Текст книги "Жизнь статиста эпохи крутых перемен. История историка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-statista-epohi-krutyh-peremen-istoriya-istorika-288702.jpg)
Автор книги: Игорь Кривогуз
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
А в ноябре она родила сестренку, которую назвали Таней. По этому случаю к нам в гости впервые в Ново-Александровской пришли Чернышевы. Принести к чаю небольшой пирог. Ничего похожего на прежние застолья. Ни песен, ни музыкальных инструментов.
Зимой мы радовались макухе и жому, которые отцу иногда удавалось доставать. Размельченную макуху с водой заворачивали в тряпочку и давали малышке вместо соски и прикорма. Мне выдавался кусочек макухи и я грыз его, наслаждаясь вкусом подсолнечного масла. Однажды папе где-то удалось раздобыть много сметаны. С моим участием он долго взбалтывал ее в большой бутыли – четверти, и она превратилось в кусок давно не виденного сливочного масла. Мне показалось, что я никогда не пробовал ничего вкуснее. Жаль, что оно быстро закончилось.
Позже отец рассказывал, что мама тогда опухла от голода, у нее была водянка. Чтобы ей с Таней и всем нам выжить, родителям пришлось, опустошая сундук, выменивать на продовольствие последние хорошие вещи, а также серебряные ложки и даже свои обручальные кольца.
В Ново-Александровской, в Кавказской и других станицах голод был повальным. Немало людей умирало от истощения. Да еще, как говорили, с Украины хлынул поток просивших подаяния голодающих с детьми. А местные сами вымирали семьями. Ходили слухи о случаях людоедства, называли станицы, фамилии.
Двоюродная сестра – Лена Кривогузова – вспоминала, что в Кавказской в колхозе выпекали хлеб с травой и выдавали колхозникам по ломтику. Для того чтобы обменять некоторые вещи на продовольствие, ее мать Мария Стефановна тайно от запрещавшего отлучки колхозного начальства дней на десять оставила дочерей на пайке травянистого хлеба и съездила на товарных поездах из Кавказской в Грозный и привезла полмешка кукурузной муки. Узнав о ее поездке, власти послали комиссию изъять незаконно приобретенное продовольствие. Но она до прихода комиссии успела рассыпать муку по глубоким тарелкам, накрыть их мелкими и поставить стопочками в посудный шкаф. Обыск был тщательным, но стопки тарелок подозрений не вызвали.
Той же ночью Мария Стефановна отсыпала муки младшей – Лене и, договорившись со знакомым машинистом, тайно отправила ее к нам, в Ново-Александровскую. Позже ей удалось, бросив дом, улизнуть из колхоза вместе с Любой, и тем же способом перебраться в Ново-Александровскую.
Поддерживать Марию Стефановну и племянниц папа и мама считали своим долгом. Они устроили девочек в школу и помогли семье поселиться в отгороженной части коридора школы, в которой Мария Стефановна стала работать уборщицей. Люба и Лена называли моих родителей папой и мамой. А я только много позже смог понять, что для Марии Стефановны, Любы и Лены тогда важнее всего было вырваться из бесправного сословия колхозников и получить гражданские паспорта, что для них в Кавказской было невозможно.
Летом 1932 г. стало немного легче. К макухе добавилась всякая зелень, ягоды с бесхозных кустарников. Мама готовила супы из трав. Мне с приятелями лакомством были молодые стручки акаций, особенно крупные у желтых акаций. Запасаясь на зиму, многие станичники в больших котлах на кострах варили арбузный мед. Иногда угощали им крутившихся у костров ребятишек.
Чернышевы же к зиме в полсотне метров от своей квартиры на окраине станицы в землянке с надежным запором выкормили огромного кабана. Но незадолго до уже намеченного дня убоя его украли, разрыв крышу землянки. Павел Михайлович со мной прошел по следам воров далеко в степь. Но найти ни воров, ни кабана никто не смог.
Питание по карточкам оставалось скудным. Только раза два-три за год родители откуда-то приносили мясо дельфинов и тушки кроликов. Мама не ела дельфинов, разъясняя, что они почти такие же умные как люди, а папа ел, но считал, что их мясо слишком пахнет рыбой. Лакомством было приготовленное мамой мясо кроликов, а она и его не ела, так как эти кролики были ее знакомыми из клетки в школьном крольчатнике. Меня ничто не смущало: попавшие к нам на стол дельфины явно не были умнее их ловцов, запаха рыбы я не помнил и с кроликами знаком не был. Досадно, что их было мало.
С одеждой, мне казалось, было проще, чем с едой. У мамы еще оставалось платье, шаль и теплое синее пальто, а у отца – легкий костюм и заношенное всесезонное пальто. Я все лето бегал в одних трусах босиком. В остальное время ходил в коротких штанишках с помочами и серой курточке. Имелось и теплое пальто с шапкой. Получение по талонам обуви всегда была радостью, но сама обувь не запомнилась.
Магазин, в котором «отоваривались» карточки и талоны, помню только один. Смотреть в нем было нечего. В первый год единственный раз видел в станице на улице Ленина возы, с которых продавалось продовольствие, обувь, одежда. Но больше они не появлялись. На их месте был небольшой базарчик, на котором продавались или выменивались продукты, производимые жителями. Мало осталось и ремесленников-надомников. К нам раз в год на несколько дней приходила пожить портниха. За скромную плату и питание она латала и шила всем нам рубашки и белье.
Родители, как и Чернышевы, были очень заняты. Папа работал бухгалтером и пытался заочно получить высшее образование. Он выполнял контрольные работы, но на экзаменационные сессии его не отпускали. Однажды поехал в Ростов и был принят в институт, но квартиры для семьи найти не смог и оставил эту затею. Через год, стремясь познать, как он говорил, все тонкости любимой математики и получить высшее образование, перешел на работу в школу преподавателем этого предмета и стал заочником института повышения квалификации работников народного образования. Мама, преодолевая водянку, продолжала много работать в школе и заочно учиться на биолого-химическом факультете педагогического института в Ставрополе. С Таней сидела няня, пожилая соседка.
Меня нередко на несколько дней отсылали к Чернышевым. Там я начал читать заголовки в покупавшейся Павлом Михайловичем газете «Правда» и сдружился с соседом – Мишей и стайкой его приятелей. Они еще не умели читать, не представляли ускоряющихся перемен в жизни вождей, распевали явно устаревшие частушки, непочтительные к Ленину и Троцкому. Озабоченные другим, взрослые на это уже не обращали внимания.
Но ребята были знакомы и с казачьим фольклором. Помнится, их речитатив: «Дождик, дождик, перестань, мы поедем во Казань богу молиться, Христу поклониться» вызвал мои вопросы к родителям о Казани, боге и Христе. Мне сказали, что Казань – город, а остальное – пустые слова, от пояснения которых уклонились и Чернышевы. А еще Миша выучил меня, и мы выкрикивали на улице, как оказалось, матерную частушку. Его мама пресекла это, дала ему взбучку, и сообщила о моем проступке тете Поле. Тетя Поля, не разъясняя сути частушки, стала ограничивать мое общение с Мишей, удерживая меня в комнатах чтением. Для компании мне она оставляла дочку хозяина домика – девочку года на три старше меня. Но та поглощала припасенное тетей Полей варенье и интересовалась ее вещами. Это тетя посчитала неприемлемым.
* * *
Много позже стало понятно, что в 1930–1932 гг. беспощадное сталинское руководство коллективизацией экспроприировало и полупарализовало сельских производителей, а увеличением экспорта из СССР хлебопродуктов в 15–25 раз по сравнению с 1929 г. обрекло на голод и даже вымирание миллионы не только сельских жителей. Никто из окружающих осмыслить и открыто обсуждать создавшееся положение не решался, каждый искал способы выживания для себя и близких. В 1932 г. у родителей и Чернышевых недоставало возможностей обеспечить мне достаточное питание и направлять мое развитие. В конце концов, несмотря на то, что мне было всего шесть лет, к сентябрю родители пристроили меня в ту же ШКМ, в которой работала мама и учились мои двоюродные сестры, записали в первый класс.
Школа мне очень понравилась. Двухэтажное высокое и прочное строение с большими окнами. По соседству в одноэтажных зданиях размещались старшие классы. Рядом находился Народный дом, в котором демонстрировали немые кинофильмы, исполком районного совета, аптека и водокачка. А напротив возвышалась красивая деревянная церковь, окруженная деревьям и обнесенная металлической оградой на фундаменте из серых камней.
Место было оживленное. В церкви и вокруг нее, пока ее не закрыли, было много людей, голодные просили милостыню. Другие толпились у Народного дома, приходили в исполком, посещали аптеку, а ученики сновали между школьными зданиями и стремились попасть в Народный дом на киносеанс.
На втором этаже школы в просторном зале сидели ученики трех первых классов: каждый класс имел свой ряд парт. Учительница говорила с каждым, давала задания и опрашивала по очереди, умело распределяя время и внимание. Первоклашек начали учить читать и писать. Читать я уже умел, но тщания в написании палочек, ноликов и букв у меня не оказалось.
В первом классе увидел приятеля – Мишу, а с другими соучениками познакомился на переменах. Самой замечательной была вторая – большая перемена, на которой всех кормили горячим завтраком. Это всегда была мамалыга. Две учительницы, одев белые халаты, наливали черпаком каждому большую, но, к сожалению, мелкую тарелку хорошо проваренной кукурузной каши и вливали в нее чайную ложечку подсолнечного масла. Можно было перемешать кашу с маслом или начать с каши по краям и только в конце добраться до ложечки масла. Ничего вкуснее тогда не знал.
В школе было хорошо. Но в ноябре я простудился и проболел до января. Лежать, сидеть и читать дома было голодно, и друзья не приходили. Для развлечения родители подарили мне карликового петушка в клетке, повешенной над кроваткой. Он был очень красив и пел по своему расписанию.
Когда я выздоровел, родители сомневались, стоит ли мне возвращаться в школу, по силам ли такое раннее начало учебы. Но, вспоминая мамалыгу, уроки и приятелей, я настоял на продолжении учебы. С моим первым самостоятельным выбором родители согласились. Никто тогда не осознавал, что этим решением я оказался связан с одноклассниками 1924 г. рождения, с трагической, как оказалось, судьбой их поколения.
Вернувшись в школу, обнаружил, что первоклашки не нагнали меня в чтении, а я отстал от них в написании букв, но мамалыга оставалась такой же вкусной. На уроках был активным и почти все осваивал с первого раза. Когда учился во втором классе, приезжая комиссия провела необычное тестирование учеников с коробочками и хитрыми вопросами. По каким-то показателям я вызвал у нее сомнения, но проверка моих знаний обеспечила возможность продолжать учебу. Через два года наш третий класс перевели в отдельную небольшую комнату в одноэтажном здании, а завтраков уже не стало.
Интересы мои не ограничивались уроками и завтраками. С весны 1933 г. стал ходить за книгами в библиотеку, располагавшуюся на втором этаже здания на улице Ленина. Подниматься в нее надо было по внешней железной лестнице. Это был прорыв в безграничное неизведанное. Увлекала военно-революционная романтика Гайдара, а также «Спартак» Р. Джованьоли. Рассказы А. Неверова о давнем голоде поражали соответствием окружавшей действительности. Одним из любимых писателей стал Р. Киплинг. Книга Ф. Рабле о Гаргантюа и Пантагрюэле с иллюстрациями открыла возможность иронического восприятия жизни.
Мой круг сведений и занятий значительно расширяло общение с ребятами на переменах и после уроков. Включился в обычное занятие многих: выковыривание гвоздем или проволокой серы из плит фундамента церковной ограды. Учителя тщетно боролись с этим увлечением мальчишек, использовавших серу для взрывов спичечных коробков и выстрелов из самодельных пистолетов – «поджигушек».
Для отвлечения нас от таких вредных занятий организовывались посещения классами кинофильмов в Народном доме. Там под сопровождение пианиста демонстрировалось много черно-белых немых фильмов про сыщиков и приключения. Нас водили на лучшие, которые нас восхищали: «Праздник святого Йоргена», «Спартак», «Броненосец Потемкин» и особенно «Чапаев».
Нам разъясняли, что мы – коллективисты, а «Я» – последняя буква в алфавите. Это закреплялось коллективным трудом. После уборки урожая мы организованно с мешочками на веревочках через плечо отправлялись на колхозные поля собирать оставшиеся там колоски. Их было много, но жевать зернышки запрещалось: они являлись социалистической собственностью. Школьники соревновались, кто больше соберет и сдаст их на приезжавшие подводы. Передовики получали особую благодарность.
Лучшие ученики были включены в широкую кампанию ликвидацию неграмотности. В третьем классе и меня прикрепили к трем пожилым женщинам, на встречах с которыми в доме одной из них я больше месяца обучал их читать и писать. За это меня наградили грамотой, хотя успехи моих учениц были весьма скромными. В школе имелась театральная самодеятельность. Помнится представленный старшеклассниками спектакль, в котором белые привели на расстрел красных и заставили их копать могилу. При том генерал говорил: «Вы землю хотели, я землю вам дал, а волю на небе найдете». Это вызывало возмущение всех зрителей, солидаризировавшихся с красными.
Очень памятным стал один зимний день, когда в большом зале собрали все классы. На сцене были склоненные красные знамена, обвитые черными лентами. Небольшая сухонькая женщина в кожанке с рыданием в голосе говорила о Мироныче и клялась отомстить за него врагам. Никто из нас не знал никакого Мироныча. Некоторые вставали, чтобы разглядеть на сцене за знаменами гроб. Но гроба не было. Присутствовавшие учителя одергивали любопытных. Из наших младших классов никто ничего не понял. Потом у родителей я узнал, что прощались мы с Кировым, убитым врагами большевистским руководителем Ленинграда.
В станице среди ребят был популярен другой человек. Его называли Пинжак. Он ходил в гражданской одежде с орденом Красного знамени. Встречали его на улицах всегда подвыпившего и заговаривавшего со всеми, иногда отдыхавшего на травке у плетня. Нам было интересно посмотреть на орден. Говорили: герой Гражданской войны. От папы узнал, что Пинжак расстреливал какое-то азово-черноморское правительство. Потом узнали, что начальство велело ему не бродить с орденом, и он перестал появляться.
Еще большей популярностью пользовался среди нас подросток-красноармеец Ваня, выезжавший на коне рядом со знаменосцем эскадрона. Эскадрон размещался в кирпичных домах, прежде принадлежавших станичным богатеям, вблизи станции. Ваня был занят службой и с ребятами не общался, но все его очень уважали и выездов эскадрона почти не пропускали. Мы не смогли узнать его историю, но каждый мечтал оказаться на коне в голове эскадрона.
Однажды летом Ваня утонул на купании в одном из степных прудов. Все жалели его. Мы классами ходили прощаться с ним в один из домов эскадрона. При этом трауру придавался мобилизующий характер. Мы горланили революционные романтические песни о буденовцах, о юном барабанщике, о дивизии, шедшей по долинам и по взгорьям, о том, что Красная армия всех сильней.
В Ново-Александровской, как и повсюду, младшие школьники были включены в выполнение второго пятилетнего плана развития страны. Мы распевали: «Даешь соревнование, даешь великий план! Мы выполним задание рабочих и крестьян!». Специальные уроки, посвященные Павлику Морозову, ставили преданность новым идеалам выше преданности сына родителям. Меня вместе с другими приняли в пионеры, и мы радовались красным галстукам. «Взвейтесь кострами, синие ночи!» звучало прекрасно. Но почему только «мы пионеры – дети рабочих»? В станице детей рабочих я не знал, и школа называлась школой крестьянской молодежи. Однако мне и многим пионерам-отличникам, независимо от социального происхождения, к набиравшему популярность празднику Октябрьской революции в 1934 г. в школе вручили грамоты ударников второго года второй пятилетки за активность «в борьбе за сознательную дисциплину и качество учебы». Важности этой награды как причащения к советско-коммунистическим ценностям мы еще не осознавали.
* * *
Тем временем в жизни происходили и другие существенные перемены. Уже в конце 1933 г. Чернышевы перебрались на другую квартиру. Их учреждение отвело им отдельный небольшой дом среди деревьев у какого-то заброшенного предприятия. В этом домике мне особенно нравилось множество летучих мышей на чердаке. Они висели вниз головами и спали. Брать их надо было осторожно, чтобы не укусили своими острыми зубами.
Однако через полгода Чернышевых обворовали. Мне представлялось, что самыми дорогими у них были швейная машинка Зингер со столиком и ножным приводом, да меховые шубы. Но этого воры не взяли. Тетя Поля и Павел Михайлович не говорили, что украдено, и даже в милицию не обращались. Но по их сильному расстройству и сопереживанию родителей понял, что воры забрали какие-то большие ценности, о которых милиции знать не следовало. И очень скоро Чернышевы как-то незаметно уехали из Ново-Александровки. Куда – мне не говорили.
А к весне 1934 г. мы тоже переехали на новую квартиру. Ею оказалась та самая мазанка на углу улиц Ленина и Маркса, у которой я однажды встречал маму. Это было недалеко от вокзала и переезда через железную дорогу, за которой гудела маслобойка и возвышался элеватор. А на другой стороне широченной улицы Ленина в кирпичных домах располагались ОГПУ-НКВД с вооруженным часовым, и политотдел МТС. Возле них сновали автомашины, конные и пешие. Несколько правее находилась посещаемая мною районная библиотека.
Мазанка стояла на огромном заросшем травами участке, отделенном от улиц забором-штакетником. В противоположном углу участка находились колодец и небольшая хата с двумя женщинами и тяжело больным мальчиком, которого вскоре забрали в лечебницу.
К входу мазанки была пристроена просторная деревянная застекленная веранда с крыльцом. На ней готовили еду и обедали, когда не было холодно. А зимой небольшая печка с трудом поддерживала тепло в двух комнатах, имевших по одному окошку во двор. С нами проживала и приставленная к Тане няня – молоденькая Феня. Чаще стали навещать нас укоренившиеся в Ново-Александровке с Марией Стефановной мои двоюродные сестры Люба и Лена.
Рядом с верандой мама устроила грядки лука, моркови, петрушки, помидор. Летом благодаря колхозным урожаям в станице стало много арбузов и капусты, которые засолили на зиму, дынь, фруктов, фасоли. У нас ими была завалена вся веранда. А в пяти метрах от нее по заказу родителей была выкопана яма. В ней за лето выкормили порядочного поросенка. Дождей почти не было и его не затопляло. Конечно, вони порядочно, но зато питомец всегда на виду и украсть его никто не мог.
Таня, которой тогда было два с половиной года, очень любила поросенка и бросала в яму корм, а однажды свалилась туда сама. Агрессивный любимец попытался сжевать ей ухо. К счастью, находившаяся тогда у нас тринадцатилетняя Люба заметила это, прыгнула в яму, оттолкнула поросенка и вытащила малышку. Осенью яму зарыли, а полновесная хрюшка превратилась в мясо и сало. С помощью местных умельцев были приготовлены сальтесон и колбасы. Невиданные деликатесы родители растягивали на всю зиму. Этому способствовали Феня и Таня: они сала не ели. Вслед за Феней Таня повторяла: «Добрые люди сала не едят». К моему удивлению, этого завета она придерживалась много лет, а мне сало понравилось сразу и навсегда, как и мамалыга.
На просторном участке, лежа в траве, было интересно наблюдать за облаками, очертания которых непрерывно меняли свои причудливые формы. То высоко, то низко, в зависимости от погоды, носились стаи ласточек и стрижей, а в поднебесье парили степные коршуны, стремительно бросавшиеся на беззаботных цыплят. Вечерами в воздухе носились летучие мыши, которые вцеплялись в белые тряпки, если ими размахивать на шестах. Наконец, за штакетником в придорожной канаве с таянием снега бурлил ручей, и на нем я строил свои днепрогэсы. А из грязи вылавливал бесконечное множество стреляных гильз и пуль винтовок-пулеметов гражданской войны. Они служили средством обмена с приятелями.
Ко мне приходил Миша со своим братом и приносил изловленных в степи зверушек: сусликов, ежей, ужей, стремясь получить за них деньги. Изредка заглядывала прежняя соседка Лиза. Она училась классом младше. Появились и новые приятели. Подружился с тремя братьями Коваленко – старше, ровня и младше меня, которые жили в доме почти напротив нашей мазанки на улице Маркса. Мы находили немало общих занятий. Тропинкой через запущенный сад и кусты проходили на соседний майдан, превращенный в стадион. На нем проводились первые в станице футбольные матчи, а в остальное время можно было в компании гонять мяч, осваивать правила игры.
Однажды старший из Коваленок – Володя, когда его мать и братья работали в своем огороде, привел меня в комнату отца – начальника политотдела МТС и достал из ящика стола настоящий маузер (К-96). Мы его рассмотрели, а затем он навел ствол на стоявшие на шкафу банки с вареньем и нажал на спуск. От выстрела осколки банок и варенье разлетелись по стене и потолку. Володя не ожидал этого, испугался, бросил маузер и выпрыгнул в открытое окно, а в дверь вбежала его мать. Ей было ясно, что я ничего не знал о маузере и не стрелял, так что ничего объяснять не пришлось.
Этот инцидент не омрачил нашей дружбы. Скоро Володя сказал, что его отец возьмет нас двоих в свою поездку на пасеку на автомашине. Выехали утром на длинной черной иностранной автомашине с откинутым верхом. Впереди сидели его отец и шофер. Мы поместились рядом с двумя служащими на заднем сидении. В другой такой же машине ехали тоже важные люди.
Это была моя первая поездка на легковом автомобиле. Машины мчались по степной дороге, обдавая друг друга пылью. А на пасеке нас уже ждали. Приехавшие начальники пошли осматривать пасеку, а сухонький старичок-пасечник со словами: «Яки ж гарни хлопци», усадил нас за стоявший рядом с его будкой стол и угостил медом. Перед каждым поставил полную миску меда с большой деревянной ложкой. Мед был очень вкусным, но больше двух ложек его не проглотить. Пасечник, объяснив, что хлеба и воды нет, дал нам по небольшому кусочку хлеба от своего пайка. Даже ломтик хлеба вприкуску позволил нам налечь на мед. Но тут возвратился отец Володи. «Так ты разбазариваешь колхозные мед и хлеб!», – указывая на наше пиршество, стал он разносить старика-пасечника. Тот говорил, что «хлопци дуже гарни», что хлеб из его пайка, и винился за мед, обещая возместить ущерб из своего заработка. Мы сбежали к автомашине. Возвращались молча, переживая произошедшее. Позже, когда я узнал о Робеспьере, я понял начальника политотдела МТС. Жаль, что ничего не мог узнать о судьбе этих трех братьев – моих друзей. Война их точно не обошла, а миновала ли участь Робеспьера их отца, не знаю.
Было замечательно, что с другой стороны наш участок прилегал к почти не огороженным зданиям того заводика с высоченной кирпичной трубой, рядом с которым еще недавно квартировали Чернышевы. На предприятии началось оживление, но на меня не обращали внимания, и я беспрепятственно ходил по цехам, наблюдал за ремонтом плугов, косилок и других машин, за подготовкой форм для отливки их деталей и за мощно гудящей огнем вагранкой, из которой выпускали струи расплавленного металла.
Там находил много разных трубок и шариков от подшипников. Из трубок мастерил поджигушки. Одна из них взорвалась в руке, оставив след, который приходилось скрывать от родителей. Стальные шарики использовал как снаряды для рогаток, которые конструировались из древесных рогулек, резины и кожи. Стрелял по разным мишеням и охотился на коршунов и летучих мышей. Трубки и шарики обменивались у приятелей на серу и резину.
Но главная заводская труба еще не дымила – большая печь не использовалась. И однажды Миша, неразлучный со своим братом, предложил залезть на трубу по имевшимся снаружи скобам. Они начинались высоко над землей и расстояния между ними были для нас великоваты. Многие скобы шатались. Но мы, не думая, что можно разбиться, желая узнать неведомое, напряглись, изловчились и забрались на самый верх трубы, заглянули в ее черное жерло.
Высоченная труба раскачивалась под степным ветром. Но на ее краях можно было сидеть и лежать. Оттуда долго обозревали станицу и все открывшиеся дали – поля, пруды, степи, дороги. Спускаться не торопились: было страшно – мы уже поняли, что можно разбиться. Но страх пришлось преодолеть. Это запомнилось на всю жизнь.
Другая тропинка среди деревьев и кустов между стадионом и заводом вела от нашего участка на школьное поле и к зданиям школы. На просторном поле ШКМ росли разнообразные злаки и овощи. Содержались коровы и другие животные, как-то сбереженные в голод. Старшеклассники, некоторые из которых были сиротами и жили при школе, под руководством моей мамы учились выращивать животных и растения, даже экспериментировать. Специалист на уроках сельского труда учил их водить и обслуживать трактора и другие машины. Младших школьников они катали на отечественном тракторе.
А у самых школьных зданий имелись площадки для волейбола и спортивных снарядов, поле для крокета с множеством ворот, «мышеловкой», шарами и молотками. С отцом, а потом с ребятами освоил правила этой игры и увлекался ею66
Это увлечение отец сохранил навсегда (см. Приложение 3).
[Закрыть].
Моя активность не ограничивались ближайшими окрестностями. Для самостоятельного знакомства со степью, в которой Миша ловил живность, я предпринял собственную экспедицию.
С Лизой и ее четырехлетним братом прошли почти пять километров вдоль железной дороги и чуть заметной колеи телег. Обыскивали заросшую травами прилегающую полосу степи и убеждались, что даже увидеть на свободе ужей, ежей и сусликов совсем не просто. Так и дошли до домика путевого обходчика. Его хозяйка напоила нас водой и отправила домой. Возвращались усталыми, малец еле шел, и нам было уже не до забав.
Однажды со всей молодежью станицы бросился в степь за станцию, где неожиданно приземлились два аэроплана. Впервые разглядел их вблизи. Это были бипланы. Вместе со всеми смотрел, как одетые во все кожаное летчики заправили их горючим из привезенных на грузовике бочек, затем крутанули пропеллеры, и – «От винта!» – заревели моторы. Вскоре самолеты поднялись в воздух для продолжения своего неведомого маршрута.
С пионерским контролем побывал далеко в полях на уборке урожая, перевозке зерна на автомашинах, взвешивании и сдаче его на элеватор. ШКМ оправдывала свое название.
За последние две зимы в Ново-Александровке я с приятелями освоил коньки. Мы читали и мечтали о «нурмисах», но не было даже «снегурочек». Наши коньки, сделанные местными умельцами, были деревянными брусками с дырочками для веревочных креплений к обуви и полозком из толстой проволоки. Катков не имелось, но местами дороги были покрыты обледенелым снегом, на котором мы научились бегать на коньках77
Отец на всю жизнь сохранил интерес к конькам. Мы с ним в Ленинграде ходили на каток сначала в Юсуповский сад на Садовой улице, а после переезда в новую квартиру – в Таврический сад.
[Закрыть].
* * *
Папа уделял мне немало внимания. В повседневных разговорах, рассказывая случаи из жизни и отвечая на мои вопросы, растолковывал нравственные нормы. Он избегал комментировать действия Павлика Морозова, но чувствовалось, что не одобряет их, как и его убийц. У меня не было возражений.
Одним ранним утром он повел меня на степной пруд, чтобы научить удить рыбу. Для этого были приготовлены удилища, лески, крючки, поплавки, черви. Мы вышли из станицы не по дороге, а в бездорожную степь. И вдруг вдали заметили человека, направлявшегося из степи к станице. Это почему-то встревожило отца. На мой вопрос он ответил: «Сейчас встреча с человеком может оказаться опаснее встречи со зверем». Мы свернули к блеснувшему справа пруду, а заметивший нас человек скрылся в ложбинке, из которой так и не вышел. Наверное, не хотел встречи. Отец оставался настороженным, но основы рыбной ловли я усвоил, и мелких карасиков мы наловили. Помнится еще, что отец предостерегал меня от окраинных и стоящих на отшибе домов, хозяева которых для путников бывают опасными.
Сожалея, что мой слух не был музыкальным, папа все же хотел научить меня игре на музыкальных инструментах. Их у нас уже не было. И он договорился с престарелой учительницей музыки, имевшей пианино, чтобы она за мешок муки обучила меня нотной грамоте и игре на этом инструменте. Но через десяток уроков бесконечные гаммы мне надоели, и я вместо них отбарабанил чижика-пыжика. Возмущенная такой вульгарностью учительница линейкой отхлестала мои пальцы. Не больно, но непереносимо. Я убежал, запустив камнем в ее дом, и отказался продолжать учебу, очень огорчив отца.
Не подозревая о поджигушках и рогатках, папа обрадовался моему интересу к заводу. Он предложил мне игру – завел тетрадь «Мой завод», в которую я под его руководством еженедельно вписывал приход и расход, знакомился с основами бухгалтерии и совершенствовался в арифметике.
Мама рассказывала мне о многих растениях и животных, приносила увлекательные тома А. Брема. Радио не было, до газет еще не дотягивался, а от нее узнавал о событиях в стране и вокруг: о Днепрогэсе и индустриализации, о фашистах в Германии, о замечательном Беломорско-Балтийском канале и челюскинцах, которые были спасены и прославлены благодаря отваге летчиков-спасателей. Она вовлекла меня в тогда ставшее в станице почти повальным выращивание и вываривание коконов тутового шелкопряда. При изобилии тутовых деревьев это могло всех обеспечить шелковыми одеждами. Но, в отличие от Китая, в Ново-Александровке перерабатывать коконы в шелка не умели, и спрос на коконы оказался гораздо ниже стремительно выросшего предложения. Желанная «шелковая революция» не состоялась.
Пару раз мама брала меня с собой на сессии студентов-заочников в Ставрополь. Но запомнил я только посещение врача для лечения донимавшего меня насморка, да на проспекте, ведущем от вокзала в город, красивый двухэтажный дом, в котором мы останавливались.
Заботясь о моей нравственности и расширении знаний, родители ни тогда, ни позже не разговаривали со мной о политике и власти, предоставив формировать мое общественно-политическое сознание школе и другим общественным институтам. Долго не мог выяснить у родителей их социальное происхождение. На вопросы о дедушках и бабушках они отвечали одинаково кратко: он (или она) давно умер (умерла). Много лет спустя я догадался, что родители не хотели, чтобы их взгляды и происхождение осложняли мою советскую социализацию. Этой линии, наверное, по настоянию родителей, долго придерживались и Чернышевы.
Понимал далеко не все происходившее. Самым загадочным было решение родителей при проводившейся тогда паспортизации укоротить фамилию. Мы были Кривогузовы, а стали Кривогузы. На мои вопросы о причинах этого никогда не было ответов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?