Читать книгу "Парфянская стрела. Роман"

Глава шестая
Катрин

Выяснить до конца отношения с Катрин Волохову помешал путч, который в конце мая подняли анархисты в Барселоне.

На улицах выросли баррикады. Брусчатка у собора Гауди была вся выломана и уложена на брустверы в ближайших переулках. Анархисты захватили кавалерийские казармы и распугали толстых, похожих на котов, крыс, которые кормились отбросами солдатских кухонь.

Дерзкие и шумные бойцы с красно-чёрными повязками на рукавах пытались устанавливать свои порядки два дня. На третий день регулярная армия Испанской республики с боями пробилась сквозь баррикады к центру города.

С фронта сняли несколько интербригад, в том числе и бригаду товарища Падре. Войска подавили мятеж.

Затем зачинщиками путча занялась Сегуридад, служба безопасности республиканского правительства Ларго Кабальеро.

Пётр Николаевич не видел Катрин все эти три дня, когда Барселону было не узнать. Опустели улицы. Ветер нес к морю черные полосы, пахло гарью. На бульварах больше не продавали цветов. В кабачках не пели. Куда-то пропали шарманщики со своими скрипучими шарманками. И добыть порцию паэльи стало большой проблемой.

Зато много на улицах много и часто стреляли. Пальба слышалась в разных районах города. Барселона сражалась.

Волохов искал Катрин все эти дни, в которые бурлила ненавистью и кровью Барселона. Но так и не нашел.

А Катрин была где-то в предместьях на баррикадах. Волохов случайно узнал об этом от Мигеля, видевшего её у кавалерийских казарм, откуда выходил под красно-чёрными знаменами на позиции к Бадалоне отряд анархистов Андре Ромеро.

«Что может быть логичнее, – иронично думал тогда Пётр Николаевич. – Пробитое пулями знамя. И девушка рядом с несгибаемым борцом против тирании».

Волохов видел нечто подобное в парижском музее – картину Делакруа «Свобода на баррикадах». Сплошная поэзия для взбалмошной дамочки, вздумавшей обожествить своего кумира.

«Зачем я так? – оборвал себя Волохов. – Это просто боль. Или зависть. Или то и другое вместе. И потом, что дурного в желании погибнуть за правое дело? Абсолютно ничего, конечно. Только этот вопрос не снимет главного. И боли не убавит».

Пётр Николаевич увидел Катрин на шестой день после путча, поздно вечером. Она ворвалась в его номер и прямо с порога заявила о том, что сидеть сложа руки преступно.

Она кричала о том, что они расстреляют его, как уже расстреляли на кладбище Санта-Роха многих арестованных.

– Кого расстреляют? За что? – спросил Волохов Катрин.

В её глазах была пустота. Вопрос Волохова, казалось, потряс её. Она даже не поняла, о чем её спрашивали.

– Кто? Андре Ромеро, – сказала Катрин, – Надо спешить. Иначе мы не успеем…

– Что?

– Спасти его, черт побери!

И Катрин стала говорить сбивчиво, бессвязно, взволнованно – Волохов никогда не видел ее такой. По её словам, после разгрома анархистов Ромеро не удалось вырваться из города. Мигелю удалось укрыть его в квартале Баррио Чино на конспиративной квартире. Но по следу Ромеро уже шли сыщики республиканской полиции. И они могли арестовать Андре с часу на час.

– Хорошо, хорошо, Катрин, успокойся, – сказал Волохов, – Они не найдут его.

– Правда?

– Да, обещаю.

Катрин с надеждой и мольбой смотрела на него, как на мессию. Как на человека, подавшего ей флягу с водой в безводной пустыне. Из-за этого молящего и униженного взгляда Волохов не смог отказать Катрин.

Конечно, он мог просто умыть руки и остаться в номере. Ничего не предпринимать. Сыщики республиканской полиции покончили бы с Ромеро. Но смерть неистового анархиста ему лично была не нужна, несмотря на ревность, которую испытывал Волохов к бородачу-каталонцу. К тому же, сказал себе Волохов, этот анархист может ещё пригодиться в деле, если поставить его под свой контроль и навязать выгодные для работы на Москву правила игры.

Потому Волохов и заставил себя помочь Катрин. Успокоив Катрин, он отправился к своему знакомому – начальнику местного отделения Сегуридад Энрике Хименесу.

В служебном кабинете старины Энрике не оказалось. Волохову удалось разыскать его к вечеру в уютном домишке под черепичной крышей, который прятался среди олив.

Смеркалось. Несмотря на поздний час, Хименес сидел за тарелкой украинского борща. Он пил русскую водку и закусывал бутербродом с красной икрой.

Подобных гастрономических пристрастий вряд ли можно было ожидать в доме мрачного астурийца, гордившегося своим пролетарским происхождением. Но Волохова это ничуть не удивило.

Хименес в конце двадцатых работал в Москве, в Коминтерне. Был женат на своей секретарше, которая родилась на Брянщине. Волохов вышел на него по оперативной разработке. Нужны были кадры для работы на Пиренеях. Волохов тщательно изучал все досье испанских коминтерновцев, готовясь к работе в Каталонии.

Отказавшись от угощения Хименеса, Волохов сразу заговорил об аресте Ромеро. Он заметил, что эта тема только испортила аппетит астурийца.

Хименес вытер толстые губы расшитым красными петухами рушником и отправился в соседнюю комнату за портфелем, в котором он приносил домой некоторые бумаги. Донесения и списки арестованных Хименес разбирал по ночам, вне сутолоки своих служебных апартаментов, вечно переполненных озабоченными контрразведчиками.

Испанец положил перед Волоховым машинописный лист, заполненный текстом до половины.

– Читайте, – сказал Хименес.

Того, что было напечатано в двух абзацах, оказалось более чем достаточно для того, чтобы Петр Николаевич внимательно и серьезно посмотрел в широкое лицо Хименеса, сразу переставшего дожевывать веточку петрушки.

– Глупая провокация. Вы с ума сошли. Если все это затеяли именно вы, – быстро и холодно заговорил, смотря в глаза Хименесу, Волохов.

– Мы ничего не придумали, компаньеро. Зачем? Он нам не нужен. Но у нас есть неприятный факт. Шпионаж в пользу Франко. Агент выявлен. Все улики. Что с ними делать? Ничего? О, не получится! Меня самого поставят к стенке ребята из Мадрида. Барселона – очень маленький город.

Волохов ещё раз перечитал то, что было написано в поданной Хименесом бумаге: «Ваш приказ о внедрении наших людей в ряды анархистов и троцкистов исполняется с успехом. Выполняя ваш приказ, я встретился в кавалерийских казармах Барселоны с господином Н. – руководящим членом организации анархо-синдикалистов. Я ему сообщил все ваши указания.

Он обещал мне послать в Барселону новых людей, чтобы активизировать работу. Благодаря этим мерам организация анархистов станет в Барселоне реальной опорой нашего движения. Пастух».

Волохов понял: люди из Сегуридад действительно могли расшифровать текст, написанный шифром, который использовали для секретных документов франкисты. Код был получен агентурой Орлова от верного человека, внедренного в генеральный штаб Франко, и только неделю назад передан для работы Сегуридад.

– Это подлинный текст, он не успел отослать его франкистам. Мы перекрыли после путча все дороги, – сказал Хименес. – Я сам обнаружил шифровку в его бумагах. Он написал ее специальными чернилами…

– Симпатическими, – задумчиво уточнил Волохов.

– Да-да, компаньерос, этими самыми. В брошюрке между строк.

– В какой брошюрке?

– В тонкой, в бумажном переплете. Там было написано про него самого. Какой-то журналист написал из Москвы. Хорошо написал. Как про героя. Я даже зачитался. Плохо, когда враг слишком смел.

«Смелости ему не занимать. Интересно, как он поведет себя на расстреле», – про себя ядовито подумал Волохов, возвращая документ Хименесу.

Шифровка была слишком серьезной уликой. Она ставила черный крест на жизни Андре Ромеро. Сейчас его смерть стала бы для Волохова обстоятельством, усложняющим работу.

Излишней была бы гибель Ромеро и для Орлова. Французские газеты и так подняли вой из-за разведывательных операций советской разведки в Испании. Буржуазная пресса переполнена измышлениями о том, что якобы НКВД вольно ведет себя на Пиренеях. Как дома, в СССР.

Те же репрессии, убийства, провокации. Испания – полигон для экспорта красной заразы в Европу. Так писали газеты во Франции и в Германии, в Англии и Португалии, в США. Гибель Ромеро, добровольно отдавшего золото, станет еще одной темой для истерии в прессе – лишнее пятно на сотрудников Орлова. «Центр не одобрит такую топорную работу», – подумал Волохов.

За годы работы в органах НКВД Петр Николаевич привык равнодушно, без эмоций, как к простой необходимости, относиться к потере людей, к их гибели. Это было следствием борьбы, тайной, никогда не прекращавшейся войны. Без потерь не выигрывают сражений.

Но Петр Николаевич не любил, когда люди выбывали из боя вот так неожиданно, непредсказуемо. С Ромеро он связывал некоторые расчеты для дальнейшей работы, ведь, судя по результатам Мигеля в последней операции, Ромеро охотно шел на контакт. Планы Волохова могли рухнуть в одночасье с арестом анархиста. И, наконец, это обстоятельство Волохов тоже не желал сбрасывать со счета: Катрин.

– Хорошо, – сказал Петр Николаевич. – Допустим, Ромеро – враг. Проблема закрыта. Но вы не можете ограничиться только одной уликой. Пусть даже и такой весомой. Надо провести расследование.

– Мы проведем. Обязательно. Напрасно погорячились ребята. За этим Ромеро следовало бы понаблюдать. У него широкие связи.

– Несомненно. Возможно, для пользы дела было бы неплохо выпустить его из-под ареста.

– Нет, поздно. Франкисты тоже не дураки. «Пятая колонна» не поверит ему. Теперь. Придется передавать бедолагу в Мадрид. Там знают, что делать с такими, как он. Мы повезем его завтра на рассвете. Хотите сопровождать, компаньеро?

– Пожалуй, да. Не хотелось бы, Энрике, чтобы твои ребята по пути в Мадрид нарубили дров с этим парнем. Я пойду с ними. Но не на рассвете. Через два часа. В ночь.

– В ночь? В горы? Глупо! Тропы узкие, легко сбиться с маршрута. Что, если небо закроют облака и выйти к стоянке грузовика не получится? И потом… Франкисты. Горцы любят караулить наших на тропах. По ночам случаются перестрелки. Засада – штука неприятная. Что скажешь?

– Мне наплевать, Энрике, на твои горы, – астуриец, возомнивший себя рыцарем плаща и шпаги, начинал все больше раздражать Волохова, – Я сказал, что мы пойдем ночью. Се-го-дня. Через два часа. И мне наплевать на твой маршрут. Мы дойдем до грузовика. Как? Не твоя забота. Поведу группу я. Лично.

– Ладно. Если ты так хочешь, компаньеро, – развел руками Энрике Хименес. По большому счету его не слишком заботила судьба анархиста. Хименес вновь принялся за остывающий борщ, махнул рукой и пробубнил с набитым до отказа ртом.

– Веди его куда хочешь. Я сообщу в Мадрид, что это была твоя идея, компаньеро!

– Валяй, – резко бросил, уходя из дома Хименеса, Волохов.

– Нет, эти русские слишком горячий народ, – проворчал Хименес, вгрызаясь в сахарную косточку.

Над горной грядой в окрестностях Барселоны в черном небе сверкали яркие и холодные звезды.

Они шли по козьей тропе – пять мужчин в пилотках с болтавшимися на ветру кистями, пять компаньерос, увешанных оружием, флягами с водой, рюкзаками с притороченными к ним скатками армейских плащ-палаток.

Петр Волохов шел в этой колонне замыкающим. Это место в строю, он занял после короткого разговора с Мигелем, обливавшегося потом, то ли от быстрой ходьбы по скалистым откосам, то ли от нервного напряжения. Группа должна была выйти к серпантину на другую сторону долины, которая простиралась за отрогом гряды. Двигались по компасу, с трудом выбирая правильное направление на тропинках, прорезавших плато густой сетью.

Перед коренастым, сильным, крепко сбитым, но близоруким, в круглых очках-рондо Мигелем, сжимавшим карабин маленькими ладонями, вышагивал компаньеро Ромеро. Он шёл молча, изредка оборачивался. Поглядывал куда-то назад, словно ожидал, что в той стороне, куда он смотрел, покажутся еще какие-то люди.

Оглядывался в ту сторону и Мигель, но он ничего не замечал. За их небольшой, но выдерживавшей довольно быстрый темп ходьбы группой никто не следовал.

Мигель перехватывал тревожный взгляд Ромеро и улыбался ему в ответ, обнадеживающе, едва приметно кивал головой и жестом приглашал друга следовать далее.

Шли уже третий час. Без остановки. Звезды медленно угасали в становившемся всё менее плотным и чёрным небе. Приближался час рассвета. Ромеро озабоченно спросил:

– Далеко еще, амиго Мигель?

– Не знаю, друг, но грузовик без тебя не уедет, – торопливо ответил шуткой Мигель.

«К чему эти шутки? – зло подумал Волохов, – Глупая бравада».

Мигель тут же по-русски крикнул шагавшему позади Волохову:

– Петр Николаевич, сколько еще осталось?

– Немного, совсем немного… – не сбавляя темпа ходьбы, откликнулся Волохов.

Шагавшие впереди парни, назначенные Хименесом для конвоирования Ромеро сотрудники барселонского отделения Сегуридад, остановились. Самый рослый, шедший впереди всех, снял автомат с предохранителя и прислушался. Откуда-то сверху, со скалы, за которой тропа выходила в долину, посыпались мелкие камешки. Группа замерла.

Ромеро по привычке схватился за кобуру своего именного маузера, но оружия у него не было. Его отобрали при аресте люди Хименеса.

Они простояли пару минут, слушая, как катилась по откосу галька, как тревожно стучали их собственные сердца. Каждый, кроме арестованного Ромеро, приготовил оружие к бою.

Ничто более не нарушило покой ночи в горах. Группа могла следовать дальше. Но Волохов властно приказал остановиться.

– Хосе, – обратился Волохов к парню, который шел самым первым, – нужно разведать лощину. Если мы выйдем из кустарника на открытое место, они перестреляют нас, как перепелок.

– Не перестреляют, – угрюмо сказал Хосе, даже не пошелохнувшись в ответ приказ Волохова.

– Значит, ты хотел бы получить пулю в лоб? – спокойно рассудил Волохов.

– Нет, конечно, компаньеро. Зачем мне пуля? Но зачем мне делать то, что мог бы сделать Рамирес, – кивнул Хосе на второго сотрудника Сегуридад.

Рамирес вздохнул, поправил автомат, гранату на поясе и пошел к кустарнику.

Когда Рамирес скрылся в зарослях акации, Волохов распорядился:

– Общий привал, десять минут.

Хосе, не спеша, снял с пояса флягу, тряхнул ее и с досадой перебросил ее за спину. Он облизнул сухие губы.

– Возьми мою, я успел разбавить воду уксусом, – Волохов протянул свою фляжку, шагнув к Хосе.

Каталонец сдержанно поблагодарил Волохова, гордо кивнув головой, тряхнул флягу, но пить не стал. Он отбросил её в сторону, на кучу щебня, затем плавно снял автомат с предохранителя, направив смертоносный ствол на Волохова. Через миг палец каталонца рванул бы спусковой крючок, и автоматная очередь враз срезала бы всех остальных участников группы, первым из которых был бы Волохов.

Автомат каталонца не заговорил. Хосе дёрнулся, грузно осел на камни, даже не успев вскрикнуть. В руке Мигеля неведомо откуда появился тонкий, как игла, стилет. Клинок вонзился в левый бок Хосе, прямо под сердце.

Сначала Ромеро совсем не понял, почему упал в обморок здоровяк Хосе. Он хотел что-то сказать Мигелю, но тот знаком дал ему понять, что Андре следует молчать, остаться на том месте, где он и стоял.

Журналист вытер стилет о край куртки Хосе, покосился на Ромеро. Мигель улыбнулся, направился к зарослям акации, стискивая в руке стилет.

Он вышел из зарослей несколько минут спустя. Вычистил лезвие пучком сухой травы. Спрятал стилет в рукав куртки.

– Путь свободен, компаньерос. Вперед.

Они прошли по тропе, продираясь сквозь переплетенные ветки акаций. Ромеро шел теперь последним.

На повороте тропы, выходя из кустов, Ромеро споткнулся о торчавший из высокой травы подбитый гвоздями ботинок Рамиреса и едва не упал.

Волохов и Мигель вернулись, оттащили тело мертвого контрразведчика подальше в заросли.

Перед спуском в лощину, за которой в предрассветном сумраке белел меловой серпантин шоссе, Волохов отдал Ромеро гранаты, снятые им с поясов контрразведчиков, и короткоствольный автомат Томпсона.

– На шоссе тебя будет ждать грузовик. Мигель позаботился. Шофер – надежный человек. Он из Льянчи. Пройдете через окно на Пиренеях. Из Перпиньяна до Монпелье прямой поезд.

Волохов протянул Ромеро потертый бумажник:

– Вот деньги. Доллары. Французы их принимают.

– Только не меняй их сразу за Пиренеями, – усмехнулся Мигель, – В Перпиньяне курс обмена на франки гораздо ниже парижского.

– Спасибо, друзья, я знаю, меня не облапошат, – засмеялся Ромеро, засовывая бумажник во внутренний карман своего потертого плаща.

– Тебе тоже большое спасибо, Андре, – сказал Волохов, – Ты нам здорово помог с этим чертовым золотом. Спасибо. Услуга, как говорится, за услугу.

– Спасибо за все, компаньерос. Мы еще отведаем французского перно где-нибудь в кабачке на Монмартре.

– Непременно, Андре, – сказал Мигель, стискивая на прощанье твердую, как дубовая чурка, ладонь Ромеро.

Анархист немного постоял у спуска в лощину. Он смерил взглядом расстояние до серпантина шоссе.

– До шоссе по карте не более четырех километров. Иди на ту звезду, – Волохов указал Ромеро на небосвод. Анархист согласно кивнул, сжал кулак и взмахнул рукой:

– Салют, компаньерос! До встречи в Париже!

Волохов и Мигель молча смотрели, как уходил в ночь Андре Ромеро. Его фигура четко выделялась на светлом фоне каменистой лощины до тех пор, пока ее не скрыл сумрак еще не расставшейся с землей ночи.

Когда Мигель совсем растворился в ночном мраке, Мигель подтянул лямки рюкзака и посмотрел на звезды. Улыбнулся:

– Я бы тоже с большим удовольствием шагал бы сейчас рядом с Мигелем, выбирая путеводную звезду. Единственную. Свою. Шагал бы себе через горы. А утром купил бы у пастухов овечьего сыра и молока.

– Утром мы позавтракаем в таверне у мельницы. Поверь, Мигель, этот вариант получше твоей дешевой романтики. Надо же и о здоровье подумать.

– Каждому свое счастье, – мечтательно сказал Мигель, – Одним одно, другим – другое. Правда, Пьер?

– Верно, ты о тех парнях, которые остались лежать в терновнике?

– Нет, в общем, так сказать, смысле. В философском. А парни? По-моему, их подучил Хименес. Я давно его подозревал. Он слишком падок на деньги. Таких легко перевербовать. У этих республиканцев все продается и покупается. Говорят, сам Ларго Кабальеро не гнушается взяток. Или это все вранье?

– Ерунда. Пропаганда франкистов.

– Я так и думал. Но Хосе хотел выстрелить первым. Зачем? Решил переметнуться к франкистам за наш счет?

– Может быть. Но в принципе он был неплохим парнем. Мы вместе с ним дрались зимой под Уэской. Он великолепно стрелял марокканцев на выбор. Такие, как он, обычно не думают о деньгах.

Мигель кивнул в знак согласия. Он размеренно вышагивал по каменистой тропе. Волохов слышал, как хрустел песок под толстыми, с железными шипами, подошвами его альпинистских ботинок. С минуту Мигель молчал, размышляя о чем-то своем, помахивал сорванной с куста по пути веточкой. А потом сказал:

– На этой войне мы могли бы неплохо приторговывать индульгенциями. Если бы получили разрешение Совнаркома.

– Сверхцинично, Мигель. И потом… Мы же атеисты.

– Атеисты тоже иногда думают о грехе вообще. И о грехе убийства, в частности. Нет? Но мы сможем спать спокойно. С чистой совестью.

– По-моему, чистая совесть может быть только у идиотов, запертых в сумасшедшем доме.

– Не согласен. Идея, как хороший зубной порошок, удаляет любое пятно на совести.

– Это о какой же ты идее?

– Пролетарский интернационализм. Ты против интернационализма, Пьер? Что-то не верится.

– Я не против, но ты рассуждаешь как-то странно. Ты понимаешь хоть сам, о чем толкуешь?

– Вполне. Мы убивали ради идеи. А не ради спасения собственной шкуры или ради наживы. Пожалуй, этим только мы и отличаемся от джентльменов с большой дороги. Чего не сделаешь во имя пролетарского интернационализма.

Через час и сорок минут, когда Волохов и Мигель все еще шли по петлявшей кольцами по склонам гор козьей тропе, где-то далеко в ущелье ударило гулкое эхо. Будто какой-то невидимый великан – эпикуреец откупорил бутылку с шампанским. Звук долго плыл над горами. Мигель подсветил фонариком на циферблат наручных часов.

– Без четверти четыре, – сказал он, – Они вполне могли уже проехать несколько километров.

– Конечно, – согласился Волохов, – их не остановит никто. У Андре хорошие документы. Я сам выбрал их в нашей картотеке. Но послушай. Грохот! Похоже на мину.

– Эхо?

– Да.

– Это, несомненно, гром. Здесь еще не было войны. Откуда здесь мины? В июне в горах случаются ливни. Посмотри на небо. День, держу пари, будет серый.

– Возможно. Идем, мы еще сможем добраться до Сабаделя засветло.

Оказавшись в Барселоне, Волохов не утруждал себя сочинением легенды о пропаже двух сотрудников Сегуридад.

Хименесу, который равнодушно справился о своих людях, Волохов с не меньшим безразличием ответил, что Хосе и Рамирес спрыгнули с кузова грузовика на шоссе за Таррагоной, заявив, что они в гробу видали всю эту войну и приключениями в Барселоне они сыты под завязку.

Самому Хименесу, по словам Волохова, они передали пламенный каталонский привет, от души пожелав своему бывшему начальнику никогда не попадаться у них на пути.

Волохов слегка пожурил Энрике за плохую работу с кадрами. В ответ Хименес сдержанно выдал на чистом русском языке замысловатое ругательство из обихода замоскворецких извозчиков.

– Ты оказался прав, Пьер, – сказал Хименес после того, как из его заваленного бумагами кабинета вышел сотрудник со списком личного состава, из которого были вычеркнуты имена Хосе и Рамиреса.

– В чем же? Наконец, Энрике, ты сообразил, что все, что ни делается – к лучшему.

– В том прав, что Ромеро вовремя передали вашим людям в Мадриде. Если бы за дело не взялось НКВД, у меня теперь было бы гораздо больше проблем. Ведь они все равно отбили бы его у охраны тюрьмы. Центурия Бенареса появилась бы слишком поздно. Они знали точное расположение его камеры.

– Послушай, Энрике. Мне трудно понять тебя, когда ты говоришь сплошными загадками. Во-первых, кто что знал? А во-вторых…

– Немцы всё знали. Они атаковали тюрьму около двух ночи. Бросили пару шашек с белым дымом и взорвали главные ворота. Охрану первого корпуса перестреляли спящей. А потом выбили дверь в седьмой камере. Но…

– … Ромеро там уже не было. Ты это хотел сказать?

– Разумеется. Ромеро забрали вы. Слава мадонне Компостельской, во веки веков! Да сохранит нас ее милость.

– Нападавшим удалось уйти?

– Где там! Почти всех перебили. Их окружили в тюремном дворе у самых ворот. Бенарес еще вчера получил на центурию пулемётные ленты.

– Но почему вы решили, что это были немцы?

– Уцелевшие охранники показали, что нападавшие отдавали команды на немецком. А кто у нас говорит по-немецки? Интернационалисты, гестапо и легион «Кондор». Все.

– Ну, еще журналисты из отеля «Тэйлор»…

– Ах, да, точно. С ними была одна журналистка. Русая челка. Комбинезон.

– Катрин Пат? Американка? Не может быть!

– Да, она, клянусь Чёрной Богородицей. В воронке от взрыва нашли американский паспорт, обрывки комбинезона. Её, наверное, разорвало минометной миной. Ребята из центурии Бенареса пользовались минометом. И потом… у неё, сдохнуть мне без причастия, не сработала граната. Это точно видел Фуэнтес. Ты же знаешь, Пьер, эти наши самодельные гранаты.

Волохов окаменел.

– Где тело? – едва смог выдавить он.

– Передали в консульство США. И вещи её тоже. Что смогли собрать… А они…

– Не может быть, – прошептал Волохов.

Хименес оборвал себя на полуслове, заметив, как Волохов изменился в лице. Астуриец испуганно округлил глаза:

– Передавать тело в консульство было излишним? Но мы всегда так поступаем с иностранцами. Французов – французам, американцев – американцам. Порядок.

С Катрин Волохов проститься не смог. Консульство переправило гроб на эсминец военно-морского флота США, посланный к Барселоне правительством заморской державы для эвакуации американских граждан.

У него не осталось её вещей. Ничего. Кроме двух шпилек, забытых как-то случайно Катрин на трюмо в его номере, да платка с монограммой.

Петр Николаевич отложил эти вещи в конверт, собираясь вернуть Катрин после завершения их странного романа, которого, как он иногда со страхом думал, возможно, совсем и не было. Можно ли считать романом несколько томных бесед, прогулок, намеков и случайных поцелуев?

Игра. Не более. Им стоило бы по-настоящему объясниться. Чтобы расставить все по местам. В этом много раз Волохов убеждал себя.

Однако он никак не мог начать очень трудный разговор, которого, может быть, так ждала от него Катрин. Или не ждала вовсе? Жаль, что им объясняться не пришлось. Она ушла недопонятая им, с недосказанными фразами. С наивной иронией. Так и не получившая от него обещанного букета пышных каталонских крокусов.

В июне 1937 года, в Барселоне, и потом, бессонными ночами в отелях, на конспиративных квартирах в Париже, в Москве, везде, где ему было суждено побывать до начала войны, Волохов пробовал представить себе, как бы происходил разговор, примиривший бы их, сделавший ближе.

О чем бы они говорили? О Барселоне? О войне? О бородаче Ромеро? Они могли бы говорить о тысячах вещей, о случайностях. Обсуждать общих знакомых. Спорить об английской стилистике, наконец. Впрочем, в стилистике (по недостатку образования, на которое не хватало времени из – за оперативной работы) Волохов разбирался слишком слабо, чтобы иметь какое-то определенное суждение.

Он прокручивал сотни раз этот воображаемый диалог и жалел только об одном, что в тот вечер, накануне анархистского путча, не позаботился о том, чтобы убедить Катрин. Обратить ее в свою веру. Он был даже готов рассказать ей кое-что из того, о чем она не могла ничего знать – о золоте, которое нужно было вывезти из Испании в Союз, чтобы рабочие могли построить новые танки и пушки, самолеты и корабли. Скоро, очень скоро драться с фашистами придется не только на Пиренеях. Волохов не сомневался, он знал, уверенный в том, что «испанская партия» открывала для чекистов всего лишь новые горизонты. Смертельный удар по врагам Революции и её Вождя – главное дело ожидало в недалеком будущем, впереди.

Да, он не смог и не успел рассказать ей многого. А еще очень жалел, что не успел достать для Катрин табаку. Нет, не чёрного, турецкого, душистого, крепкого, как деготь, каким пробавлялся анархист Андре Ромеро. Нет, настоящего виргинского. Такого, каким набивали её любимые пахитоски.

После майских событий, после подавления путча в отеле «Тэйлор» мало что изменилось. Все так же подавали обильные и сытные завтраки, обеды и ужины. Все так же работала котельная в подвале. Все та же публика поднималась по устланной пушистым ковром мраморной лестнице, чтоб квартировать в роскошных номерах.

В середине июля калифорнийский еженедельник «Морнинг пост» прислал в Барселону нового военного корреспондента – плотного, осторожного человека в грубом свитере. Американец часто сидел в ресторанном баре, покуривая трубку сандалового дерева. Он с интересом прислушивался к разговорам, огорошивал собеседников парадоксальными вопросами, потягивая перно из узкой рюмки.

Загадочное исчезновение из барселонской тюрьмы Ромеро породило немало домыслов и сплетен. Журналисты в «Тэйлоре» живо обсуждали эту бывшую пару недель актуальной, но потом быстро забытую тему. Говорили, что Ромеро вызволили из тюрьмы сподвижники Витторио Видали, бывшего некогда работником Коминтерна. Позднее, уже в Москве, Волохов узнал, что говорили о том самом Видали, принимавшем участие в организации убийства Троцкого.

Прошел по Барселоне слух, что побег Ромеро организовало гестапо по личному указанию Гиммлера, использовав свою агентуру среди немецких интербригад. Волохов подметил, как взволнованно воспринял компаньеро Мигель за завтраком в отеле «Тейлор» разговор об аресте и внезапном исчезновении из тюремной камеры Ромеро. Весело и ядовито-остро шутивший на тему недавних заявлений лидера испанских фашистов Франко Мигель осунулся, примолк.

– Я всегда полагал, что вы, коммунисты, против политических расправ? – зачем-то сказал Мигелю журналист-американец, представлявший в Барселоне еженедельник «Морнинг пост».

Он залпом опрокинул в свою луженую глотку наполненную доверху рюмку перно. Обжигающий высокоградусный напиток янки пил, как воду.

Волохов подумал, что в этом искусстве американец мог бы посоревноваться с Андре Ромеро.

– Если вы об анархистах, то это совершенно несерьёзно, – озабоченной скороговоркой, но с чувством, проговорил Мигель. – Бредовая затея всяких психов и сумасбродов, в сущности, просто ребячество. Но у них были мечтатели, люди чести, которые дорого заплатили за иллюзии. Их просто сбили с толку. Анархистов разбаловали деньгами. Им платили сначала все – коммунисты, клерикалы, фашисты, социалисты. Когда денег слишком много, пользы получается немного. И в этом парадокс. Большие деньги не дают великих вождей. Бедные анархисты. Законченные кретины.

– Много народу, как думаете, погибло во время этого восстания?

– Меньше, чем потом расстреляли люди из республиканской полиции. Или ещё расстреляют… Анархисты? Из врагов республики, похоже, они так никого и не убили. Ни на фронте, ни в тылу. Разве только двоих-троих поставили к стенке в Барселоне.

– А вы были на баррикадах?

– Как вам сказать. Я послал оттуда телеграмму с описанием этой гнусной организации анархистов и их подлых фашистских махинаций. Деловым человеком там был Ромеро. Мы прекрасно поработали с ним, я даже назвал бы его моим другом. Он был способен на настоящую дружбу. Это сегодня редкость. Он вообще был замечательный парень, но заблуждался. Политически.

– Вы сказали – был.

– О, конечно, он был с нами. Здесь, в Барселоне.

– Где он теперь?

Мигель налил себе немного перно, выпил.

– Наверное, он уже в Париже. Я так думаю. И даже уверен.

– Говорят, этот Ромеро был напрямую связан с фашистами?

– А кто с ними не связан?

Это был один из сотен, пустоватых, по мнению Волохова, разговоров, состоявших из недомолвок, бахвальства, кусочков правды, смешанных с желанием выставить свою персону в более выигрышном свете. Волохов не придал бы никакого значения этому разговору, интересовавшему разве только недавно прибывшего в Барселону журналиста-американца, еще не успевшего как следует обзавестись информаторами и связями.

Он не оставил бы в памяти мнений, о которых был уже достаточно осведомлен. Но Волохов мысленно занес фрагмент беседы Мигеля с американцем к категории материала, заслуживающего анализа. Почему?

Может, потому, что инстинктивно чувствовал, что именно вот эти слова, жесты, настроения лиц, за которыми он наблюдал, следует сберечь для будущего. Возможно, мимолетные, как казалось тогда, впечатления будут обязательно востребованы. Он восстановил тот разговор в ночь на 18 июля 1941 года, тщательно просеивая события недавнего прошлого.