Текст книги "Штампованное счастье. Год 2180"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shtampovannoe-schaste-god-2180-231486.jpg)
Автор книги: Игорь Поль
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Эти нашивки – предмет особой гордости легионера. На их обладателя смотрят с уважением, от цвета к цвету переходящим в почтение. Это потом каждая собака, кроме только что получивших форму новичков, будет щеголять свидетельством участия в боях. А тогда, в начале войны, авторитет носителей таких символов был едва ли ниже земного неба.
Мой первый бой сделал меня известным. Все дело в том, что мой нарукавный знак украшен красной каймой. Эта кайма расшифровывается как знак «первый». Обладатель такого знака первым поднялся в атаку, первым ворвался в неприятельские боевые порядки. Или первым проник на борт атакуемого судна. Как я. Я старательно делаю вид, что все произошедшее со мной – всего лишь удачное стечение обстоятельств, в соединении с моим замешательством не позволившее вовремя затормозить, но факт остается фактом – система управления боем зафиксировала, как рядовой Ролье Третий ворвался на борт станции «Луна-5», на целых четыре секунды опередив основную атакующую группу. На самом деле этот случай можно трактовать как грубый тактический просчет или следствие моей плохой выучки. Ведь если всякий наплюет на боевую задачу и начнет вырываться из строя, в слепой жажде славы надеясь оказаться впереди товарищей,– добра не жди. Но принцип «победителей не судят» позволил мне избежать кары. Возможно, та всемогущая Служба, ради которой я пошел на риск, незаметно подкрутила какие-то шестеренки. А может быть, Легиону нужны легенды для поддержания боевого духа, при создании которых приходится игнорировать некоторые пункты устава. Как странно, что никто из нас не замечает очевидного противоречия.
Наверное, все дело в том, что я удачлив. Впрочем, это я уже говорил. А к удаче у нас относятся серьезно. Не как к слепому случаю. Признак удачливости в Легионе– свидетельство принадлежности к избранным. К тем, кого хранит судьба. Или Господь, если вам угодно. Ведь мы все верим в Бога. Наш Бог жесток и рационален, он губит нас тысячами, но иногда он делает свой выбор, и мы почтительно умолкаем – кто мы такие, чтобы обвинять верховное существо, хранителя Легиона, в наличии слабости и способности проявлять человеческие чувства?
Лишь один человек почти раскусил меня. До того как мой рукав украсил шеврон, взводный сержант Сорм, отключив системы слежения скафандра, тихо сказал мне перед отбоем:
– Я знаю, что ты сделал это специально, Ролье. И что твоя траектория после катапультирования оказалась самой короткой. Тебе представилась возможность стать первым, и ты ее использовал. Я уверен, что ты полез на рожон не из-за цветной каймы. Ты хотел быстрее вступить в бой?
Мне мучительно стыдно врать своему сержанту. Но инструкции представителя контрразведки однозначны: никто не должен ни о чем догадываться. Моя операция совершенно секретна. И потому я сглатываю комок и отвечаю шепотом, стараясь, чтобы мой взгляд имел максимально честный вид:
– Да, мой сержант.
– Хорошо. Я тебя понимаю. И потому не наказываю тебя.– Он похлопывает меня по плечу и поощрительно улыбается.
Он такой, наш взводный сержант. Все понимает. Нет, я не имею в виду идиотическое сюсюканье из разряда «сынок, я все вижу». Такое присутствует только в некачественных земных книгах. Он действительно был понимающим человеком. Как старший брат, которого стыдно подвести. Я сказал «человек»? Простите. Наверное, оговорился в запале. Сорм погиб в нелепом, не имеющем никакого практического смысла сражении с марсианским эсминцем на Амальтее. Марсиане вовсю трубят, что тот бой явился «провокацией землян». Нам же объявили, что «героическая гибель аванпоста Легиона являет собой пример стойкости». Как бы там ни было, сражение это стало официальным поводом к началу Второй Марсианской войны. Может, оно и было провокацией. Или даже примером. Истина – это ведь с какой стороны смотреть. Постепенно я привыкаю к тому, что она не бывает однозначной, как мы считали от рождения. Я знаю, что при желании правду можно сделать резиновой. Только мне от этого не легче. Во имя чего бы ни погибли мои товарищи, их смерть оставляет внутри неизгладимый след.
Я начинаю привыкать к незаслуженной известности. До того боя я считал, что слава – это такое светлое и возвышенное чувство. Мы все время говорим – «стремление к славе, во славу Легиона, дорога к славе», подразумевая при этом тягу к чему-то недостижимому и героическому. Синоним этого слова для нас – бессмертие. Мы живы, пока о нас помнят. Так вот, видимо, моя слава – из другой оперы. Единственное, что остается внутри после назойливых проявлений внимания к моей персоне,– усталость и стойкое ощущение того, что все, что с нами происходит,– всего лишь дело случая. Рулетка.
Все парни из нашего взвода участвуют в показательных встречах. Наш взвод первым вступил в бой. И наш взвод понес самые тяжелые потери. И теперь кувезы крейсера в спешном порядке растят для нас внеплановое пополнение. А тем временем нас возят, будто приглашенных артистов, по всем близлежащим казармам. После нас в Селене-сити высадилась Третья пехотная бригада. Похоже, им тут стоять гарнизоном. Третья пехотная – одна из частей, что базируются на орбитальных базах, а не на кораблях. Ей приданы всего две какие-то канонерки ближнего действия и пара малых судов артиллерийской поддержки. Им не привыкать сидеть на одном месте. Наверное, потому их сюда и кинули. А мы вскорости уйдем вместе с «Темзой». Так вот, по казармам этой самой Третьей пехотной мы чаще всего и мотаемся. Бывает, что к нам привозят делегации из других частей. Их мы принимаем у себя дома, на крейсере.
На таких встречах я вроде звезды вечера. Главное блюдо. «Хорошее начало – половина дела» – так любил говаривать сержант Васнецов.
Мы делимся с товарищами боевым духом. Боевой дух– такая универсальная вещь: брось ее в нужном месте– и дальше она растет сама по себе. Она может питаться простыми словами.
Сценарии этих мероприятий похожи, как близнецы. Мы приезжаем в казарму – наспех переоборудованное административное здание, потом нас представляют перед строем и начинают рассказ о нашем бое. Мы стоим и в сотый раз слышим, как наш десантный бот подбили на подходе к цели, и как нельзя было стрелять по базе из тяжелого оружия, и как мы катапультировались и бросились в атаку под огнем излучателей, и как несли потери, и как прорвались во внутренние радиусы и добились капитуляции мятежного персонала. И все это время мы стоим под прицелом уважительно-завистливых взглядов и чувствуем себя полными идиотами. Обмен опытом – так это называется. Будто нельзя просто прокрутить парням записи боя. С разных ракурсов. От разных источников. Можно даже воспроизвести записи такблоков участников. Но командование предпочитает, чтобы нас увидели вживую. И чтобы мы рассказали все своими словами. Наверное, вид товарищей, совершивших деяние во славу Легиона, должен стимулировать стремление резвей выпрыгивать из своих штанов, занимаясь уборкой или патрулируя улицы.
После торжественного построения нас разводят по кубрикам, где усевшиеся кружком легионеры внимают каждому нашему слову. Мне стыдно, что я вынужден лгать им. Хотя ложь больше не является для меня чем-то необычным. Доктор сумел убедить меня в том, что она всем во благо. Но больше всего расстраивает то, что на самом деле мне рассказывать им нечего. Многие из присутствующих профессионалы, не чета мне. А придумывать – душе противно. И разочаровать бойцов, ждущих от меня божьего откровения, тоже нельзя.
– Сэр, расскажите о том, как вы проникли на базу! – получив в виде кивка разрешение офицера, просит молодой боец, наверное мой одногодок.
– С помощью стандартного вышибного заряда. Из подствольника,– начинаю я. Потом вспоминаю заученную фразу, неизменно нравящуюся публике. Я придумал ее, чтобы не видеть тщательно скрываемое разочарование на лицах. Думаю, они простили бы мне такую маленькую ложь.– Я выбрал расстояние примерно в двух метрах от предполагаемого стрингера и выбил проход. Это был восьмой уровень. Обшивка в месте попадания тонкая – каких-то пять миллиметров. Образовалось отверстие, достаточное для того, чтобы проникнуть внутрь. В общем, сделал все, как учили на тренировках.
Легионер ошарашенно молчит. Смотрит на меня округлившимися от удивления глазами. Не решается задать вопрос, который вертится на языке. За него спрашивает сержант в возрасте. Стреляный воробей. Голос его звучит минимально вежливо. Таких салаг, как я, через его руки, наверное, сотни прошли. Недоверие звучит в его вопросе так явно, что я вижу, как неловко за своего подчиненного лейтенанту.
– Сэр, как вам удалось так удачно попасть? Ведь вы летели на ранцевой тяге, вас наверняка закручивало, да и огонь вы вели из винтовки. От этого здорово швыряет, особенно при стрельбе очередями. И откуда вы узнали, где проходит стрингер? Как выбрали точку прицеливания?
– Я изучал устройство станции. Нас тщательно готовили. Такблок имел полную схему объекта атаки. А сориентировался я случайно: увидел характерный признак – обзорный иллюминатор, они как раз на восьмом уровне. Иллюминатор расположен между стрингерами. Я взял от него левее,– без запинки тараторю я.
– Обычно вскрытие обшивки производится при помощи мин-пробойников,– в сомнении мнет подбородок сержант, не сводя с меня пристального взгляда.– Так надежнее и нет риска промахнуться.
– Я решил, что из подствольника будет оперативнее, и рискнул. Мы практикуем такие упражнения,– твердо отвечаю я.
Бойцы довольны. Переглядываются восхищенно. По всему выходит, что первым на станцию я проник вовсе не из-за своей суперслучайно удачной траектории. Из-за решительного применения нестандартных методов ведения боя. Молва о том, что Десятая полубригада все как один – отчаянные сорвиголовы и вышколенные хладнокровные профессионалы, поползет теперь быстрее света. Сержант хочет сказать что-то еще, но не решается – лейтенант уже хмурит брови.
– Сэр, а правда, что вы были на Земле? – спрашивает черноглазый капрал.
– Правда. Наш батальон отправляли на парад. Еще там был один батальон из Третьего бронетанкового. Парад проходил в ежегодной столице. В большом городе под названием Мадрид.
Наверное, в глазах большинства присутствующих я становлюсь похожим на бога. Капрал даже краснеет от смущения. Но все же перебарывает себя.
– И как там? Вам понравилось?
– Понравилось. Очень красиво. Там никто не носит дыхательных масок. Совсем как в подземном городе. Или как на корабле. И все это – под открытым небом. А само небо – голубое-голубое. И дышится легко.
– А граждане? Какие они? На кого похожи?
– Обычные. Как мы с вами. Только все разные по росту. И по цвету кожи. Кроме мужчин, очень много женщин, и даже встречаются настоящие дети. Все сытые и довольные жизнью. Правда, там встречались какие-то непонятности. Например, были граждане, которым было нечего есть, и они просили деньги у прохожих. А потом выяснилось, что они и не граждане вовсе. А какие-то асоциалы. У них нет генетических коррекций, они рождаются обычным биологическим путем, и оттого им не выделяют еды. А еще мы встретили группу людей, которая открыто протестовала против нашего присутствия на Земле и против курса правительства. Традиционалистов.
– Вы их уничтожили, сэр? – с надеждой интересуется легионер.
– Мы попытались задержать их для допроса. Но местные власти в лице полиции заявили, что мы нарушаем права граждан. Ущемляем их свободу. Они там вообще не очень нормальные. Совокупляются где попало. Употребляют сильнодействующие релаксанты без повода. Принимают пищу вне распорядка. Пишут про нас в газетах всякую чушь. Это называется – свобода личности и свобода слова.
Лица легионеров вытягиваются. Сразу несколько человек тянут руки, желая что-то спросить.
– Гхм. Думаю, что уважаемый гость хочет рассказать нам о наших коллегах на Земле. О земных войсках,– вмешивается лейтенант. Видимо, я что-то не так сказал.
– Мы их видели только на параде,– поспешно говорю я, стремясь загладить неприятное впечатление от моих земных приключений.– Они тоже все разные по росту. У них очень красивая парадная форма – серое с золотым, аксельбанты на груди и белые перчатки. Но мы маршируем лучше них, сэр. У них восьмичасовой рабочий день и ежегодный отпуск. И они получают за свою службу знаки довольствия. Их денежный эквивалент. Они не живут в казармах, а каждый вечер уходят ночевать домой. У них есть настоящие семьи и даже дети, и еще…
– Спасибо, спасибо, легионер,– снова прерывает меня лейтенант.– Думаю, мы должны поблагодарить нашего гостя за интересный рассказ. И заверить его, что бойцы Третьей бригады будут стараться не отстать от своих товарищей из Десятой пехотной.
– Точно. Не отстанем,– с преувеличенным энтузиазмом отзывается взвод.
Потом мне дарят сувениры. Флягу с термопокрытием, вода в которой не замерзает при отрицательной температуре. Прочный чехол для штык-ножа, сделанный вручную из упаковочной пленки от снарядных контейнеров и покрашенный так, что не отличить от уставного. Несколько брикетов тянучего мармелада, синтезированного местными коками из обычной пищевой массы. В ответ я раздаю несколько кусочков пластика, собранного на станции «Луна-5» после боя. Объясняю, что этот пластик сорван нашими пулями с переборок станции. Так меня учил говорить командир роты, когда проводил инструктаж.
Недоверчивый сержант догоняет меня у выхода.
– Поговорить надо, легионер,– негромко говорит он. Провожающие меня бойцы сразу испаряются.
Невольно вздыхаю. Всюду одно и то же.
– Я знаю, о чем вы спросите, мой сержант,– невесело сообщаю я.
– И что же ты мне ответишь, легионер?
– Вы сами знаете, сэр. Не мог же я сказать, что мне просто повезло? Это было бы такое разочарование для бойцов. Я от боя не прятался. А что впереди оказался – так это мне при катапультировании повезло. Случайная траектория. Бот наш накрыло, нас и раскидало почти случайным образом. Извините, что разочаровал, сэр.– Голос мой звучит покаянно. Мои скрытые способности явно прогрессируют.
– Все нормально, парень. Спасибо, что не врешь. Видать, удачливый ты.
– Случай, сэр,– скромно отнекиваюсь я.
– Не случай – судьба! – наставительно изрекает сержант. Протягивает мне руку.– Рад был с тобой познакомиться. Передавай привет своему сержанту. Круг моя фамилия. Пятый.
– Спасибо, сэр. Обязательно передам.
Пожатие сержанта слегка напоминает тиски.
Чуть не забыл – за этот бой мне досрочно присвоили звание легионера первого класса и назначили командиром третьей огневой группы. Это капральская должность – мне здорово подфартило. Если так и дальше пойдет, меня даже могут удостоить приема у Генерала. Раз в год Легион отбирает лучших из лучших, отправляет их на борт флагмана, в их честь дается торжественный обед, и после сам Командующий идет вдоль строя и пожимает каждому руку. Я думал, меня вполне могут удостоить этой чести, ведь мое имя было внесено в летопись батальона. Я даже начал испытывать к своей второй службе признательность за возможности, о которых большинство легионеров могло только мечтать.
С ней так, с этой славой,– не знаешь, откуда чего ждать. Скажем, прилетает «веселый транспорт». Это нас решили поощрить дополнительно, вне графика. Стыкуется к борту крейсера. И ты идешь, вычищенный до блеска, комбинезон под скафандром аж скрипит от стерильной чистоты, вокруг очень красиво. Этот транспорт – чисто передвижной дом отдыха: зелень кругом, птички поют, на переборках между постов жизнеобеспечения веселые рисунки развешаны; а потом выбираешь, не глядя, женщину по каталогу, и получаешь жетон у капрала-распорядителя, и находишь в узком коридоре среди череды одинаковых дверей номер, который выбит на жетоне, стучишься, входишь, девушка с черными волосами, весело щебеча: «Здравствуйте, сэр, меня зовут Елена», выбегает тебе навстречу, помогает снять скафандр (времени на сеанс отводится очень мало, и задерживать персонал нельзя – график, за тобой очередь из других взводов) и вдруг, увидев твою нашивку, восклицает: «Вы тот самый Жослен Ролье Третий из Десятой пехотной?» И тогда я пожимаю плечами: «Ну да, а что такого? Вы меня знаете?» – и на кукольном личике с отрепетированной застывшей улыбкой проступает неуверенное выражение, будто в моем лице их летающий бордель посетил сам Генерал, и девушка (или женщина – тут я всегда путаюсь с классификацией) начинает проявлять такое рвение, что мне становится неловко за себя и за нее, и от уставного удовольствия не остается и следа.
Я послушно выпиваю наскоро приготовленный обжигающий и невкусный чай («Это не из пайка, я сама его покупала, он из настоящих чайных листьев»), суетясь, Елена зачем-то меняет на койке и без того свежее белье («Я сама на таком сплю – правда красивое?»), потом мнусь, не зная, как перейти к делу (таймер внутри головы продолжает тикать), а привычная ко всему хозяйка каюты, отчего-то смущаясь, неловко отворачивается, превращая отрепетированный спектакль с быстрым раздеванием в стыдливое действо с порозовевшими щеками и неуверенными горячими пальцами. Наверное, это оттого, что местный персонал – такие же легионеры, как и мы. Просто с другими обязанностями – специализация разная. Хотя при необходимости они возьмут в руки винтовку и выйдут в патруль на улицы, или будут стойко оборонять свое судно, или бороться за его живучесть при пожаре или нарушении герметизации. Так что система ценностей у нас с ними одна и та же. «Кто же вас не знает, Жослен! – волнуясь, отвечает девушка.– Мне же не поверят, что вы у меня были! Ой, что же это я! Вы, наверное, торопитесь… Ничего, если я буду сверху? Вам не мешает свет? Или, может быть, вы предпочитаете какую-то особую позу? Вы только скажите, я быстро учусь, Жослен. А шрам на ноге, он после того боя? Я так рада, что вы меня посетили! Даже не верится – сам Ролье Третий!»
Или вот еще – вскакиваешь утром, бежишь в душ, а кто-нибудь из парней, переминаясь в очереди позади тебя, говорит негромко: «Жос, я вчера новости земные глядел перед отбоем. Правительственный канал. Опять твое фото показывали». И не знаешь, как себя вести. Мычишь что-то неопределенное и включаешь улыбку. И снова чувствуешь уважительную зависть к себе.
Вспомнил. Бремя славы – вот как это называется в книгах.
Часть вторая
СИМВОЛ ЛЕГИОНА
1
Доктор мною доволен. После того как меня начали возить на встречи, круг моих знакомств сильно расширился, а популярность возросла. Вчера, проходя мимо одного из замаскированных ретрансляторов, я получил сообщение, в котором контактер выразил мне признательность за успешное освоение программы. Его очень заинтересовало настроение солдат из других частей, вопросы, которые они задают во время встреч, а также ходящие среди бойцов слухи о возможной дате начала боевых действий и предполагаемых целях первого удара. Моя повышенная активность тоже приносит плоды – теперь со мной все чаще заговаривают сержанты и даже младшие офицеры нашего батальона. Один раз со мной заговорил даже офицер-артиллерист из экипажа крейсера. С моего лица не сходит маска рассудительного внимания и доброжелательности. Кажется, я даже сплю с таким выражением. То и дело я включаю свою фирменную улыбку, которую отрепетировал во время одного из посещений докторских апартаментов. Моя улыбка не должна быть глупой – так он учил. Не должна быть слащавой или угодливой. Она должна вызывать симпатию, оставлять в душе собеседника чувство комфорта после разговора со мной.
Объем собираемой мной информации уже таков, что найти время и возможность надиктовать очередное донесение становится проблемой. До сих пор я проделывал это после отбоя, заставляя себя просыпаться среди ночи, когда все вокруг уже точно заснули, и набивая сообщение через заранее припрятанный интерфейс контрольного тестера скафандра, имеющий в комплекте клавиатуру. Приходится попотеть, свернувшись калачиком под одеялом и тыкая в темноте щупом тестера по крохотным клавишам, а потом долго делать гимнастику для глаз, чтобы не допустить ухудшения зрения. Но благодарность доктора за ценные сведения искупает все неудобства.
Длинные сообщения я надиктовываю голосом. Инструкция не рекомендует использовать для этой цели гальюн или иные помещения общего пользования. В дневные часы там многолюдно, а ночью я буду сильно выделяться из общей массы. Еще я знаю, что в таких местах наверняка установлены записывающие устройства и не все из них контролируются нашей Службой. В кубрике наверняка тоже имеются подобные устройства, а применение одной из функций моего «талисмана» – глушение – повышает риск моего раскрытия. Поэтому я диктую свои донесения, отключив системы связи и включив режим глушения, в редкие моменты, когда есть возможность опустить лицевую пластину и остаться без пристального внимания товарищей или командира. Например, во время профилактического обслуживания скафандра. В это время можно, сделав вид, что тестируешь фильтры, герметизировать и затемнить шлем, а затем торопливой скороговоркой продиктовать заранее составленный текст. Если кто-то и увидит что-либо необычное– шевелящиеся губы к примеру,– то он сочтет, что я проговариваю голосовые команды или проверяю аппаратуру связи.
Теперь я изворачиваюсь как могу. Например, изображаю дрему во время поездки на очередную встречу, во время которой мне мешают шум и свет, для чего я опускаю пластину и затемняю ее. Находясь в патруле, делаю вид, что внимательно куда-то вглядываюсь, специально поднимая голову так, чтобы мощный уличный светильник ударил по глазам и стекло на несколько мгновений потемнело. С помощью таких ухищрений я умудрялся за несколько сеансов составлять длинные донесения. Но с каждым разом становилось все сложнее. Я жил в постоянном напряжении. Я начал опасаться, что повышенный уровень возбудимости может быть обнаружен системой автоматического контроля здоровья. Это было тяжело – все время чувствовать себя червяком на раскаленном асфальте.
Никогда бы не подумал, что работать шпионом в армейской среде так сложно. Основной трудностью, оказывается, является не организация многоходовой комбинации с целью получения доступа к документам, а элементарная невозможность побыть наедине с собой. До сих пор я не замечал этого факта – мне казалось естественным постоянно находиться в окружении таких, как я.
И еще в моей работе наступает новый этап: доктор хочет, чтобы я начал готовить себе дублера. То есть смену. На случай моего перевода, что становится все более вероятным. Я внимательно анализирую поведение своих товарищей. Их отношение ко мне. Мимику при разговоре со мной. Степень моего влияния на них. Вербовка в условиях, при которых я осуществляю свою деятельность,– вершина мастерства оперативного работника. Неудача недопустима и равнозначна провалу: здесь нет условий для устранения кандидата в случае его отказа сотрудничать.
Я немного опасаюсь средств автоматизированного контроля. Полное их отключение, по словам доктора, возможно лишь по команде извне. Например, во время медицинской диагностики. А в остальных случаях служба контроля выборочно тестирует системы легионера. Частое отключение аппаратуры скафандра вызывает усиление интенсивности слежения за особью. Пусть меня и уверяют, что моя модернизированная начинка успешно дурит контрольные инстанции,– чувство неуверенности, будто кто-то заглядывает тебе через плечо, нет-нет да и возникает внутри. Я подавляю его, повторяя про себя, будто молитву, слова доктора о своей избранности. Когда уверяешь себя, насколько ты полезен Легиону, сомнения отступают.
2
А потом мы захватили Весту. Наверное, правильнее будет говорить – освободили. Так нас инструктировали. И так же говорили в земных новостях. Но мне сейчас все равно. К тому же я всегда был слаб в терминологии. Если освобождение состоит из десантной операции при массированной огневой поддержке Флота и последующей трехсуточной акции, я предпочитаю называть вещи своими именами. Доктору нравилось, когда я высказывал свои суждения нетрадиционным языком. Он говорил, что эмоциональный посыл при использовании нетиповых речевых оборотов придает донесению дополнительную смысловую нагрузку, делает его более информативным. Поэтому я все чаще думаю про себя не так, как следовало бы примерному солдату. Иногда эти мои нетрадиционные обороты проскакивают и вслух. Особенно это проявляется во время периодов повышенной нагрузки на психику. Например, после напряженного боя. Я успокаивал себя тем, что уже создал себе имидж бойца, не похожего на остальных, использующего для достижения своей цели нетрадиционные и очень эффективные методы, так что некоторые странности моих речей могут быть списаны командирами на особенности характера, помогающие мне быть примером для окружающих.
Когда последняя группа повстанцев вывесила белый флаг, я даже почувствовал некоторое разочарование. Едва вжился в новый ритм, вошел во вкус – и на тебе. Трое суток, и все позади. Я только-только перестал комплексовать и полностью отдался войне. Даже какая-то гармония внутри образовалась от повторяющихся вспышек удовольствия. Хотя и устал смертельно, но тогда это не ощущалось. Да и началось все волнующе. Мы были просто переполнены ожиданием. Флагманом эскадры шла наша «Темза». Ее сопровождали два разведывательных судна, три эсминца и два корабля артиллерийской поддержки. Перед стартом – почти двое суток непрекращающегося аврала. Грузили боеприпасы, сухие пайки, спальные принадлежности, комплектующие для скафандров, ручное оружие, контейнеры с биомассой и еще тысячи различных мелочей, необходимых в автономном боевом походе. Флотские не отставали, мы работали с ними наперегонки. Доверия лунным докерам было мало– контрразведка предупреждала о возможности диверсии, поэтому большую часть груза с земных орбитальных складов лихтеры доставляли под контролем флотских пикетов, а выгрузку мы производили самостоятельно. И только тяжелые боеприпасы и контейнеры перевозили с борта на борт при помощи роботизированных каров. Остальное перебрасывали – упаковка за упаковкой, ящик за ящиком – по длинным живым цепочкам. Работали весело, стиснув зубы, торопясь не отстать от соседней роты, от флотской команды, втайне желая, чтобы командир обратил внимание на то, как редко ты пьешь воду и как старательно и бережно принимаешь очередной ящик. Специально для ускорения работ бортовая гравитация установлена в одну десятую от земной. Судя по количеству груза, дело предстояло нешуточное, и мы гадали, удастся ли отличиться, как в прошлом бою, или на этот раз проторчим в резерве. А перед стартом нас построили в ангаре и торжественно поздравили с предстоящей операцией. Все как обычно: прохождение знаменной группы, бравурная музыка, почетные гости из командного звена крейсера. И мы дружно и восторженно орали «ура!» и «Легион! Легион! Легион!».
Затем нам пришлось потесниться в своем доме. Койки были вывешены аж в три яруса, и от гула вентиляции стало трудновато общаться – мы приняли на борт дополнительно три батальона из Пятой пехотной и еще роту Третьего инженерно-саперного. Часть коридоров и тренировочных отсеков тоже переоборудовали в кубрики. На эсминцах и артиллерийских судах было мало места, но и туда втиснули почти по целому батальону вместо штатной роты. А так как тренироваться на малых судах негде, на протяжении всего похода десантные боты так и шныряли по эскадре, перевозя туда-сюда-обратно бесконечные толпы легионеров, а наша ангарная палуба стала походить на бивак, искусственный трущобный город и спортивный зал одновременно. Кто ж позволит солдату обойтись без тренировок целых две недели? Немыслимое дело. От такого количества свободного времени в голове могут завестись непредсказуемые мысли. Как у меня, к примеру.
В пути мы много спали. По двенадцать часов в сутки вместо привычных трех. Для экономии воздуха и пищи, как нам объяснили. Места для сна не хватало – мы занимали кубрики посменно. График занятости был железный: пока ты принимаешь пищу, или тренируешься, или несешь комендантскую службу, или чистишь оружие, или занимаешься приборкой, или еще черт знает чем из бесконечного набора солдатских обязанностей, на твоем месте кто-то спит. Ты идешь спать – освободившееся место в тренажерном зале занимают бойцы из других кубриков или с соседних судов. Освобождаешь столовую– ее тут же оккупируют гости для чистки оружия или теоретических занятий. Камбуз работал без перерыва. Волна приборок не успевала докатиться до конца десантного отделения, как начиналась вновь. Старушка «Темза» работала на пределе своих систем жизнеобеспечения, перевозя удвоенный контингент Легиона. У нас было столько дублеров на каждом посту, что сидеть приходилось по очереди: боевые посты не были рассчитаны на такие большие вахты.
Оборудование десантных ботов тестировалось и перетестировалось многократно. В коридорах стоял неумолкающий гулкий топот, лязг и выкрики команд: постоянно шли отработки действий в нештатных ситуациях. И всю дорогу для меня продолжалась пытка известностью: даже здесь командование выкраивало время для наших встреч и бесед с бойцами Пятой пехотной. Я старался извлекать максимум пользы из таких бесед– информация для доктора текла потоком. Как-то меня даже возили на один из эсминцев. На «Гавриил». По сравнению с их условиями, скажу я вам, мы жили в раю. Так что, когда эскадра вышла наконец к Весте, напряжение в отсеках от едва сдерживаемого боевого зуда достигло максимума. Все просто рвались в бой. Усталые от бесконечных учебных тревог, спертого воздуха и ненормально больших периодов сна, мы жаждали вырваться на волю из нашей тесной скорлупы и продемонстрировать себе, конкурентам и всему миру тяжелую поступь Легиона. Чувство единства было как никогда сильно в нас. Я просто растворялся в море нервной энергии, которой нас накачивали день ото дня, час за часом. Будто пружину заводили. Я даже стал думать реже. Жизнь превратилась в знойное марево, в котором только и хотелось, что двигаться быстрее, чем ты можешь. А потом пружины наши разом освободились.
«Боевая тревога. Ракетно-артиллерийская атака!» – сообщает такблок. Укол в голове заставляет меня спрыгнуть вниз. Рев колоколов громкого боя давит на уши. Десантное отделение превращается в суетливый муравейник. Еще с закрытыми глазами, легионеры валятся с коек на плечи друг другу, просыпаясь на лету, вырывают из стенных креплений шлемы, щелчки магнитных застежек сливаются в громкий шорох, десятки змей злобно шипят – клапаны скафандров сбрасывают излишки давления, и сержанты с глухим стуком хлопают подопечных по плечам: норма, пошел! Хорошо еще, что по случаю повышенной готовности спим не раздеваясь, иначе заполненные сверх нормы кубрики в момент превратились бы в кучу-малу. Коридор – живая река серебристо-серых спин, и из каждого люка в нее вливаются все новые ручейки, гулкий лязг магнитных подошв о палубу превращается в рокот речных порогов, часть реки течет по правому борту, а ей навстречу, по левому,– другой поток, уже ощетиненный стволами и раструбами, толкающийся контейнерами с принадлежностями и аварийными материалами. Экипированные бойцы разбегаются по местам, согласно боевому расписанию, откидывают жесткие сиденья, набрасывают на плечи привязные ремни и торопливо щелкают сенсорами на выдвижных панелях. Пленочные дисплеи пестрят столбцами диагностики. Отражения цветных индикаторов бликуют на лицевых пластинах. Губы у всех шевелятся, глаза пусты и смотрят в никуда – каждый что-то кому-то докладывает. Повсюду тяжелый лязг закрываемых люков, опустевшие кубрики на глазах превращаются во временные лазареты, с переборок свисают на растяжках люльки реаниматоров, и отсек за отсеком задраивается насмерть, зажигая над запорными маховиками голубые огоньки – вакуум. Свист и вой – крейсер удаляет атмосферу. Эта упорядоченная суматоха заводит нас до зубовного скрипа. Мы не чувствуем ног.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?