Читать книгу "Проклятый двор. Невеста вне времени"

Проклятый двор. Невеста вне времени

Глава 1

***

Они танцевали.

Каждый их взгляд, каждый взмах руки, каждый взгляд – всё это прожигало мне душу. Зал замер, заворожённый их грацией, их счастьем, их предательством.

А я стояла за колонной, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь стучала в висках, горло сжималось, но я не позволяла себе ни звука. Ни единой слезы.

Я не имею на них права.

Драгоценности моей молочной сестры, фамильные жемчуга семейства Шерестиных, чей род восходил к боярству времён Алексея Михайловича, сверкали под рампами шикарной люстры, привезённой из Голландии.

Блистали золотые пуговицы зелёного кафтана Алекса, кавалера Маргариты, моей молочной сестры, которой я всегда восхищалась, кого любила и кому совсем немного завидовала.

Алекс выглядел ослепительно. Его улыбка, его низкий поклон, его пальцы, сжимающие руку Марго – всё это было моим. Он обещал. И он не сдержал слова, которого я не просила давать.

Они смотрелись прекрасной парой. Оба молоды, влюблены.

Я давно знала о чувствах Марго, как её называли домашние, намерения Алекса Чернышева тоже были понятны всем, кто знал, что он уже полгода, с тех пор как семейство Шерестиных сослали в это подмосковное имение, ездит к ним с визитами.

Он говорил, что делает это ради меня.

Александр Чернышев – офицер Измайловского полка, потомственный дворянин с немецкими корнями и барон, был у ног купеческой дочери Лизаветы Каликиной!

Но маман и сама госпожа Ксения Михайловна с первого месяца имели со мной продолжительные беседы о чести и необходимости девушки моих кровей и моего положения держать себя строго, когда в доме появляется блестящий офицер!

Я не искала с ним встреч. Я пряталась от его задумчивого взгляда, который он бросал на меня как бы случайно, и всё же это случилось.

Пылкое объяснение, которому я была рада и которого одновременно не желала всем сердцем!

– Я люблю вас, Лизавета Владимировна. Не думайте, я и в мыслях предлагаю вам что-то плохое.

Я смотрела в его лицо, когда мы чудом оказались наедине в гостиной, и не верила своим ушам. Не смела дышать и думать о том, что последует за этими сладкими речами. За пылкими признаниями. За поцелуем, вырванном у меня украдкой.

– Вы смущаете меня, Александр Петрович. Позвольте мне не слушать подобные речи.

И убежала, дрожа всем телом. А потом я жалела, когда он оказывал знаки внимания моей молочной сестре, с которой мы были прямыми противоположностями.

Я молчалива, она – весела. Я предпочитала книги, она общество людей знатных. Марго Шелестина была рождена, чтобы блистать.

– Я езжу сюда, чтобы видеть вас, Лизавета Владимировна, – как-то поймал меня за руку Алекс, и увидев мой взгляд, отпустил запястье. Извинился, но не за любовь ко мне, а за дерзость.

– Тогда что проще – идите к моей матушке и попросите моей руки, – ответила я.

– Я так и сделаю, жду разрешения опекуна, формально оно уже не нужно, но я не могу предать того, кто заменил мне отца. И мне надо знать, что вы тоже ждёте разрешения на наш брак.

Ложь. Всё – ложь.

– Вы очень таинственны, ваше благородие. Всё время пропадаете где-то.

– Я вынужден ездить в Петербург, но скоро увезу туда и вас, Лизавета Владимировна! И никто уже вас у меня не вырвет!

И снова попытался меня поцеловать, но я увернулась.

Алекс нравился мне как мужчина, да и кому бы мог не понравиться блестящий барон, заочно зачисленный в Измайловский полк, где никогда не был, наверное!

Зато он имел томный взгляд, мог смотреть так, будто от моей благосклонности зависит его жизнь, и не был наглым, как остальные ухажёры Марго, норовившие забраться под юбку купеческой дочке.

И сделать это мимоходом.

Между танцами и игрой в карты.

– Барон тебе не пара, Лиза, не тешь себя понапрасну, дочка, – увещевала моя мудрая мама, которая сразу заметила наши с Алексом переглядывания.

Она была купеческой вдовой, имела одного ребёнка – меня, и тряслась надо мной с младенчества. Ксения Шерестина – мама Марго тоже вдова видного сановника при покойном юном императоре Петре Алексеевиче – смотрела на меня благосклонно, даже дарила платья своей дочери, которые та не надевала больше чем четыре-пять раз.

Моя мама рассказывала, что госпожа Ксения тоже приходилась ей молочной сестрой, поэтому я могу быть уверена: меня не оставят без приданного. Самой купеческой вдове было почти нечего мне дать. Увы, перед смертью, у нашего батюшки дела шли не лучшим образом.

И вот наконец, моё тайное желание почти осуществилось. Госпожа Ксения накануне бала пригласила меня к себе.

Это была высокая, белокурая полноватая дама, сохранившая следы былой красоты. Как она любила повторять в семейном кругу: «На меня и его императорское высочество засматривался!»

– Лиза, ты девушка благочестивая, воспитанная правильно, с должным почтением. Я обещала твоей матери одарить тебя приданым, я сдержу слово. Завтра, как ты знаешь, состоится бал, возможно, мы скоро сможем получить разрешение вернуться в Петербург, так что медлить больше нет смысла. Ты барышня на выданье, прими от меня в подарок.

Ксения Михайловна открыла шкатулку, лежавшую подле неё на ломберном столике, и достала оттуда серебряную брошку в виде птички, расправившей крылья. Глаза у птицы были сделаны из крошечных агатов.

Я ранее не видела у них такое украшение.

– Это тебе мой покойный мой супруг в твоём младенчестве припас. Сказал, чтобы я тебе по совершенным лётам отдала.

Когда госпожа Ксения говорила о почившем супруге, всегда прикладывала к глазам платок. Я Павла Семёновича не помнила, умер он вскоре после кончины моего родителя.

– Покорнейше благодарю, Ксения Михайловна, за доброту вашу, за щедрость в воспитании моём, за образование домашнее, – лепетала я, холодея от мысли, что придётся остаться в этой глуши.

Ксения увезёт свою дочь в Петербург, когда кончится опала их семьи. А я останусь здесь. Неизвестно ещё одарит ли меня госпожа ещё чем-то кроме прекрасной броши.

Ксения Михайловна сделала знак подойти и поцеловать ей ручку. Потом встала , обняла меня по-матерински и произнесла:

– Совсем взрослой, Лизавета, стала. Ну, не серчай, коли чего. А я тебе приданое справлю, мама устроит твою судьбу. Найдёт хорошего купеческого сына.

И снова заплакала.

Моё сердце тогда впервые сжалось в предчувствии беды.

И вот прошёл ровно день, а я стояла на балу, на промежуточном положении благородной барышни, компаньонки Марго, и домашней прислугой, понимая, что эти двое давно всё сладили.

Алекс с искренним восхищением смотрел на Ксению, танцевал с ней, и они не замечали никого в целом мире.

Не высматривал в толпе моё лицо. С начала бала даже не подходил ко мне!

И вот он обернулся, всего раз. Я и увидела совсем другое лицо –    с тонкими чертами, тёмными волосами и глазами, прожигающими меня насквозь.

Незнакомец кивнул и улыбнулся. Мне.

И часы на моей шее налились тяжестью. Так всегда бывало, когда рядом просыпалась тёмная магия, отбирающая время.

Я на мгновение отвела глаза, а когда снова посмотрела на них, увидела Алекса и Марго.

Танец кончился.

На паркет вышла Ксения Михайловна вместе с её сиятельным родственником из столицы, крёстным Ксении, который громко объявил, что по велению Бога, по разрешению родителей и опекунов, по взаимному сродству двух юных сердец, объявляется о помолвке Маргариты Павловны Шерестиной и Александра Петровича Чернышева.

И по милости всеблагой и всемилостивейшей императрицы Анны Иоанновны семейству Шерестеных надлежит вернуться в Петербург, где и будет по осени сыграна свадьба.

Словно удар хлыста опустился на мои плечи.

Я не дышала. Не двигалась.

Алекс и не смотрел в мою сторону. Как же просто он забыл свои обещания!    Которые я даже не просила у него!

Марго сияла. Её смех, лёгкий и звонкий, резал слух. Она не знала о нас с Алексом. Конечно, не знала, счастье эгоистично. А любовь слепа.

Я медленно разжала пальцы. В одной руке – серебряная брошь с агатовыми глазами, подарок Ксении Михайловны.

Брошь упала на пол с глухим звоном.

Никто не услышал.

Но я услышала.

И сделала шаг вперёд – из тени.

И тут он увидел меня.

***

В тот вечер мне с Алексом так и не удалось поговорить. Я избегала его – уже официально чужого жениха – с таким отчаянным упорством, будто от этого зависела моя жизнь. А он… он тоже был «занят».

Но временами, когда меня приглашали на танец, я чувствовала на себе его взгляд. Он прожигал меня насквозь, впивался в кожу, будто пытался выжечь на ней признание. Каждый раз, встречаясь с ним глазами, я смеялась громче – слишком громко, – словно боялась, что следующей секундой рассыплюсь в рыданиях.

Нет, я понимала своё положение. Но в самые слабые моменты лелеяла безумную мечту: вот получу приданое, и Алекс бросится к своему покровителю, умоляя разрешить наш брак.

– Ты всё равно останешься купеческой дочерью, Лиза, – вздыхала мать, гладя меня по волосам с той нежностью, которой мне так не хватало в этом холодном доме. – Так оно и лучше. Ксения Михайловна рассказывала, что при дворе – змеиное гнездо. А ты юна и невинна. Лакомый кусочек для всяких нечестивцев, упаси Господь!

И я… я не была уверена, что Алекс любит меня по-настоящему. Даже в собственных чувствах сомневалась. Разве можно не умереть от разбитого сердца, когда видишь, как твой возлюбленный целует руку другой? Законной невесты?

Что нас связывало? Пара жгучих поцелуев, оставленных им на моих губах и на груди – я хранила их, как тайную реликвию. И клялась себе быть ему верной.

Теперь всё это казалось глупой детской игрой. Нас заперли в подмосковном домике – вот мы и заигрались в запретные чувства! А теперь двери этой золочёной тюрьмы распахнулись, и мы… свободны. Оба.

Вечером того дня Марго умоляюще схватила меня за руки:

– Переночуй у меня! Прошу!

Я согласилась: не из желания быть рядом с ней, а потому что боялась остаться наедине со своими мыслями.

В обычное время я жила в соседней комнате. Менее роскошной, но всё же не похожей на комнату прислуги. Ела и пила в доме Шерестиных, ко мне всегда относились как к дочери близкой подруги хозяйки, так что я считала себя обязанной быть верной этому дому.

Ещё одна причина забыть об Алексе. Пока их отношения с Марго были неофициальными, я могла надеяться, но не сейчас.

Марго пребывала в каком-то лихорадочном восторге. Она металась по спальне в ночной рубашке, халат развевался за ней, как крылья взволнованной птицы.

– Ты только представь: я – хозяйка собственного салона! – Она кружилась, раскинув руки, и глаза её горели неестественным блеском. – Алекс богат, моих денег хватит, но платьев нужно будет целое море!

– Сначала у вас детки пойдут, – прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Не до салонов будет.

– Ну, это да! – Она рассмеялась, и звук этот резанул меня, как нож. – Мы с ним уже договорились: три сына и дочка! Все – вылитый Алекс!

Она подскочила ко мне, вцепилась в запястье – так сильно, что под ногтями побелело.

– Знаешь, а я тебе завидовала. Раньше ни за что не призналась бы, а теперь… теперь хочу покаяться.

– Мне?! – Я фыркнула с горькой усмешкой.

Да в чём, спрашивается? В том, что мы с матерью жили по милости её молочной сестры?

– Тебе, – кивнула Марго, и в её тёмных глазах вспыхнул тот самый озорной огонёк, который я знала с детства.

Она обожала шалости – и всегда втягивала в них меня. За что мне неизменно доставалось, но я… не обижалась. Потому что Марго никогда не смотрела на меня свысока.

– У тебя с маман такие тёплые отношения… – Она придвинулась, оперлась на стол локтями (ужасная невоспитанность, но наедине она позволяла себе такие вольности). – А моя мать смотрит на меня, как на капитал, который скоро принесёт доход. Но когда у нас с Алексом будут дети, я буду любить их, целовать в щёчки, наряжать, как ангелочков!

Она засмеялась, закрыла глаза, будто уже видела эту идиллию. А я…

Я слушала её, и с каждым словом во рту горчило сильнее.

«Каждому котелку свой очаг», – любила повторять матушка.

И я теперь в полной мере поняла значение этой пословицы.

– Будешь писать мне? Обещай! – Марго обвила мою шею руками сзади, прижалась щекой к моим волосам.

– Обещаю, – выдавила я.

–    Я тоже буду писать тебе каждую неделю. Длинное письмо, как ты любишь. А потом приглашу тебя на нашу свадьбу!

К счастью, отвечать больше не пришлось – явилась служанка.

– Вас требует Ксения Михайловна. Сейчас же.

***

– В такой час? – Марго нахмурилась. – Что случилось?

– Не могу знать, барышня.

Служанка присела в книксене и лишь обмолвилась, что госпоже Ксении не спится. Я часто массировала ей виски, рассказывала истории, выдуманные и прочитанные. Они её развлекали и отвлекали.

А ещё Ксения Михайловна говорила, что после моих визитов она будто молодеет.

Я помалкивала. И никому не говорила, что в этом был смысл – мой дар креп, и я боялась, что настанет время, когда меня обвинят в злокозненной магии.

И вот теперь меня внезапно позвали в покои госпожи.

Я задрожала.

– Может, мама хочет, чтобы ты поехала со мной? – предположила Марго, но в её глазах мелькнуло облегчение.

. Госпожа Ксения могла быть резка, когда не выполняли её приказы. Она почитала свою родовитость достаточным основанием для гордыни.

– Спасибо, но… госпожа будет недовольна, если я приду не одна.

Я шла по коридору, и сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Я шла в её покои, гадая, что же случилось. Госпожа попрощалась со мной, подарила подарок, этого было достаточно для купеческой дочери.

Я не верила предчувствием, но достаточно для сегодняшнего дня плохих вестей.

Если бы свадьба Алекса и Марго расстроилась, госпожа Ксения не стала сообщать это мне скорее собственной дочери.

Ксения Михайловна сидела у зеркала, её пальцы нервно постукивали по ручкам кресла.

Она была одета в домашнее платье. Служанки уже расплели причёску, к счастью, парики мы не носили, разве что на коронациях, потому что парики мешали магии.

– Поклянись на кресте, что всё, что я скажу, останется втайне.

Я принесла клятву, понимая, что случилось нечто из ряда вон, раз княгиня забыла свою светскость и обратилась к Богу

– При дворе неспокойно. Ты знаешь, что Маргарита – моя единственная дочь и надежда. У неё большое будущее, она будет фрейлиной великой княжны, это великая честь. – Её голос звучал неестественно тихо. – И вот мне написали, что две фрейлины великой княжны… состарились за одну ночь. Другая моя подруга написала, что ходят слухи о проклятии.

Я замерла.

– Проклятии? – прошептала я, не веря своим ушам.

Во-первых, Ксения Михайловна считала себя дамой прогрессивной, а современная магия отвергала всякую мысль о существовании проклятий. Во-вторых, сказать, что рядом с императорской фамилией, а великая княжна Екатерина – племянница императрицы, существует проклятие подобно ереси.

– Молчи! У царских родов много секретов. Просто прими это и помалкивай, раз умом не вышла.– Она вскинула руку, будто боялась, что само слово сожжёт нас. – Ты едешь с нами. Твоя задача – уберечь Марго от довременной старости.

– Но… как?

– Не знаю. Но если справишься – шестьсот рублей твои. Достаточно и на приданое, и на те курсы, на которые ты хотела поступить. Для дворянок из бедных семей.

Шестьсот рублей.

Свобода.

Мечта.

Шестьсот рублей – целое состояние. Годовое жалование чиновника из иностранцев!

Я кивнула.

– Никого другого я отправить не могу. Будешь служить горничной при моей дочери, крутиться возле, что и узнаешь. Слуги болтливее хозяев. И у тебя будет цель, чтобы исполнить поручение. Матери твоей ни слова, я сама ей всё скажу, что сочту нужным. Мне будешь писать каждые четыре дня. Исправно. Меня дела в Москву вызывают, потом уже приеду через месяц, к свадьбе начнём готовиться. А теперь иди и смотри: Марго ничего знать не должна! Ни к чему волновать невесту, может, всё это пустое. Народ много что болтает

Выходя из её покоев, я чуть не столкнулась с Алексом.

– Спокойной ночи, – прошептала я, приседая в реверансе и торопливо проходя мимо.

Но он резко схватил меня за руку и втянул в пустую комнату.

– Нам срочно надо объясниться, Лиза! – Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций.

А я…

Я не знала, смогу ли выдержать этот разговор.

Глава 2

***

– Ваше благородие, вам не надо ничего мне объяснять. Пустите меня, негоже простой девушке находиться наедине с чужим женихом.

Голос мой дрожал, но я говорила твёрдо, не поднимая глаз.

Близость этого мужчины – мужчины, которого я в своём безумии осмелилась мысленно назвать возлюбленным, – обжигала, как пламя. Каждое его слово, каждый вздох будили во мне опасные надежды, от которых я тщетно пыталась отгородиться.

Он сейчас скажет, что помолвка – ложь, что это лишь прикрытие… Но я не стану слушать. Не позволю себе снова поверить.

Матушка не раз предупреждала: «Мужчины лгут, Лиза. Особенно те, что знают силу своих слов».

– Лиза, выслушай меня. Всего несколько минут. Я отойду, чтобы не смущать тебя.

Алекс сделал шаг назад, а я вцепилась в спинку кресла, будто оно могло защитить меня от него. От самой себя. От этого безумного желания – шагнуть вперёд, прижаться к его груди, позволить его губам найти мои…

Нет.

Поцелуй – невинная шалость? Для других, может быть. Но не для меня. Узы помолвки так же священны, как и брачные.

А он теперь чужой. Он сам сделал выбор.

Если выбор вообще был.

Разве мог дворянин древнего рода связать судьбу с купеческой дочерью? Меня бы растоптали в свете. Сделали изгоем среди тех, кого он любит. И рано или поздно он сам отвернулся бы – с досадой, с жалостью…

Нет, такая участь – не для меня.

– Говорите, Александр Петрович. Я выпрямилась, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И прошу вас называть меня по имени-отчеству, чтобы избежать кривотолков. Даже наедине.

Его глаза вспыхнули – то ли от обиды, то ли от досады. Но он лишь кивнул.

– Извольте, Лизавета Владимировна. – Голос его звучал холодно, почти официально.–    Я знаю, что вы едете с Марго в Петербург. Я сам попросил об этом Ксению Михайловну. Разумеется, так, чтобы она не заподозрила, что это моя идея.

Сердце моё бешено заколотилось. Зачем?

– Не понимаю. – Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. – Если вы считаете, что так сможете крутить роман с нами обеими, то я не желаю участвовать в этом водевиле.

Я даже не заметила, как вцепилась в обивку кресла. Комната, уставленная дорогой мебелью, вдруг показалась мне клеткой. Всё здесь – безупречно чистые светлые тона, тщательно вычищенные поверхности – дышало холодным порядком. Лишь бы не оставить затяжку на ткани… Не дай Бог, из-за меня пострадают слуги.

– Нет, Лизавета Владимировна. Он шагнул ближе, и я инстинктивно отпрянула. Я намерен просить вашей руки. Вы согласитесь стать моей женой?

Воздух вырвался из лёгких, будто меня ударили в грудь. Я вцепилась в кресло ещё крепче, чтобы не рухнуть на пол.

Это насмешка? Испытание?

– Вы уже сегодня сделали предложение другой девушке.

Голос мой звучал чужим, словно кто-то другой говорил эти слова.

– И она его приняла. Более того…

Я сглотнула ком в горле.

– Оскорбительно вдвойне, что спустя пару часов вы просите того же у меня – её молочной сестры. Я обязана её семье многим. И что вы предлагаете? Низость? Не ожидала от вас, Александр Петрович, подобного.

Я резко развернулась к двери. Надо бежать. В коридор, где ещё ходят слуги, где я буду в безопасности – от него, от его слов, от этого безумия, что снова заползает в сердце…

– Стойте!

Его пальцы едва коснулись моего локтя, но я замерла, как птица, попавшая в силки.

– Это всё правда. Про помолвку. Это не ложь.

Он стоял сзади, не пытаясь обнять, но я чувствовала его желание – притянуть меня к себе, заставить слушать, заставить верить.

Как будто я – его тайна, которую можно спрятать в карман.

Как будто у меня нет выбора.

– Я писал своим знакомым… – Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание. – Вы знаете, я часто отлучаюсь в Петербург. Могу я довериться вам, Лизавета Владимировна?

Его голос дрогнул.

– Вы чистая душа. Вы – та, кто не предаст ни за злато, ни за серебро.

Я не оборачивалась.

– Говорите. Но без витиеватых фраз. Чётко и по делу.

Рука сама разжала дверную ручку, но я не двигалась с места.

– Я говорил вам, что у меня есть высокий покровитель при дворе?

Он сделал паузу.

– Я скажу вам безо всяких клятв с вашей стороны… я доверяю вам не меньше, чем самому себе, Лизавета Владимировна.

Тишина.

– Это Андрей Иванович Остерман. Вице-канцлер.

Я резко обернулась. Его лицо было серьёзным, почти суровым.

– Понимаете, как важно то, что я вам сейчас скажу?

Сердце бешено стучало. Что за игра?

– Чем я заслужила ваше доверие?

Ноги подкашивались. Я медленно вернулась к креслу и опустилась в него, боясь, что вот-вот рухну в обморок.

Алекс наблюдал за мной, его взгляд был… бережным.

– Я наблюдал за вами. Он сел напротив. С полгода, как езжу к Шерестиным. Вы удивительная девушка. Умная. Тонкая. И вы понимаете, что такое честь.

Он наклонился вперёд.

– Не только девичья. Честь рода.

Я замерла.

– Я помню, как вы солгали под присягой, когда следователь явился к Шерестиным. Как взяли вину за письма Марго на себя.

Четыре месяца назад. Опала. Марго, вопреки запрету, сбежала в Москву – на гуляния. Отправила письмо… и кто-то донёс.

Тогда я сказала, что это я написала его – будто бы от имени Марго, ради шутки.

Мне бы не поверили… но взятка и показания слуг спасли ситуацию.

– Это было благородно. Его голос смягчился. Спасти своих покровителей, отплатить им преданностью… даже если пришлось солгать перед законом.

Я слабо кивнула.

Марго потом смеялась, рассказывая Алексу эту историю, – теперь она казалась забавной шалостью.

Но сейчас… сейчас он говорил не о чувствах.

Вице-канцлер. Остерман.

Страх сжал горло. Я вдруг почувствовала себя песчинкой – крошечной, беззащитной перед ветрами, что гуляют в имперских коридорах власти.

И в то же время…

Я не смела поднять на него глаза, боясь, что он увидит – как я горю от того, что ещё нужна ему.

– Опалу с Шерестиных сняли не просто так.–    Его голос стал жёстким. – Марго хотят использовать. Я должен её защитить – потому что мне приказали.

Он резко встал, подошёл ближе.

– Слышите, Лизавета Владимировна? Нас с вашей сестрой ничего не связывает!

– Неправда!

Я вскочила.

– Она увлечена вами!

– Она увлечётся другим, когда попадёт в свет. Его глаза горели. Вы спрашивали, почему я так часто в Петербурге? Поверьте, на это есть причины.

Он внезапно подвинул кресло, сел напротив и схватил мои руки.

– Вы замёрзли?

Его пальцы были тёплыми.

– Я отогрею вас. Обещаю.

Он поднёс мою руку к губам. Губы его коснулись кожи – лёгкие, почти невесомые.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он не отпускал.

– Марго увлечётся великим князем, Лизавета Владимировна. – Его голос звучал как заклинание. – И вы должны ей помочь – по-женски, мягко обратить её внимание на него. И тогда… мы с вами будем свободны.

– Пустите!

Я вскочила, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его.

Это предательство. По отношению к Марго. К её семье. К самой себе.

– Это слова, Александр Петрович. Я шагнула к двери. Пожалуйста, оставьте меня.

Я почти бежала, боясь, что он снова остановит… боясь, что соглашусь.

– Если вы не сделаете этого, Лиза…

Его голос прозвучал за спиной, тихо, но так, что мороз пробежал по коже.

– …то на Марго падёт проклятие. Она состарится и умрёт до срока.

Я обернулась.

Он стоял у кресел, заложив руки за спину. Лунный свет струился по его плечам, словно серебряная мантия.

В этот момент сердце замерло.

– Но если поможете… – Он шагнул вперёд. – Я объясню. Вы спасёте не только себя, меня и Марго… но и Империю.

Тень легла на его лицо.

– За всеми этими несчастьями с фрейлинами стоит великий князь Владимир. Незаконнорожденный племянник Её Императорского Величества.

***

– Я не смогу, простите, – пролепетала я и выбежала в коридор, столкнувшись с горничной Василиной.

Она была старшей над служанками-постельницами, служила Ксении Михайловне много лет, имела внешность бабы, вырастившей пять сыновей, хотя была младше барыни.

Докладывала обо всём ключнице Марии Никоноровне, а та уж госпоже нашёптывала.

– Всё в порядке, мне показалось, я призрака видела. Он будто звал меня, а когда вошла, вдруг исчез. Вдруг он ещё там?!

Я схватила Васелину за руку, и та отшатнулась, как от чумной.

– Скажете тоже, барышня, – проговорила она, положила чистое постельное на комод, перекрестилась и снова взяла ношу, собираясь пройти мимо.

А если бы я стала бледнеть-краснеть, то непременно захотела бы узнать, кто там в малой гостиной.

Слуги любопытны, им страсть как охота выставить купеческую девку, возомнившую себя дворянкой, как молодая госпожа, в неприглядном свете. Чтобы уровнять нас.

– Это всё ваши книжечки виноваты! И молодую госпожу, Маргариту Павловну, с толку сбиваете. Разве в этих книжецах жизнь-то написана?! Так, сказки одни. Про призраков и прочее. А лучше в Бога верить, уповать на него, тогда никакая нечисть не явится. Тьфу, барышня, вот вы и меня своими придумками во грех ввели, нечисть ночью помянула.

И, ворча, Василина отправилась по делам. А я сразу проскользнула обратно в спальню Марго.

Услышав, что я еду вместе с ней, Марго запрыгала от радости. Взяла меня за руки и принялась кружиться.

Дома Марго называли Кошечкой, настолько она была грациозной, милой и непоседливой. Но обещала вырасти в настоящую кошку, чёрную, с блестящей шёрсткой и сапфировыми глазами.

В тот день мы заснули перед рассветом, всё строили планы на белые ночи Петербурга.

И через неделю отбыли в столицу. За всё время сборов я избегала Алекса, твёрдо веря, что на всё Божья воля. Если суждено нам быть вместе, то Он это устроит, а я ничего предпринимать не стану. Невозможно для меня обидеть Марго!

Ксения Михайловна о том разговоре больше не упоминала. Ни о проклятии, ни о моей миссией.

– Все вокруг возлагают на меня надежды, мама. Я боюсь, то непосильная ноша, – говорила я с матерью перед отъездом, не вдаваясь в подробности.

Не только потому, что боялась гнева барыни, но и потому, что не хотела волновать её. Она и так места себе не находила от скорой разлуки со мной, единственным выжившим у неё ребёнком!

– Не бойся, Лиза. Ты сильная. Я ещё в твоём детстве это приметила, – гладила меня мама по волосам, когда я клала голову ей на колени. – И часы с собой возьмёшь? Бери, они с колыбели с тобой.

– А как они у тебя появились?

Я открыла крышку круглых часов, носила их всегда на цепочке на шее. Потёртая медная крышка, на которой выгравированы были две буквы с вензелями «ЕП». Золоченый циферблат с коричневыми стрелками – часы не были слишком дорогими, но и не из дешёвых.

Ходили всегда исправно.

И когда я долго не использовала магию, то становились тяжёлыми. А то и вовсе пропадали, чтобы потом найтись в совершенно для них неподходящем месте. В хлебнице на кухне, например.

– Мне подарили. Не спрашивай кто. Когда-нибудь я всё тебе расскажу, но часы – твой амулет. Носи его всюду, однако не показывай чужим. Мало ли!

О моей магии мы с мамой говорили редко. У каждого есть её крохи, особенно у знатных, но моя была необычной даже по меркам нынешней моды на всё тёмное, таинственное. Гадания и приметы.

По негласной договорённости мы с мамой решили делать вид, что никакой особой магией я не обладаю.

Марго перед отъездом пошили много платьев по столичной моде, еле успели в срок, мне же от Ксении Михайловны тоже достались два.

И вот настало время прощаться со старой жизнью.

Накануне мне приснился сон: среди лунной ночи я танцевала в бальном зале подмосковного имения с молодым человеком. Он превосходно двигался, был высок и хорош собой, темноволос и бледен. Но он вёл меня в вальсе так, что его лицо всегда оставалось в тени.

– Алекс? – улыбнулась я, чувствуя себя принцессой в роскошном платье.

Голос дрогнул, будто стрела, затронутая ветром.

А рука мужчины лежала на моей талии, он крепко прижимал меня к себе, но не нарушал границы приличия.

Он не ответил сразу. Его пальцы слегка сжали мою руку, и я почувствовала, как холодок пробежал по спине – не от страха, а от чего-то иного, острого и запретного. Его дыхание коснулось моей шеи, когда он наклонился чуть ближе, и губы его почти прикоснулись к моей коже.

– Я не он.

Голос его был как тёмный шёпот в полуночном лесу – сладкий, но с оттенком яда.

– Но вы тоже нужны мне, Лиза.

Я слышала резкие нотки. Его тон был недопустимым при общении с дамами.

Так говорят подчинённым. Так приказывают тем, кто не смеет отказаться.

Сердце замерло, потом забилось чаще. Он вёл меня в танце так, будто мы не просто кружились под музыку, а участвовали в древнем ритуале. Его ладонь на моей талии жгла сквозь ткань платья, и я не могла оторваться, не хотела отрываться.

– Кто вы? – прошептала я, силясь вглядеться в его лицо, но почему-то вместо него видела лишь белую маску с прорезями для глаз.

«Магический покров», – догадалась я.

Он рассмеялся – низко, тихо, так, что мурашки побежали по рукам.

– Я тот, кто подарит вам правду, – последовал ответ. Его губы почти коснулись моего уха. – Но её придётся заслужить, Лиза. И вы сможете. Или я убью вас.

Музыка оборвалась. Он отстранился, но пальцы его ещё секунду сжимали мои – будто не хотел отпускать.

Потом отошёл на шаг, поклонился и произнёс:

– Меня зовут Виктор. И я чувствую ваши тёмные нити.

И я различила седые пряди у виска незнакомца.

– Ты будешь принадлежать мне, Лиза. Ты и твой дар.

Не просьба. Не предложение. Приговор.

Он отступил в тень и растаял.

***

Проснулась с сердцем, бешено колотившимся в груди, будто рвалось на волю.

– Что с тобой? – сонно пробормотала Марго с соседней кровати, приподнявшись на локте. Её голос был густым ото сна, а глаза полузакрытыми. – Кликни Глашу, она воды подаст. Это всё духота.

Конец мая выдался знойным, словно сама преисподняя выдохнула пламя на грешную землю, но дело было не в этом.

– Ничего, всё пройдёт. Сон дурной приснился, это всё от нервов.

Я сжала пальцами простыню, пытаясь унять дрожь.

– Волнуюсь.

Но это была ложь. Однако Маргшо уже снова спала.

На другой день мы с семейством Шерестиных отправились в путь и через неделю прибыли в Петербург.

Двор императрицы Анны Иоановны пребывал в Летнем дворце. Я раньше не бывала здесь, а о столице помнила смутно, потому что покинула её, когда нам с Марго исполнилось девять.

Столица взорвала мои ожидания – каналы, сверкающие, как расплавленное серебро, булыжники, отполированные тысячами ног, дома, украшенные магическими шарами, которые переливались, словно застывшие звёзды.

Это был не город – это была сказка, сотканная из света и волшебства.

Но я стискивала зубы, сжимала кулаки, напоминая себе: «Не смей восхищаться. Не смей радоваться».

Марго же сияла, как ребёнок, впервые увидевший ярмарочные огни.