ей обвинять кого бы то ни было, – мягко замечает Ричард.
– Но вы же знаете Анну. У нее было здесь время подумать. Должно быть, она спрашивала себя, – его голубые глаза косятся в сторону, – почему я здесь, где свидетельства против меня? Наверняка она молилась за пятерых казненных и недоумевала, почему среди них нет Уайетта?
– Вряд ли она обрадовалась бы, увидев вашу голову на плахе, – говорит он. – Знаю, любви между вами не осталось, знаю, насколько злобный был у нее нрав, но едва ли она желала увеличить число мужчин, которых погубила.
– Не уверен, – говорит Уайетт. – Возможно, она сочла бы это справедливостью.
Ему хочется, чтобы Ричард наклонился и зажал Уайетту рот.
– Том Уайетт, – говорит он, – покончим с этим. Возможно, вы чувствуете, что исповедь облегчит душу. Коли так, пошлите за священником, скажите, что должны, получите отпущение грехов и заплатите ему за молчание. Но, бога ради, не исповедуйтесь мне. – Он мягко добавляет: – Вы сделали то, что трудно было сделать. Вы сказали то, что должны были сказать. Но больше ни слова.
– Иначе платить придется нам, – говорит Ричард. – Ради вас мой дядя прошел по лезвию ножа. Подозрения короля были настолько сильны, что никто другой не сумел бы их развеять, и, если бы не мой дядя, король казнил бы вас вместе с остальными. А к тому же, – Ричард поднимает глаза, – сэр, можно ему сказать? Суд не нуждался в показаниях, которые вы нам дали. Ваше имя не упоминалось. Ее брат сам себя осудил, открыто насмехаясь над королем и утверждая перед лицом судей, что, несмотря на всю похвальбу, Генрих не способен удовлетворить женщину.
– Именно так, – говорит он, глядя в потрясенное лицо узника, – чего вы хотели от Джорджа Болейна? А мне пришлось терпеть этого глупца годами.
– А жена Джорджа, – продолжает Ричард, – оставила письменное признание, в котором утверждает, что видела, как ее муж целовал свою сестру и его язык был у нее во рту, а также, что они часто запирались вдвоем и проводили вместе часы.
Уайетт отодвигает табурет от стола, подставляет лицо свету, и солнечные лучи стирают с него всякое выражение.
– Фрейлины Анны, – продолжает Ричард, – тоже свидетельствовали против нее. Рассказали обо всех этих хождениях в темноте. Так что обошлись без вашей помощи. Они сообщили, что это продолжалось целых два года, если не больше.
Господи, думает он, довольно. Вынимает из-за пазухи стопку сложенных листов, бросает на стол:
– Это ваши показания. Сами уничтожите или доверите мне?
– Сам, – говорит Уайетт.
Он до сих пор мне не доверяет. Господь свидетель, думает он, я всегда был с ним честен. Всю неделю, час за часом, он торговался за жизнь Уайетта. В обмен предлагал Генриху свидетельства узника о прелюбодеяниях королевы. Прелюбодействовал ли с ней сам Уайетт – об этом он не спрашивал и никогда не спросит. Короля заверил, что нет, впрочем без лишних слов. Если он ввел Генриха в заблуждение, лучше об этом не знать.
– Я обещал вашему отцу за вами присмотреть. Я исполнил обещание.
– Премного обязан.
Снаружи красные коршуны чертят небо над Тауэром. Король решил не выставлять на всеобщее обозрение головы Анниных любовников. Если придется ехать по Лондонскому мосту с новой женой, его город должен быть чист и прибран. Коршунов лишили добычи; неудивительно, замечает он Ричарду, что они кружат над Томом Уайеттом.
Ричард говорит:
– Сами видите. Достойный человек. Даже тюремщики от него без ума. Ночной горшок и тот в восторге, что Уайетт до него снисходит.
– Мартин пытался обиняками вызнать, что его ждет.
– Ага, – говорит Ричард. – Еще привяжешься к нему ненароком. И что потом?
– Здесь он пока в безопасности.
– Аресты прекратятся? Уайетт был последним?
– Да.
– Значит, с этим покончено?
– Покончено? Нет.
Сейчас Томасу Кромвелю пятьдесят. Те же быстрые глазки, то же непробиваемое коренастое тело, то же расписание дня. Его дом там, где он просыпается: в архивах на Чансери-лейн, в его городском доме в Остин-фрайарз, с королем в Уайтхолле или в любом из тех мест, где случится заночевать Генриху. Встает в пять, читает молитвы, совершает омовение, завтракает. В шесть принимает посетителей, рядом с ним его племянник Ричард Кромвель. Барка государственного секретаря доставляет его вверх или вниз по реке в Гринвич, в Хэмптон-корт, на монетный двор или в арсенал Тауэра. Хотя он до сих пор простолюдин, большинство согласится, что Кромвель – второй человек в Англии. Он викарий короля по делам церкви. У него есть право вмешиваться в работу любого ведомства, любого департамента королевского двора. Он держит в голове английские законы, псалмы и пророков, колонки королевских бухгалтерских книг, а также родословную, размер владений и доход каждого влиятельного англичанина. Он знаменит своей памятью, и король любит его проверять, вытаскивая на свет подробности забытых судебных дел двадцатилетней давности. Иногда он крошит пальцами сухие стебли розмарина или руты, чтобы запах пробудил воспоминания. Однако всем известно, это для вида. Он не помнит только того, чего никогда не знал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?