Текст книги "Живым не дамся смерти. 1/2. 3"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhivym-nedamsya-smerti-1-23-251395.jpg)
Автор книги: И. Сотников
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
И у Никифера Петровича вышло и получилось вывести формулу прогресса, с помощью которой вставший на своё распутье и перед дальнейшим выбором себя человек, может с собой определиться, очень верно выбрав для себя специализированную приставку к имени. И Никифер Петрович, как человек прежде всего разумный, как на это указывает теория происхождения видов Дарвина, того ещё интеллектуала, – он точно эволюционировал до человека разумного, оставив в прошлом сменённую кожу и своё неандертальство, – начал применять к своим знакомым метод называемый от противного.
Так он, выбрав для себя и вообще самое противное лицо из всей компании, а так-то, конечно, физиономию, принял его за скотину бескультурную, и на этом только основании, без приведения дополнительных доводов, принялся делать из него основу всякого человека – мена. И что ожидаемо Никифером Петровичем, а для всех остальных такое к себе отношение с его стороны верх оскорбительного цинизма и одна только провокация, ему удалось на одном дурном примере разработать алгоритм нахождения человеком своего призвания. И тот тип, когда-то хороший знакомый для Никифера Петровича, а сейчас он его первый враг после того, как Никифер Петрович сумел всех тут дам убедить в том, что он (тот тип, а не он) последний тут козёл и сволочь, раз никогда не придерживается уважения к чужим тайнам и всё, всё обо всех рассказывает в художественном оформлении собственных инсинуаций.
– И мне, в конце концов, всё это надоело, и не съесть ли вам, ненавидимый мной, мало уважаемый Григорий Францевич, свой галстук. – Вот такую хрень обрушивает на всех тут скопом Никифер Петрович, и пользуясь всеобщей неразберихой, занимает самое тут мягкое и притягательное своими внешними покроями место на коленях одной статной дамы, на чьи колени одно удовольствие любоваться, а вот присесть на них, то это вообще истинное счастье. Что и получил для себя Никифер Петрович за чужой счёт, так поставив на своё никчёмное место Григория Францевича, у кого были свои виды и желания на эти колени.
И Григорий Францевич, само собой взволнован, рассержен и не желает с таким фактом распущенности нравов Никифера Петровича мириться. И, естественно, он не собирается мириться с Никифером Петровичем не цивилизационным путём, набив тому морду, а Григорий Францевич крепко так предупреждает Никифера Петровича о последствиях вот таких его амурных шагов в сторону этих коленок.
– Никифер Петрович, за приставание к чужим ногам, в области тех же коленок, – указывает на недопустимость вот такого поведения Никифера Петровича Григорий Францевич, ярый последователь цивилизационным методов разрешения конфликтов, – вас только на первых порах ожидает комфорт и удовольствие. По мере же удивления хозяйки коленок, так безвозмездно подловленной на своём добродушии, для вас, пользующегося всеми предоставленными благами и правами хозяйки коленок, растёт ответственность и к вам возникают требования объяснить, что всё это значит. И если вы будете продолжать по умолчанию себя пользоваться предоставленным в ваше пользование выгодным положением на женских коленках, то наступит тот час, когда вас оттуда сдерёт порядок в лице вызванного мною полисмена. – На этом месте Григорий Францевич, распалившийся праведным гневом и чуточку завистью при виде того благоденствия без доли сомнения, которым наполнился Никифер Петрович, обретая счастье и удовольствие на этих коленках, не хотел заканчивать эту свою отповедь, да вот только Никифер Петрович ведёт себя не так, как от него все тут ожидали. И он как будто прислушивается к советам и угрозам Григория Францевича, очень убеждающе потянувшегося за телефоном, – ясно, что звонить знакомому полисмену и жаловаться ему на Никифера Петровича, и не пойми откуда взявшегося здесь гада и ломающего тут все мои планы, – и слезает с коленок их общей знакомой, чьи коленки всегда становились центром внимания их круга общения. Где всех так сближали и одновременно друг от друга отталкивали её коленки. И о чём бы они друг с другом не разговаривали, эти коленки всегда имелись в виду.
А между тем Никифер Петрович слезает совершенно не с задними своими мыслями о мягком и тёплом прошлом, которое находилось буквально рядом с ним, а его лицо выражает присутствие там откровения, которое его сейчас посетило.
– Так вот какой алгоритм по получению для своей «мен» основы квалификационного знака. Это лучше всего выходит через действие стороннего порядка. Надо дать кому-нибудь так в рожу, чтобы он всё своё единоначалие растерял в себе. – На этой своей мысли Никифер Петрович тянется рукой в сторону бутылки с шампанским, которая и должна воплотить в жизнь его целеустремление так профессионально и как есть определиться в своей жизни.
– Извини, конечно, Григорий Францецвич, что я за твой счёт самоутверждаюсь. – Скороговоркой говорит Никифер Петрович Григорию Францевичу, преследуя сейчас одну цель – не дать успеть сообразить Григорию Францевичу насчёт заключённое в его словах посыла. – И если на то пошло, то вы за мой счёт тоже самоутвердились. И я не смог и не имею права найти самого себя… без на то ссылки на вас. – А дальше Никифер Петрович очень специфично объясняет, к чему он всё это ведёт, обрушив на голову Григорию Францевичу бутылку.
– Для полисмена у тебя голова недостаточно крепка. – Проговорил Никифер Петрович, не обращая никакого внимания на визги и крики, которые из себя источали знакомые Григория Францевича, кто тут же, после удара по своей голове бутылкой оскотинился и без всякого пояснения всех своих дальнейших действий, скатился на самое дно местных реалий, закатившись под стол, когда рухнул под этим ударом. – А ты прямо какой-то лоцмен. Выбираешь для себя странные и удивительные маршруты. А вот я, скорей всего, супермен, раз мне всё постижимо и посильно. – С этими удивительными постижениями себя и требованиями к реальности посмотрел на себя Никифер Петрович, и бл*ь, сколько можно терпеть такое надругательство над своим естеством, вырвал себя из-за контекста стола с одной интересной знакомой, в которой был лишь один, но существенный недостаток, она ни на мгновение не замолкала, и без всякого объяснения этого своего поступка, направился туда, куда надо.
И что бы там не думала его хорошая и такая говорливая знакомая, глядя ему в спину, всё не имея возможности сообразить, что это Никифера Петровича так из себя вывело, – не иначе его эгоцентризм, требующий от него демонстрации мужских поступков, – Никифер Петрович сам себе что хочет надумает, тем более сейчас, когда его озарило вдохновение. – А во мне и в самом деле есть что-то от супермена.
А кому в этом зале не приходят на ум подобные мысли, но в другом контексте подачи информации? Да всем и никому в тоже время. И это имя Алладин, ничего в себе впечатляющего не заключает. Никак гастарбайтер с ближней стройки. Кто вырвался сюда с первой получки, само собой переусердствовал в наполнении себя спиртосодержащей жидкостью, и как итог, она сыграла с ним злую шутку, подтолкнув его к вот такой публичности. И ему в общем повезло в том, что здесь люди собрались всё больше добрые и добродушные, и они, его понимая на все сто (сами что ли в своё отроческое время так не гарцевали), дают ему спокойно продолжить то, с чем он вышел на первый план собственного представления. Так что давай Абдулла и какой другой Махмуд, начинай нас тут веселить и радовать пониманием самых простых вещей в своей идейной интерпретации. Ну а если ты захочешь на наш мир посмотреть через призму философского мировоззрения, который распространён в ваших степях и там с помощью которого налаживают местную, скудную на работу и досуг жизнь, также бичуя все местные пороки, то что ж, и от этого момента самокритики никто не застрахован, и люди здесь, все подающие большие надежды и приветы, если и не много тебя разочаруют в плане не подачи милостыни и дачи в долг, то всё же выдадут авансом тебе одобрение.
И хотя кроме этих мыслей было и много других пониманий действительности со стороны этой понятливой зрительской массы, и здесь было из чего выбрать, всё же ничего из того, что было предположено насчёт Алладина, не прошло проверку настоящим.
– У меня к вам всего лишь один вопрос. – Говорит самозванец Алладин. – Что это? – Алладином задаётся этот вопрос с указанием на бутылку в его руках.
Ну а когда заданный вопрос как будто и очевидно в себе включает ответ, в общем, он сама простота, то это и начинает больше всего смущать и сбивать с правильного ответа людей, к кому обратились с этим вопросом. Им вот эта очевидность ответа на вопрос кажется какой-то ловушкой разума, под собой скрывающей более сложный ответ. Вот только как бы они не рассматривали этот вопрос со всех сторон, они ничего в нём обнаружить не могут из того, что может находится в контексте ответа на этот вопрос. И им приходится начинать искать мотивацию для вопрошающего задать этот вопрос. И в данном случае все её видят в этом, так демонстративно озвученном имени Алладина.
– Как понимаю, то это твоя лампа. – С язвительным ехидством делает вот такое заявление один тип за столом, так близко к Никиферу Петровичу сидящий за всё этим же столом, что его не то что можно было с ним спутать, а его не принять за Никифера Петровича не было никакой возможности. И при этом даже в самых обычных для такого рода мест случаях, когда ты несколько переусердствовал в деле своего отдыха, приняв во внутрь много лишнего, и области твоего мировоззрения и широта восприятия реальности, как минимум, в два раз расширилась, дублируясь, чтобы ты ничего мимо себя не пропустил, тебе вдруг сдаётся, что Никифер Петрович никуда не ушёл, оставив здесь своего двойника, то это всё только отчасти так, тогда как на самом деле это был он буквально сам. Вот такой, весь из себя и всем интересующийся, кто молча не будет отсиживаться, когда кто-то тут решил так себя показать и продемонстрировать, чтобы у вас рот заткнулся от потрясения.
Ну а Алладин (а по другому его теперь и не представить, раз он сам так представился и тем самым очень ограничил мысленный манёвр у находящейся здесь публики) взял и отозвался на этот вызов ему со стороны интересующего и неравнодушного к своей судьбе человека, Никифера Петровича, ещё не потекшего по течению и готового побороться за свою судьбу, посмотрев в его сторону и утвердительно заявив. – Она самая.
Никифер Петрович, само собой, только с виду верит в это самонадеянное утверждение Алладина, у кого есть полное право на собственное самосознание и верования, а так-то он человек сам себе на уме и на те интриги и пакости, на которые он способен особенно в состоянии приподнятого духа, в котором он и его спутники за столом сейчас находятся: а это одна интересная дама с острыми коленками, на которые так и хочется присесть, споткнувшись в своих ногам при проходе мимо них, и более ближе к ней и к своим планом насчёт этих коленок сидящий Григорий Францевич, видно видный господин, с вальяжным насчёт себя мировоззрением и допуском до себя только проверенного качества вещей, таких, например, как собственница этих коленок, Эльза Брауновна.
И Никифер Петрович, дабы потрафить самоназванному, конечно, Алладину, а так-то он максимум Алексей или Лёха, поднимается из-за стола и выдвигаясь в сторону, ладно уж Алладина, по своему подходу к нему задаётся ему вопросом по существу, а не какой-нибудь насмешки. – И на что она способна?
– На всё тоже самое. – Даёт многозначительный ответ Алладин, явно подразумевающий собой знание Никифером Петровичем функционала лампы Алладина. И в этом предположении Алладин не ошибся, Никифер Петрович нимало сказок на своём веку почитал, и их услышал, кстати, больше всего со стороны так прилично и призывно выглядящих дам, с такими острыми коленками, как у Эльзы Брауновны. Дамы с виду такой всей из себя недоступной и высоконравственной, а как только поближе с ней познакомишься, то оказывается, что она большая любительница сказок и на коленке придуманных историй.
– Интересно. – Делает словесный манёвр Никифер Петрович, вслед спрашивая. – И как она работает?
– Принцип всё такой же, но с небольшим изменением. Нужно лишь открыть собственноручно бутылку и затем загадать желание. – Отвечает уже только одному Никиферу Петровичу Алладин, так как тот уже стоит буквально рядом и ушами напротив него.
Никифер Петрович с этого близкого расстояния с некоторым недоверием и интересом посмотрел на бутылку в руках Алладина, явно подозревая за Алладином некий подвох. И не найдя с виду ничего такого, за что было бы потом себе стыдно, а внутренние побуждения Алладина пока не рассматривались, обращается с вопросом к Алладину. – У меня действительно есть желание, требующее исполнения, и что от меня требуется, чтобы заполучить для себя эту лампу?
– Только упорство в достижении своей цели и вера в то, что делаешь. – Отвечает Алладин, косясь в сторону того стола, из-за которого вышел Никифер Петрович. И наглядно отсюда даже просматриваемые коленки Эльзы Брауновны дают свои предположения насчёт желания Никифера Петровича.
– Я верю тебе. – Уперевшись взглядом в Алладина, сказал Никифер Петрович и тут же ему была протянута бутылка со стороны Алладина. Никифер Петрович, действуя на рефлекторных началах, перехватывает бутылку, затем только с желанием спросить Алладина о чём-то связанном с технологиями открытия бутылки фокусирует свой взгляд на нём, и как оказывается, то поздно. Алладин его уже оставил наедине с загадкой этой бутылки, выдвинувшись в глубину зала бара (так вот в чём подвох: теперь ему решать, что делать с этой бутылкой, и если ты легковерный лопух, то ты начнёшь с нею мучиться, открывая, а если всё же каким-то образом оказалось, что ты человек разумный и достойный, то ты и сам можешь для себя купить даже две такие бутылки).
Ну и пока Никифер Петрович мучается над дилеммой этой бутылки, Алладин добирается до отмеченного собой стола в одной из кабинок, где его определённо ждали, и остановившись там, задаётся естественным для вот таких может быть случаев вопросом с констатацией факта своего появления здесь. – Вот и я. Вы, как я понимаю, меня ждали.
Омега, кто и находился за этим столом, решил сначала уделить своим вниманием свои наручные часы, посмотрев на которые, он вернулся к Костяну, кем и был Алладин, и дал ответ, косвенно подтверждающий его предположения насчёт себя. – Не так рано. – Здесь возникает пауза, дающая, не то чтобы время сторонам разговора обдумать сложившуюся сейчас ситуацию, а каждая из сторон выжидает, давая своему собеседнику первому раскрыть то, что в общем, все они знают, но почему-то не хочется об этом первому говорить. А так как Костян находился в менее выигрышной позиции, стоя, да ещё и он сюда пришёл, то он первый и открывает свои фигуральные карты.
– Я всё взвесил, и мне недостаточно того, что мне отмерено. – Озвучивает вот такую истину насчёт себя Костян.
– Кто бы в этом сомневался. – Усмехается Омега. – И что ты хочешь?
– Вы знаете. – С долей укора и недовольства в лице дал ответ Костян.
– Добавки? – предположил Омега.
– Можно и так сказать.
– И ты, скорей всего, уже догадываешься, за счёт чего происходит эта добавка? – уставившись в Костяна немигающим взглядом холодной, без примесей откровенности, задался вопросом прояснения истины Омега. И хотя Костян и в самом деле знал ответ на этот вопрос, и он к нему мысленно готовился, дать на него ответ оказалось много сложнее, чем он думал. И ему потребовалась мобилизация всех душевных сил, чтобы сглотнуть всю набежавшую в рот слюну и прохрипшим голосом дать самый краткий и тихий ответ: Да.
– И ты готов, за счёт других строить своё счастье? – а вот и пошли в ход провокационные вопросы, целью которых было сыграть на человеческих чувствах нравственности Костяна, и вызвав в нём жалость к ближнему своему, таким образом переубедить в своём решении так тому и быть. Но Омега не учёл того, что Костян уже подготовил себя к этому шагу, вытравив в себе всё то, что вызывает в нём сомнения.
– Что я должен делать? – с вот такой конкретикой отвечает Костян, давая Омеге понять, что им выбор уже сделан. И этот выбор изначально заложен в человеке его природой, в частности инстинктами самосохранения.
На что Омега сразу не отвечает, он желает растянуть для себя удовольствие, которое он получает, когда получает то, что хочет и предполагает (на это указывает его сверка происходящего сейчас с часами). И Омега, только делая вид задумавшегося над этим предложением Костяна человека, а так-то он всё за себя и за Костяна давно решил, да и не человек он если что, откидывается на спинку своего стула с тем самым расслаблением, которое себе позволяет добившийся всего что хотел подрядчик собственных делопроизводств, и которое для него и не нужно по той причине, что он и не напрягался никогда, будучи уверенным в итоговом результате своего задуманного дела, с этого места из под своего прищура смотрит на Костяна, и так уж и быть, не буду тебя дальше мучать этой паузой, дам какой ожидаешь ответ. – Значит, хочешь стать весовщиком? – задаётся риторическим и ознакамливающим с предложением вопросом Омега.
И судя по несколько озадаченному виду Костяна, то он не такого ответа ожидал от Омеги. Хотя может он не полностью понял, что ему сейчас предлагают. Вот он и переспрашивает Омегу. – Весовщиком? – И при этом краем глаза смотрит в ту область темноты кабинки, где в своё время им был обнаружен весовщик.
Омега, само собой заметил эту растерянность Костяна и его зрительные поиски весовщика, вызвавшие у него новый приступ насмешки, и раз Костян такой непонятливый, он ему разъяснит, что в себя включает его предложение.
– Что делают недобросовестные продавцы, по совместительству работающие весовщиками? – задаётся вопросом с дальним прицелом Омега. И не давая возможности ответить Костяну, сразу даёт всё, как он сильно надеется, проясняющий насчёт своего предложения ответ. – Они взвешивают отпускаемый ими товар по собственному усмотрению. – Здесь Омегой делается пауза, но не для того, чтобы Костян взял слово и сказал, что он всё понял, а она была дана Костяну для закрепления полученного материала. Ну и чтобы это закрепление прошло как надо, Омега ему ещё накинул несколько дополнений.
– Средне взвешенность человека измеряется и определяется через работу его чувствительного аппарата. При этом, как бы это в противоречие с первым утверждением не вступало, – когнитивный диссонанс и отрицание отрицания себя и наполняет сознанием и создаёт значение определённости реальности жизнь человека, – то именно его неуравновешенность, есть по сути определитель его жизненного потенциала и значение его живости. И для того, чтобы человека уравновесить с самим собой, его нужно привести в чувства реальности, то есть объективности, без использования чувственного субъективизма. Ну и дальше на твоё усмотрение. Чем и занимаются весовщики. – Омега вновь сделал паузу, на этот раз для того, чтобы чуть перенаправить свой взгляд в ту самую сторону, куда поглядывал Костян и где когда-то своё место занимал весовщик. После чего он берёт слово.
– Наш, сам видишь, – говорит Омега, таким образом объясняя ситуацию с отсутствием весовщика, не ведущим подсчёт сказанного Костяном, и получается тогда, что Костян сам себе предоставлен, если он такой наивный, – утратил не только чувства доверия, что есть только профессиональное упущение, а он утратил самое главное, чувство реальности, а вместе с ним уже и доверие. Что есть первейший, априори инструмент мер и весов. Где доверие является своего рода универсальным эталоном, отражающим реальность и его измеряющую детальность в виде классификационной модели шкал мер и весов, и единиц измерения.
И в каждой части предметности нашей жизни и действительности, являющимися существительными, со своими глаголами в своей динамике действий, есть определяющее его значение понятие, которое в себе содержит веру в предназначение этой сути вещей и без которой он не состоялся бы. И потеря доверия, а затем и самой веры, ставит итоговую точку в значении того или иного обстоятельства жизни.
Ну так как ты смотришь на то, чтобы занять место весовщика? – по прежнему (то есть без изменений смыслов и фактов предложения) и одновременно по новому задаётся итоговым вопросом Омега, опять придвинувшись к столу и смотря в упор на Костяна.
А вот теперь Костян не спешит давать прямой ответ. Он, понимая, что в нём заинтересованы, начинает выторговывать для себя лучшие условия, как самый настоящий весовщик. Кто мерит мир и его значения не по установленным эталонам мер и весов, а тот же поступок принимает для себя то или иное значение только после торга вокруг него. И взвешивание это прежде всего торг, где на одну чашу весов, как уже ранее оговаривалось, кладётся одно, что тянет на дно всё связываемое с оценочным материалом, а на другую чашу весов взваливается всё другое, что должно приподнять в глазах себя и всех остальных этого неуравновешенного, то есть ещё не взвешенного человека.
– Я как понимаю, – берёт-таки слово Костян, – то и вечность, как категория измерения, имеет свои пределы измерения величины и лимитировано?
– Всё верно. Никто не первый и не последний. Так бы я её охарактеризовал. И твоё понимание вечности приближает к ней. – Отвечает Омега.
– Я согласен быть одним из вечных. – Даёт ответ Костян.
– Тогда занимай свой пост. – Говорит Омега, кивая куда-то в сторону.
– После того, как закончу свои дела. – Говорит Костян, разворачивается и выдвигается в качестве Алладина к тому самому столику, где он оставил наедине с самим собой и решением насчёт лампы Алладина в виде бутылки Никифера Петровича. И как по приходу Алладина к этому столику выясняется, то время тут не стояло на месте вместе с Никифером Петровичем. И Никифер Петрович не стал откладывать до лучших дней решение этого вопроса с бутылкой, приняв её банально за всего лишь стеклянную тару, чьей задачей служит наполнение и сохранение в себе какого-нибудь напитка. А Никифер Петрович, явно не растеряв в себе жизнеспособность мыслить категориями перспектив на как минимум хорошее будущее, – а для этого нужно быть хоть немного в себе сказочником, раз выдвигаемые вами предложения кажутся такими фантастическими и не реальными, – решил не вдруг (он к этому шёл очень долго) поверить во всё сказанное Алладином (по крайне мере, у него будет повод разбить эту бутылку об голову Алладина) и открыть бутылку без использования специальных инструментов.
И бл*ь много раз, а также много и других абстрактных и обсценных слов, часто и всегда используемых при больших сложностях при достижении своей цели и поставленных собой задач, Никифер Петрович, как бы ему не было тошно и больно за себя и за свои сбитые в кровь руки, плюс эта падла, Григорий Францевич вставлял своей насмешкой над ним палки в колёса его действий с бутылкой, раз за разом неподдающейся его напору, а Эльза Брауновна, бывали и такие моменты действительности, что подпадала под влияние подлого Григория Францевича, и больше ему верила, чем ему, Никиферу Петровичу, – может быть уже хватит, Никифер Петрович, ломать тут свою голову и стол этой бутылкой, – всё же настоял на своём и вырвал крышку из лап этой бутылки. И очень своевременно притом. В этот кульминационный момент как раз к их столику подходит Алладин и хочет убедиться, как там дела с его лампой. Может стоит её и её одержимое передать в другие, более целеустремлённые и надёжные руки.
Но как выясняется, то Никифер Петрович справился прежде всего с собой, а уж затем с поставленной перед ним задачей – поверить в себя и открыть бутылку. И разве этого уже не мало для человека, всегда имеющего в себе сомнения. Но видно по Никиферу Петровичу, то этого для него будет мало, чтобы сейчас не говорил в своё оправдание Алладин. И если он убедил так и даже насмешливо Никифера Петровича в том, что это не простая бутылка, а это лампа Алладина со всеми присущими такой лампе заморочками, то он будет требовать исполнения для себя желания, как озвученного приза за эту его трудоспособность, ни смотря ни на что и главное, на здравомыслие.
Ну а Алладин, явно не ожидая и имея при себе обратную уверенность в умении достигать Никифером Петровичем поставленных целей, – слабак он прежде всего и на этом я с ним и сыграю свою злую шутку, – делая только вид, что он в Никифере Петровиче был всегда уверен и поэтому только вручил ему свою волшебную лампу, – не Григорию Францевичу же в самом деле вручать её, у него итак в жизни всё есть и в порядке, и даже Эльза Брауновна, дама скептического склада ума, ближе в его сторону смотрит, чем на Никифера Петровича, человека хоть и более симпатичного, но не может она как-то себя проявить и заявить, как это делает Григорий Францович, от одного чмокания которого при поедании им устриц ставится взволновано в душе и страшно за устриц, которые он так питательно засасывает ртом, – обращается к Никиферу Петровичу с вопросом констатации факта его сделанных успехов. – Вы её открыли?
– Как видите. – С вызовом отвечает Никифер Петрович, демонстрируя Алладину свои руки все в ссадинах и кровоподтёках, указывающих на то, что ему стоила вера в слова Алладина. И теперь ты, Алладин, от своих слов не отвертишься точно. И если попытаешься вывернуться от ответственности за свои слова, то у Никифера Петровича тут же возникнет на месте прежнего другое желание, – прибить тебя, гада, этой бутылкой, – и Алладин будь уверен, получит по голове этой бутылкой.
Ну и Алладин, верно прочитав всё это по Никиферу Петровичу, не стал сразу отнекиваться, заявляя, что его тут все неправильно поняли, я, мол, в гипотетическом плане делал это своё предположение даже, а он, что за ловкий манипулятор человеческим сознанием, поступил более дальновидно и ловко, резко так перехватив бутылку из рук раззявы Никифера Петровича и таким образом купировал для себя первую опасность, которая могла ему угрожать под накалом необузданного здравомыслием гнева Никифера Петровича, если он не сумеет верно понять то, что ему сейчас скажет Алладин.
Ну и Никифер Петрович, так не вовремя спохватившийся на том, что его в перспективе инициативы уплыли из его рук, слегка растерялся и был вынужден занять позицию ожидающего лица, отдав право на первое слово Алладину.
Алладин между тем проскользнул своим взглядом мимо Никифера Петровича и уставился в упор на его соседей по столу, Григория Францевича и Эльзу Брауновну, со своей стороны застывших в напряжённом внимании к Алладину. От кого чего угодно можно в свою сторону ожидать, а учитывая нахождения в его руках открытой бутылки, то риски его неправомерного поведения в свою сторону многократно повышаются. Он, как минимум, может без на то с их стороны приглашения присоединиться к ним за стол, – в ногах, мол, особой правды нет и вредно для организма пить стоя, – и начнёт вносить в их умеренное общение сумятицу неинтеллигентного разговора на самые скользкие для женского интеллекта темы.
Что, естественно, не приемлемо для того же Григория Францевича, вынужденного таким поведением Алладина встать на защиту женского я Эльзы Брауновны, такого беззащитного существа под напором умения Алладина подвести всякую легковерную девушку к той черте, за которой её ждёт падение. И возникшее разногласие между лицами мужского пола за этим столом насчёт места в жизни благородного и интеллигентного мужского лица вот таких интересных дам, какой всем видится Эльза Брауновна, начнёт вскоре выплёскиваться в желании друг другу морду набить. Что вскоре и произойдёт в туалетной комнате, куда они и отлучатся поговорить. А так как результат этого разговора не имеет очевидного ответа для Григория Францевича, всё-таки большого интеллектуала, а не драчуна, то все эти перспективы не могут его не напрячь.
А Алладин быстро окинул и проанализировал своим взглядом Григория Францевича, сделал насчёт него самые обескураживающие и задевающие его я выводы, – Григорий Францевич та ещё амёба, и уж точно мне не соперник, – и перевёл свой бестактный и влезающий куда его не просят взгляд туда в Эльзе Брауновне, где у неё может быть находится самое ею оберегаемое и сокровенное, девичья честь. При потере которой, Эльза Брауновна, явно большая собственница, будет себя потерянно чувствовать, никак не ожидая от себя такой глупости. А вот… Но это не тот случай, тем более о таких, крайне её интересующих вещах, ведут речь строго конфиденциально, а не в такой публичной сфере разговоров. В общем, вынудил этот Алладин сомневаться в себе Эльзу Брауновну, принявшуюся в себе тушеваться от таких прямолинейных взглядов на себя Алладина.
А Алладин посмотрел, посмотрел на всё то, как здесь дела обстоят, да и без всякого словесного предупреждения, вновь взяв Григория Францевича на понт своего взгляда в его самое не хочу, держа его таким образом в тонусе, быстро сократил расстояние между собой и им, …и вот же какая неловкость, трагическая случайность, а может и спланированная жестокость, содержимое бутылки в его руках начинает не просто выплёскиваться, а буквально выливаться на штаны и брюки одновременно Григория Францевича. А Григорий Францевич, застанный врасплох даже не самим этим действием по смешиванию себя с грязью, а таким столь дерзким и хамским поведением Алладина, для которого точно не существует этических норм и правил поведения в общественном месте, сидит не двигаясь и не сводит своего взгляда с преступления в сторону своей репутации со стороны этой падлы, Алладина.
И только тогда, когда его штаны до предела промокли и бутылка была полностью вылита и поставлена на стол перед Григорием Францевичем, он, ощущая на себе любопытные взгляды людей вокруг и главное Эльзы Брауновны, наконец-то, нашёл в себе нестерпимые слова негодования и возмущения.
– Да как вы смеете?! – переполненный негодованием за вот такое преступление против своей личности, начал повышать ставки Григорий Францевич. – Да кто вы такой, чтобы себе такое позволять?! Да куда смотрит администрация заведения, получающая прибыль из моих рук?! – И хотя много из сейчас сказанного Григорием Францевичем на нервах и на пределе умственных способностей, затуманенных его гневом, являлось эмоциональным всплеском, без присутствия в себе рассудительности и разумности, всё же последняя, выдвинутая им претензия в сторону администрации бара, не вызвала положительного отклика в лице бармена, до этого момента занимавшего почти нейтральную позицию, но после того, что он сейчас услышал от Григория Францевича, решившего всю вину переложить на администрацию бара, то есть на него, он видеть не хочет этого подлого и никчёмного человека, Григория Францевича.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?