Текст книги "Игры для мужчин среднего возраста"
![](/books_files/covers/thumbs_240/igry-dlya-muzhchin-srednego-vozrasta-71393.jpg)
Автор книги: Иосиф Гольман
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2
Москва, 13 июля
Из дневника Самурая (запись первая)
Сегодня была забавная история, которая, впрочем, уже не раз повторялась в прошлом, из-за чего потеряла изрядную толику своей забавности.
Мент на Ярославском вокзале смотрел на меня и мучился: то ли я жертва современной черты оседлости (и тогда он просто обязан был ошкурить инородца рублей на сто), то ли дипломат из почти дружественной Японии или совсем уже дружественной Северной Кореи.
Работа мысли столь явно отражалась на его старшесержантском лице, что я решил ему помочь, пока у бедняги не расплавились мозги. Я поправил очки, потрогал узел галстука и улыбнулся товарищу старшему сержанту улыбкой человека, абсолютно довольного окружающей действительностью.
Такой улыбки точно не могло быть у мигранта без регистрации, и мент – пусть даже упустивший «сотку», но вновь обретший ощущение утерянной было реальности – тоже успокоенно улыбнулся в ответ. В конце концов, я был явно не последней его «соткой»: на одном только Ярославском вокзале бродили тысячи людей, главным уделом которых, по мнению ментов, конечно, было повышение жизненного уровня работников правоохранительных органов.
А я прошел дальше, в очередной раз защищенный своей японско-северокорейской внешностью.
На самом-то деле по национальности я – …
Нет, пожалуй, даже в дневнике не буду указывать деталей, которые могут помешать делу всей моей жизни. Скажем так: самая близкая к моей народность – нанайцы. Но мой народ мал даже по сравнению с нанайским. Он так мал, что вот-вот совсем кончится, и это – главная печаль моей жизни.
Мы даже имена свои потеряли.
Меня, например, зовут Владимир Александрович Черкашин. А моего папу – Александр Глебович Черкашин. Дедушку, естественно, никогда не звали Глебом, но, видно, что-то было в его имени созвучное.
Дедов обоих своих я никогда не видел, потому что мои почти нанайские сородичи нечасто переходят черту в 40–45 лет, а если и доживают до внуков, то опять-таки видят их крайне редко, потому как внуки приобщаются к цивилизации в отрыве от домашней «дикости», иначе говоря, в интернатах. Выходят они оттуда, уже не принадлежащие ни к какому народу: до среднероссийского образования им еще очень далеко, а родные корни за десять долгих лет теряются безвозвратно.
Я знаю все это по себе. По возвращении из интерната в родимую сторону мне безумно не хватало самых обычных вещей. Например, теплого ватерклозета со смывом.
Но ведь до семилетнего возраста я не ощущал никаких проблем от его отсутствия! И если б не моя длительная «командировка» в так называемую цивилизацию, то никогда бы и не ощутил.
Кстати, о ватерклозетах. Наш, интернатский, так же отличался от таежного, как средний советско-гостиничный от интернатского. И что-то мне подсказывает, что сортир в каком-нибудь многозвездном отеле в Монте-Карло может столь же разительно отличаться от отечественного среднегостиничного. Но ведь это не значит, что живущие в наших гостиницах – нецивилизованные люди и их надо срочно отесывать, оторвав лет на десять от семьи в монте-карловский интернат.
А если серьезно, в тайге мне не хватает не только клозета. Мне не хватает книг, которые привозят крайне редко из-за почти полного отсутствия читателей. Мне не хватает телевизора, по которому я с огромным наслаждением смотрю фильмы о природе как нашей, так и совсем далеких стран. Мне не хватает театра, в котором я так захватывающе проживал десятки чужих жизней.
В общем, мне много чего не хватает в тайге.
Но именно в тайге мой дом. И именно здесь я проживаю свою жизнь, а не чужую, как в интернате или в театре.
Я сейчас пишу эти строки в маленьком гостиничном номере. Мысль о дневнике возникла вчера. Решил не откладывать дела в долгий ящик. Купил тетрадку с железными кольцами и вот начал. На самом деле плохо начал – с вокзального мента. Как будто в Москве больше не о чем писать.
Так что немедленно исправлю ошибку и оправдаюсь перед Москвой и москвичами.
Этот город – самый красивый из всех, которые я видел. Даже красивее эстетского – изначально, по факту рождения – архитектурного артефакта Питера. Сумасшедшая радость закрученных маковок Василия Блаженного, беспорядочных, но веселых нагромождений Замоскворечья или маленьких разноцветных домиков Заставы Ильича очень близка моему туземному восприятию жизни.
Москва – это город-праздник. И люди здесь в большинстве своем соответствуют своему городу.
Хотя, конечно, это не относится к контингенту, в котором я по преимуществу вынужден вращаться.
Ладно, я подошел к главному. И для чего дневник завел, и для чего жизнь живу.
Я решил спасти свой народ. Всего-навсего.
Оградить его от всех смертельных опасностей, включая цивилизацию. Задачка достаточно безумная, чтобы быть решаемой. Но меня всегда тянуло к плохо решаемым задачам. И я обожаю тост бывших советских диссидентов, которые поднимали бокал «за успех нашего безнадежного дела».
Короче, я хочу создать резервацию для… пусть пока будут нанайцы. Если дело удастся, на последней странице дневника я напишу настоящее имя своего народа.
Слово «резервация» вызывает у всех моих партнеров по переговорам – назовем их так – священный испуг. И я их, конечно, понимаю.
Им с детства внушали про ужасных америкосов, у которых вместо сердца – доллар и которые сначала убивали бедных индейцев из пушек и ружей, а сейчас добивают алкоголем и табаком в концлагерях-резервациях.
На самом деле это не совсем так. То есть первая половина рассказа абсолютно верна: везде те, кто был сильнее, освобождали себе жизненные пространства, уничтожая более слабых. Североамериканцы убивали команчей и чероки, испанцы уничтожили инков и майя.
Мой хороший друг Ефим Береславский рассказывал про памятник, который он видел в далеком Уругвае. Старый вождь, молодой индеец и женщина с ребенком – вся четверка в позеленевшей от времени бронзе, – вот и все, что осталось от огромного племени, получившего от Всевышнего во владение просторные и плодородные уругвайские пампасы. Эту четверку местный гуманист-губернатор в середине позапрошлого века вывез во Францию, в Париж, где они – в точном соответствии с пословицей – в течение года и умерли. Домой вернули только скелетик младенца.
Ефим показывал мне фотографию памятника, и я был поражен выражением лиц индейцев. Они не были ни напуганными, ни обрадованными, ни обнадеженными. Это были спокойные лица людей, знающих, что вовсе не люди управляют главными событиями в их жизни.
А их вождь оказался пугающе похожим еще на одного человека, имя которого тоже пока рано называть вслух. Пусть пока будет просто – Шаман. Именно он первый произнес слово «резервация». Именно он вручил мне некоторые документы и адреса людей, без которых мое дело было бы уж слишком безнадежным. И конечно, именно Шаман дал мне амулет, висящий у меня на шее и позволяющий выходить из таких положений, из которых обычно выносят.
А резервация – это вовсе не добивание народа, если, конечно, не обносить ее колючей проволокой под током и оставить людям полную свободу выбора. Это просто ограждение тех, кто хочет жить по законам предков, от чуждого и зачастую враждебного мира.
И только благодаря резервациям до сих пор существуют примитивные (с точки зрения некоторых) народы Амазонии, пигмеи Экваториальной Африки, эскимосы вполне цивилизованной Америки. Конечно, и там все не гладко. И как только коренной народ становится помехой в деле добывания денег (руды, нефти, древесины, электроэнергии – список можно продолжать долго), его начинают старательно и целеустремленно домучивать. И вот тут-то резервация уже становится не одним из путей сохранения этноса, а единственно возможным.
Ну все. На первый раз хватит, с непривычки рука устала. Самурайский дневник начат.
P. S. Ведь не поймут потомки-читатели, почему самурайский. Потому что из-за моей узкоглазости – и, надеюсь, не только из-за нее – все тот же Ефим Береславский как-то обозвал меня Самураем.
Имя с его легкой руки прилипло прочно. Да меня оно и не напрягает – что-то в нем есть, мне созвучное.
Вот и дневник, стало быть, тоже получается самурайский.
Глава 3
Москва, 14 июля
Сашок и маковые слезы
Сашок, как всегда, пришел чуть пораньше. Хоть и платит двум ментам небольшую денежку, но жизнь понимает правильно.
Его менты – мелочь. Если будет какой-то большой, окружного или даже городского масштаба, шмон, его менты не помогут. Их самих могут сдать в качестве разменной монеты, чтобы показать борьбу за чистоту рядов.
А потому лучше прийти на точку пораньше и самому хорошенько оглядеться.
Вот она, родная школа. Высокий кованый забор – издали видно, что дорогой. Большие деревья в темной листве – их сразу сажали крупномерами. Ярко-синие стены, деревянные окна-пакеты – уж точно не типовой проект. Была блатная и осталась блатная – без взятки дите не пристроишь.
Правда, сам он поступил в нее именно так: без денег и без «лапы». Редкий случай. Впрочем, Сашок сам по себе редкий случай, самодовольно ухмыльнулся парень. Читать начал в четыре года, в семь решал задачки за третий класс. Плюс маман, и десятилетки в своем Петрыкине не окончившая, но сына видевшая только большим ученым.
Приходила после ночной смены на «Салюте», в литейке, и, не выспавшаяся, с руками, трясущимися от физической работы, начинала заниматься тем, что сейчас называют «promotion» (Сашок, учась в лицее, успел хороших слов нахвататься).
Как тут мальчика не взять! Сын матери-одиночки, живет через два дома, да к тому же – талант.
Короче, в синей красавице школе таких, как он, больше не было. Лицей был изначально рассчитан на углубленное изучение языков и естественных наук. Но дети, отобранные не самым естественным отбором, и дальше двигались по жизни своим путем.
Честные пятерки Сашка, подкрепленные третьим местом на городской олимпиаде, ничем не отличались от пятерок Веника, батя которого подарил любимой школе полсотни настольных компьютеров для учебной работы.
Вениамин был хороший парень, царство ему небесное, но одной вещи Сашок не простит ему никогда.
Ладно, хватит лирики.
Около школы вроде все чисто. Ничего подозрительного.
Минут через пятнадцать можно будет ожидать первых клиентов.
О нет! Пятнадцать минут – это почти вечность, когда запасы уже иссякли, а тело даже не просит, а всепоглощающе требует попой дозы. Смотреть на часы и рассчитывать время в такой момент просто невозможно.
Вон он, крадется. Типичный «нарик», несмотря на свои шестнадцать. Глаза заискивающие, денег скорее всего ноль. На той неделе этот дурак уже пытался расплатиться настенными часами. Идиот.
– Сашок, дай по дружбе, а? – Рожа у Димки такая умильная. Ну больше всех на свете он сейчас Сашка любит. А года три назад, когда на папанином «мерсе» его в школу привозили, он Сашка замечал?
Димка, напуганный мрачным молчанием «толкача», снова быстро заговорил:
– Деньги завтра будут точно. У меня день рождения завтра.
– Вот завтра и побазарим, – ответил Сашок, сразу потеряв интерес. «Мерс», на котором Димку в школу возили, его папа тоже бесплатно получал?
– Я все верну. Хочешь, с процентами! – в отчаянии уже поскуливал тот.
Сашок прекрасно понимал его ощущения, сам такое года полтора назад не раз испытывал. Но жалости не было: это – бизнес. Хочешь кайфа – плати деньги.
– Я сказал – нет! – отрезал он, поворачиваясь к парню спиной. Осторожно поворачиваясь, прекрасно понимая, на что способен отчаявшийся героиновый наркоман.
Димка прыгнул на него со спины, но, получив удар в лицо, упал на газон, захлебываясь злыми и несчастными слезами.
– Я не могу больше… дай, пожалуйста… я верну… – бормотал он, пытаясь подняться и снова падая, даже без Сашкиных кулаков.
Сашок зло взглянул на придурка и собрался отойти за угол: ему такие концерты на месте сбыта, как пишут в протоколах, совершенно не нужны.
– Постой, у меня есть одна вещь… – простонал «нарик».
– Что еще у тебя есть? – приостановился Сашок.
– Вот! – Тот, наконец поднявшись, вытащил что-то из-за пазухи.
– Не-ет, – разглядев, покачал головой толкач. – Куда я ее дену? – На тонкой золотой цепочке болтался кулон со сверкающим прозрачным камнем.
– Это материн, – всхлипывая, бормотал Димка. – У нее много. Никто не хватится.
– Вот сам и продай. А мне деньги нужны.
– Ну пожалуйста! Ну хоть одну дозу!
Сашок секунду подумал, взял цацку и сунул парню пакетик.
– Тут на три «прихода», смотри не сдохни! – проявил он заботу.
На Димку ему было наплевать, но лениво перефасовывать, да и клиентов просто так терять не хотелось. К тому же после смертей от передоза местные менты обязаны были активизироваться, а это никому не нужно.
– Ты мне за две должен, понял?
– Да, да, конечно! За две дозы. – Димка преданно смотрел ему в глаза. Он бы и за десять согласился расплатиться, но – потом. Когда-нибудь.
А теперь – и немедленно! – ему нужны шприц, ложечка и зажигалка. Еще через пять минут ему уже ничего не будет нужно. До следующей дозы.
– Завтра подходи на точку! – приказал Сашок.
Димка, конечно, его уже не слышал, чуть не бегом удаляясь в сторону ближайшего подъезда. Но «толкач» оформил в мозгу возникшую идею. Этот пацан, если не будет бегать за каждой дозой и не сдохнет от неправильно разбодяженной дури, сможет поработать на Сашка. Не век же ему, умному, быть последним в цепочке?
А что, он заставит дурака ходить в школу. Чего бы не ходить, если знать, что по возвращении домой тебя всегда ждет «это» и не надо больше бегать по улицам в бесплодных поисках.
Вот удивится его класснуха! То, что она не смогла сделать уговорами и нотациями, Сашок сделает, просто показав дурню большую упаковку.
Половина ее достанется Димке бесплатно. За то, что тот угостит еще троих. Потом с каждой купленной новичками дозы четверть – его. Кто ж не согласится? Хороший бизнес.
А если еще для тебя порошок вместо воздуха…
Вот и покупатель номер два. Точнее, покупательница. А еще точнее – была бы покупательница. Но ей дозу Сашок отдаст просто так. Вообще с нее ни разу денег не брал.
«Может, это любовь?» – криво ухмыльнулся он.
Ленка на класс младше его. Такая, едрена вошь, королева!
Была.
Сашка, как привидение, не замечала. А он так старался! Полгода, еще до дури, ей все домашки делал по математике. Она эти знаки внимания принимала, но не более. Другая среда.
Правда, надо отдать ей должное, никогда не выделывалась в общении. Просто не видела никаких «совместных проектов», вот и все.
Сашок тоже увидел их не сразу. А только после того, как Веник приобщил его к «маковым слезам», будь он проклят на том свете.
Всего-то несколько раз попробовала Ленка и в очередную «жажду» сама пришла к нему домой, не погнушавшись рабоче-крестьянской пятиэтажной «панелькой». Едва дождалась ухода его мамаши на работу и – умная, ничего не скажешь, – сама разделась, попросив только – побыстрее, потому что ждать уже невмоготу.
Она ему и сейчас нравилась. Но он понимал, что будет с ней через год. И через три, если доживет. Иногда, после исполнения его желаний, когда она одевалась, у Сашка начиналось что-то даже похожее на угрызения совести. Но быстро проходило: он что, силой ее колоться заставил? Сама захотела.
– Что в печали? – спросил он пассию. А в ответ услышал неожиданное:
– Господи, как же я тебя ненавижу!
Она не собиралась этого произносить. Просто вырвалось то, что думала.
– Что-о-о? – возмутился Сашок. – Тогда до свидания.
Ленка стояла, не уходила. Тонкими, без украшений, пальцами теребила синенький, под цвет глаз, газовый платок. Еще красивая, без героиновой тени. Сашок почувствовал, как в нем поднимается желание. Говорят, героин рано или поздно его убивает. Ну так надо торопиться.
– До свидания! – повторил «толкач».
– Дай, пожалуйста, – тихо попросила она.
– Через час у меня на квартире, – бросил он, отворачиваясь.
Девушка, понурив голову, пошла прочь. Этот час для нее будет очень длинным.
Такие моменты, конечно, напрягали. Вот же зараза! Сегодня он будет с ней пожестче. Ненавидит, видите ли! Ненавидишь – не проси. И не давай, кстати. Сегодня он точно с ней оторвется. Отработает по полной, тварь!
Нет, жизнь все-таки неплоха. Не так уж и страшно быть наркоманом, если у тебя в тумбочке всегда есть запас кайфа. Страшно, когда нет. А когда есть – очень даже терпимо.
А что касается зависимости, то, в конце концов, люди три раза в день едят. И попробуй пару раз пропусти! Тоже такая ломка будет! Нет, если жить с умом, то и на героине можно жить неплохо. А ум у Сашка есть, не зря на олимпиадах побеждал.
Однако надо бы и поработать, сам себя остановил «толкач». А то начнешь, как Димка, у поставщика на укол выпрашивать. И ведь не дадут! И правильно сделают: это – бизнес.
Вот очередной страдалец спешит. У этого, как правило, с деньгами порядок. Папа с мамой в Англии, бабки делают. А сыну деньги регулярно шлют, и немалые. Хороший клиент.
Только почему-то не один. С парнем незнакомым. Нет, торговли сегодня точно не будет.
– Привет, Сашок! – заискивающе здоровается Никита.
– Здорово! – неласково отвечает «толкач». Типа – зачем приперся с чужим человеком?
– Это мой друг! – представляет его Никита. – Марат.
– Ну и что? – не отвечает взаимностью Сашок.
– Зачем злишься? – вкрадчиво спрашивает Марат. – Не чужой же подошел.
– Чужой, – не соглашается Сашок.
– Нет, – мягко поправляет незнакомец. – Был бы чужой – скрутил бы тебе руки и нашел бы что-нибудь в карманах.
– Для личного потребления, – осипшим голосом отозвался Сашок, представивший вовсе не фантастическую картину. – Ненаказуемо.
– Для личного – да, – легко согласился Марат. – А если тебе еще три по столько положат?
– Чего ты хочешь? – не выдержал Сашок. – Тут все прикрыто!
– Не боись, – улыбнулся гость. – Я не мент. Я – покупатель, правда, Никита?
– Правда, – расплылся Никита. – Мы сегодня у тебя все заберем.
– Контрольная закупка? – не поддержал общей радости Сашок.
– Слушай, кончай ваньку валять, – начал злиться Марат. – Мне нужна небольшая заначка для хорошего человека. Серьезного человека, понял? Если что разбодяженное попадется – вот тогда бойся. А до этого не трясись.
– У меня – качество, – сразу въехав и успокоившись, затараторил Сашок. Ему такие пару раз попадались. У серьезных людей, как правило, свои поставщики, но иногда они – а точнее, их шестерки – пользовались услугами мелких «толкачей». Случаи были нечастыми, но очень Сашку нравились. Причем по двум причинам сразу.
Первая – эти люди брали помногу (по его мелким меркам) и обычно не скупились. Вторая – они самим своим существованием как бы доказывали ему, что можно сидеть на героине и быть при этом сильным и богатым.
А с Никитой все ясно: Марат, наверняка заезжий гость, вычислив местного «нарика», предложил тому комиссионные в виде порошка за вывод на надежный источник.
– Сколько тебе надо? – наконец пересилил осторожность Сашок.
– Не так много. Главное, чтобы чистый. Нужно сделать запас дней на пять-семь. У тебя с собой есть?
– Это смотря какие дозы, – ухмыльнулся «толкач», объявляя количество и цену.
– Еще столько же завтра донесешь, – сказал Марат и, не торгуясь, отсчитал названную Сашком сумму.
– Могу и сегодня, – успокоившись и слегка охмелев от легких денег, сам предложил Сашок.
– Это даже лучше, – согласился Марат. – Меньше колготни. Вон моя машина, – показал он.
Из-за угла действительно выехала белая ухоженная «Волга» с тонированными стеклами и не московскими номерами. Но теперь Сашок не боялся. Он уже понял, с кем имеет дело – не первый день в бизнесе. Какой-нибудь «авторитет», а то и вор в законе, приехал в столицу и по некоей дурацкой причине остался без ширева.
Что ж, на то и Сашок, чтобы удовлетворять запросы платежеспособных потребителей.
Марат отдал один пакетик «комиссионных» Никите, и тот, осчастливленный, пошел своей дорогой.
«Халява всех радует, независимо от благосостояния», – недобро подумал о нем «толкач», залезая в машину.
За рулем сидел еще один малый, кавказец. Но теперь Сашок не дрейфил: из-за такого количества «деловые» его точно убивать не станут. Это не мальчишки с «горящими трубами».
– Через два светофора налево, – сказал Сашок, обращаясь к водителю.
Но ответа не услышал, потому что получил полновесный удар по голове металлической трубой, обернутой тканью.
Ударил Марат, с самого начала усевшийся сзади.
Глава 4
Подмосковье, 15 июля
Зотов и Береславский: притирка
Мне 51 год, я вешу 96 килограммов при росте 1 метр 82 сантиметра. Что, впрочем, не мешает Михаилу Георгиевичу Зотову – так меня обычно зовут – в свободное от профессиональной деятельности время бегать по утрам пять километров или – в соответствующий период года – преодолевать «пятнашку» на лыжах.
Я не зря заметил, что Михаилом Георгиевичем меня зовут обычно. Потому что сейчас меня, вольготно разлегшегося на заднем сиденье, зовут Док. Это придумал лысый мужик, скрючившийся за рулем нашей «Нивы», – сам я за всю сознательную жизнь ни разу к рулю не прикасался.
Ну и ладно, придумал и придумал. Ничего страшного, поскольку эти парни меня в некотором роде приобрели. Нужен был им доктор – пожалуйста. Я готов. Ваши баксы – мои руки. И можете называть меня Доком или даже Шмоком – мне наплевать.
Кстати, в прошлом походе – правда, не на «Нивах», а на лодках и не за романтикой, а нажраться – мои тогдашние наниматели звали меня Градусником. Так что уж лучше Док, я не в обиде.
Сейчас мы проезжаем Ногинск, и мой мужик за рулем значительно повеселел. А утром был никакой. Никогда бы по его утреннему виду не предположил наличия у Ефима Аркадьевича Береславского – так его обычно зовут – хоть какого-нибудь количества романтики.
Для краткости я буду звать его Пузо. Или Лысый. Еще не решил. Он мне вслух – Док, а я ему про себя – Пузо.
Кстати, он – единственный из компашки, кому хорошо перевалило за сорок. Остальные гораздо моложе и, по всей видимости, гораздо богаче. Из медпомощи остальным, если только, даст бог, обойдемся без ДТП, могут понадобиться лишь презервативы – но это уже пусть сами покупают. В моей же аптечке – болеутоляющие, витамины, противошоковые препараты. Перечислять долго, я к таким вылазкам подхожу основательно. Даже клизма имеется. А что, неплохой агрегат в умелых руках. Пузу, вполне возможно, и понадобится – цвет лица у него не юношеский.
Поутру он меня вообще напугал: по его виду можно было предположить, что он только что похоронил любимую кошку. Я даже подумал, что чувак – депрессивный, у них по утрам бывает сброс настроения. Однако уже через час Пузо повеселел, а когда закрутил баранкой, так и совсем пришел в норму.
Он старательно рулит – мальчики гонят конкретно, только столбики километровые мелькают, – а меня пробивает поржать. Я присутствовал на всех их собраниях и посвящен в большинство походных тайн. Один из секретов – особый гидроусилитель руля нашей «Нивы», установленный, разумеется, по спецзаказу.
Дело в том, что Ефим Аркадьевич отказывался ехать на «Нивах», потому что боялся перетрудиться, крутя баранку. И остальные парни сговорились – я сам и присоветовал – представить дело так, что из особого уважения к Ефиму Аркадьевичу – и только для него, любимого, – ему поставили на машину электроусилитель руля. Риска тут никакого, поскольку он сам сознавался, что за последние 15 лет ни разу ни одной машине под капот не заглядывал.
Так что сейчас г-н Береславский искренне убежден, что управляет особой, ну совершенно специальной «Нивой-2131Э». То есть – с электроусилителем. И это обстоятельство постоянно веселит трудящихся рекламного фронта.
Машинка едет, мотор гудит, а меня, как нормального пожилого человека, тянет маленько пофилософствовать.
И куда все катится? Я – хирург высшей квалификации. Могу все. Ну, почти все. И получаю за месяц рублевый эквивалент 250 американских баксов. Если бы не это, хрен бы меня здесь видели. Раздавать по утрам витамины смогла бы и медсестра. Или тот же Пузо. Хотя по его утреннему состоянию ему было бы органичнее раздавать гражданам мышьяк.
К чему придем?
А ведь я работал серьезно. На тех же станциях СП. Если кто не знает – Северный полюс. Год в одиночку, в смысле медицины. Когда сам попал в катастрофу, сам себя и лечил.
Ух, этот полет никогда не забуду.
Подваливает ко мне Леха Воскобойников, наш шеф-пилот – всего их было двое и еще два штурмана, – и говорит: «Хочешь, я покажу тебе экстрим?»
Вместо экстрима он употребил другое слово, но смысл тот же.
Я не хотел экстрима с Лехой Воскобойниковым, потому что никогда не видел его таким пьяным. Но отказываться по молодости счел неудобным.
Экстрим, как выяснилось, заключался в том, что Леха набирал на нашем бело-голубом «Ми-2» изрядную высоту, а затем выключал двигатели. Не насовсем, конечно, а лишь до того момента, когда мне казалось, что еще миг – и я обгажусь.
После чего движки взревывали, машину подхватывало, и она, почти коснувшись пузом искрящегося под солнцем льда, снова взмывала вверх.
Он повторил этот маневр трижды, и на третий раз я почти привык.
Оказалось, зря.
Потому что железная шайтан-птица задела-таки брюхом лед.
Дальше я ничего не помню. Ребята рассказывали, что машина взорвалась мгновенно – баки-то полные. Леху не нашли вообще, не считая отдельных шматков, годных разве что для ДНК-экспертизы. Меня нашли сразу, метрах в тридцати от полыхавшего «мишки». Я лежал на животе, и у меня горела спина.
Сначала, видимо, горела телогрейка и все, что под ней было надето. Но потом уже и спина.
Ну и что?
Лежал себе в собственном «номере» – он же медпункт станции – и сам себе оказывал медпомощь. Все равно больше врачей не было и в ближайшие десять месяцев не ожидалось. Братья по разуму держали большое зеркало, чтобы я видел операционное поле, и по моей просьбе производили несложные манипуляции, отделяя куски негодной плоти и по возможности оставляя годную.
Все зажило как на собаке, не считая неприличных для хирурга моего класса шрамов. Но попробуй займись-ка эстетической хирургией на собственной спине!
Ошметки, оставшиеся от Лехи Воскобойникова, ребята захоронили во льду рядом со станцией – теперь его биоматериал сохранится хоть до второго пришествия. А я, еще в бинтах, старательно подписал все бумаги, подготовленные начальником станции и аварийной комиссией, собранной из наших же парней.
Ее выводы гласили: пилот 1-го класса Алексей Викторович Воскобойников героически погиб, совершая облет ледового поля на предмет обнаружения опасных для жизни дрейфующей полярной станции трещин. Типа – спасая нас всех.
Бумаги я подписал с чистой душой и на ясном глазу.
Во-первых, чем я отличался от Лехи, согласившись на просмотр экстрима?
Во-вторых, Леха, конечно, м…к, оставивший станцию без второй «вертушки» и чуть было не оставивший ее же без единственного врача. Но его жена и двое детишек уж точно ни в чем не виноваты.
А если б в бумагах была написана правда, то прежде всего пострадали бы именно они, лишившись приличной пенсии. Ну и нам всем пришлось бы полжизни потом по инстанциям отписываться.
Так кому нужна такая правда?
Вот и остался Леха Воскобойников в истории летчиком – героем полярной авиации.
А если уж до конца – он им и был. Тысячи жизней спас и не один летательный аппарат. И всего лишь разик лоханулся.
Так что пусть арктический лед ему будет пухом.
…Я в кайф закурил сигаретку и немедленно услыхал:
– Док, вылетишь за борт вместе с дымом.
– А чего, нельзя?
– Это вагон для некурящих. Если надо – будем останавливаться.
– Ты что, идейный борец за здоровье нации? – озлился я, учуяв очередное покушение на свою самоидентификацию – есть такой термин у психологов и психиатров.
– Нет, – спокойно объяснил Береславский. – Просто я легко переношу запах бензина и запах курева. Но – только отдельно. А вместе – тошню. Причем завтрак был обильный.
Убедил, ничего не скажешь. Я загасил цигарку и, открыв враз засвиставшее окошко, выкинул царский бычок за борт.
Зла уже не было. Честно сказал, вот и все. Хуже было бы, если б без предупреждения обгадил салон.
Кстати, я вспомнил, что он уже говорил о запрете на курение в его авто, а у меня был выбор – машин-то в походном порядке пять.
К тому же я с ним уже катался. «Нивы», говорят, были получены три дня назад, и мы вчера поучаствовали в их обкатке перед протяжкой. Гоняли вокруг Москвы по Кольцевой, девять полных кругов, чтобы набрать необходимую тысячу километров. Машины уже были в боевом раскрасе, с заметной надписью «Москва – Владивосток».
Мне даже понравилась его шутка, когда на очередном круге Береславский тормознул около поста ГАИ и спросил у прибалдевшего мента – мы уже раз пять мимо проезжали, – не подскажет ли тот, в которой стороне Владивосток?
Причем спросил классно: абсолютно серьезно и строго, как большой начальник. Мы просто укатывались с парнями, когда гаишник начал путано объяснять.
Нет, ничего. Думаю, найдем с ним общий язык. Да с врачами никто особо и не выпендривается.
– Док, ты там не заснул? – прервал ход моих мыслей Пузо.
– Нет, а что? – поинтересовался я сзади.
– Да так, – неопределенно хмыкнул он. – Не люблю, когда сзади затихают.
– Душили, что ли? – резонно предположил я.
– Пытались, – неожиданно для меня ответил Береславский.
– Не-а, – успокоил я мужика. – Я не по этим делам. Хирурги все больше режут.
– И это было, – спокойно заявил мой водила и работодатель.
Вот тебе раз! Пузо, похоже, оказался не таким ясным для понимания. Если, конечно, не привирает.
– А чего тебя-то в эти дела повело?
– Таксерил четыре года.
– Ты? Таксерил?!
– А ты думал, я с детства на джипе ездил? – откровенно заржал Береславский. – Ни фига! Восемь часов в НИИ, два – дома с диссером и полночи – в бомбилах. На убитом «жигуле» с дырочкой в правом боку. Как в песне. Семья-то кушать хочет.
– А я думал, ты папин сын, – невпопад ляпнул я.
– Точно не теткин, – жизнерадостно согласился Ефим. – Хочешь, скажу, о чем ты на самом деле там думал?
– Ну? – Этот мужик начинал внушать мне некие опасения.
– Что эти суки толстые купили тебя, такого умного и такого гордого, но ты хоть и продался, однако не душой, а лишь гораздо менее важными частями тела.
– Ну… ты… едрен корень… – только и удалось мне вымолвить – уж слишком внезапным было нападение.
– И не вздумай называть меня Пузом, – добил-таки этот колдун от рекламы.
Я минут пять не мог прийти в нормальное состояние духа. Наконец собрался с мыслями и спросил:
– А почему ты решил, что я буду называть тебя Пузом?
– По недостатку воображения. Не Пузом, так Лысым. Я этого не люблю. Да ты не парься, Док, все в порядке. Ты тут вполне ко двору, особенно если не будешь представлять себя разорившимся герцогом. И мы с тобой еще выпьем по пол-литра кока-колы.
– Чего-о-о? – Тут я действительно охренел.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?